Наконец-то прибыл к нам и Гамалий. Приехали они вдвоем с Метельником на ту же грабовую просеку. Мы умышленно долго к ним не выходили, присматривались издалека, как они себя поведут, — а вдруг какой-то спересердие оговорится неосторожным словом или еще как-то выдаст себя. Мы испытывали их терпение часа два.

Гости нервно выглядели нас на просеке и уже хотели ехать прочь, аж здесь из леса выкатился на гнедий Ларион Загородний со своим адъютантом Тимошем Компанейцем и еще одним казаком: извините, господа, вышла досадная заминка, извинился Загородний и повел улыбчивыми глазами на тучного человьягу, значительно строже сотника Заверюху, даже сердитого, может, из-за того, что заставли его топтаться на просеке едва не до вечера.

А Метель молвил примирительно:

— Будьте знакомы, господа: полковник Гамалий — атаман Загородний.

Ларион, долго не разболтая, повёл их в сторону села Водяного.

На одной из лужаек простелил на земле кавказскую бурку: прошу садиться, господа, в ногах правды нет, и только тогда где-то из-за чагарей, шевелившихся тенями, выплыл Голик-Железняк, с другой стороны вынырнул Гупало, а я вообще не явился: одно, что чувствовал себя ещё поганенько, а второе — пусть не думают, что все мы сразу затанцуем под их дудку. Надо еще присмотреться.

Гамалий, разумеется, испытывал недоверие, чувствовал и даже одобрял — а как же иначе? — потому, будто между прочим, достал где-то из пазухи журнал «Сын Украины»[39] и подал Загороднему.

— Бросьте одним глазом, господин атаман. Не воспримите за хвастливость, показываю для более близкого знакомства.

Загородний развернул времениописание и тут же увидел на фото улыбающееся лицо Гамалия, который как бы спрашивал у него: ну как?

Под фотоснимком отмечалось, что полковник генштаба Гамалий был недавно назначен новым командующим повстанческими войсками Южной Украины.

Увидев, что снимок произвёл впечатление на атамана, Гамалий добавил:

— Тютюнник настаивал, чтобы, фотографируясь, я нацепил Железного креста[40]. Но я не люблю этого. Не в наградах доблесть. Разве нет, господин атаман?

— Не в наградах, — согласился Загородний, передавая журнал Гупалу.

— А в чем? — Гамалий с интересом смотрел атаману в глаза. — В чем же она?

— Самая высокая доблесть — это умереть в бою, — сказал Загородний.

— Браво, атаман! Но мы должны выжить и принести на саблях победу своему краю. — Гамалий бросил глазом на Гупала и Голика-Железняка: а как им «Сын Украины»?

— Черный Ворон опаздывает? — спросил он.

— Нет, его не будет, — сказал Загородний.

— Как это не будет?

— Ворон ранен.

— Так тяжело, что не смог явиться на нашу встречу?

— Он потерял много крови.

— Вон как, — спохмурнел Гамалий. — Вижу, господин атаман, вы не очень спешите выполнять приказы штаба. Продолжаете воевать, как и раньше, а в Цыбулево устроили настоящую разную.

— Как я мог выполнять приказы человека, которого в глаза не видел? — удивился Загородний.

— Неужели вы не понимаете, что из-за таких отдельных подвигов можно затерять общее дело? По всей Украине пятый год царит разгардияш и атаманский беспредел, погубивший не одно хорошее намерение. Все соглашаются, что дальше так работать нельзя, но снова и снова берутся за старое. Поймите же, наконец кто вы. Стоит ли рисковать жизнью, чтобы убить десяток-другой большевиков? Сейчас надо усыпить их бдительность.

— По крайней мере, я воюю гораздо честнее, чем они, — сказал Загородний. — Почему меня называют бандитом, если я дерусь с ними открыто, в бою? А чекисты, знаете, до чего додумались? Они раздали всем лесникам ядовитый порошок и под угрозой смерти велели подсыпать мне в пищу. Не верите? Спросите у Николая Сильвестрова. Так кто же тогда из нас бандит?

— Это понятно, — кивнул Гамалий. — Но я не о том. Уже в ближайшее время, считайте, в сентябре, мы с вами начинаем дело, где недопустима никакая самодеятельность. Надо покончить с разгулом атаманчиков и всех подчинить единому центру. Нужно взять на учет все наши силы, каждого лешего. Отряды объединить их в полки и дивизии, закрепив за ними районы влияния. Пора наконец разогнать криминальщиков, которые присосались к нашему движению, а непокорных уничтожить. До чего дошло! Некоторые атаманы даже держат возле себя полюбовниц.

— Вы преувеличиваете, — возразил Загородний. — Да, в отрядах порой бывают женщины, но они добросовестно делают свою работу. В Холодном Яру я встречал казачку Досю Апилат, то она стоила трех мужчин.

— Я категорически против, чтобы брать женщин к труду, — повысил голос Гамалий. — Пятилетний опыт убедил меня, старого партизана, что самые большие наши провалы случались из-за женщин.

— То, может, вы нам запретите и… тот? — почесал корешок своей сельди Денис Гупало.

— Нет, то, о чем вы говорите, разрешено и надо делать, — улыбнулся Гамалий. — Но на своем месте. А допускать к делам можно, как исключение, только тех женщин, что доказали свою определенность в течение прошлых лет. Это в основном жены или сестры. Да даже их не стоит посвящать в наши планы, а использовать только в качестве связных. Вот прочитайте мой приказ, — он подал Загороднему листок в клетку, мелко списанный от руки.

Пробежав глазами вступление о важности исторического момента, Ларион зацепился за строгую оговорку: «Все, кто пойдет против интересов Края, а также атаманы, для которых собственный авторитет дороже дела, будут уничтожаться через террористические отделы».

Далее последовали распоряжения, которые прямо касались присутствующих атаманов:

«Командиром Первой конной Холодноярской дивизии назначаю атамана Загороднего. Дивизии обнять такие территории: Елисаветград, Новомиргород, Златополь, Шпола по железной дороге Бобринская, Медведевка до Днепра, Чигирин, Знаменка.

Атаману Загороднему взять под свою команду всех отдельных ватагов и казаков, действующих самочинно. В случае неподчинённости обезоружить и за неисполнение приказа строго наказывать вплоть до расстрела.

Атаман Голик-Зализняк назначается командиром Первого дивизиона бронепотяга Черноморской группы, а пока формировать 1-й полк конной дивизии.

Командиром 1-го полка назначается атаман Голик-Залезняк, 2-го полка — атаман Чёрный Ворон-Лебединский[41], 3-го полка — атаман Гупало. Названия полков придумать и сообщить ему в штаб группы.

Командующий Черноморской повстанческой группой генштаба полковник

Начальник штаба группы сотник

24 Августа 1922 года. Заполье».

Загородний дочитал приказ, и если бы не ота неотлучная смешинка в его глазах, то можно было бы сказать, что лицо его стало совсем серьезным. Он сразу хотел передать бумагу Голику-Зализняку, но Гамалий его остановил:

— Не надо! Каждый, кого это касается, получит персональный экземпляр. Каково ваше впечатление, господин Загородний?

— Все это хорошо. Но меня интересует дата начала восстания.

— Вы сами это определите на атаманском совете, — напомнил Гамалий.

— А когда рада? И где она состоится?

— Скоро. Конспиративное место ее проведения, мы планировали в Киеве.

— Ну, нет, — крутнул головой Загородний. — В Киев я не поеду! Думаю, что и большинство атаманов не согласятся суться в такой мир. Давайте что-то ближе.

— Тогда предлагайте сами. Черкассы, Звенигородка, Смела…

— Это другое дело. Может, Звенигородка? — прикинул Загородний. — А чего, было бы неплохо. Там и Гонти-Лютому ближе, давненько его не видел.

— Думайте, — сказал Гамалий. — Все в ваших руках. На совет прибудут из-за границы Тютюнник, Гулый-Гуленко, представители нашего правительства.

Когда позже Загородний пересказывал этот разговор, что-то мне в нем не понравилось, но я не мог понять, что именно. Бывает же такое — вот оно крутится в голове, виляет хвостиком, не дает тебе покоя, а поймать его не можешь. В том разговоре все было логично, как и в приказах полковника Гамалия, поэтому я подумал, что, может, именно эта железная логика и настораживает —, когда все очень правильно, безупречно, тогда возникает сомнение.

Я сказал об этом Загороднему, да он только рассмеялся:

— Кажется, брат, и тут правда за Гамалием: мы с тобой извыкли от разумных приказов из-за границы, точно так же, как разучились кому-то подлежать.

— А если он скомандует уничтожить за непослушание меня? — спросил я. — Ты также подчинишься его приказу?

— Разве такое может быть? — Ларион как-то растерянно посмотрел на меня, и в его прищуренных глазах я впервые не увидел улыбки.