«Бандитский террор по прежнему свирепствует в районах, прилегающих к Холодному Яру, Черному и Чутовскому лесам, обстановка тут же напоминает времена расцвета повстанчества.

Кроме того, банды располагают более крупными потенциальными силами в виде подпольных организаций, повстанкомов и «таеминых сотен», которые усиленно готовы к всеобщему восстанию, что те по первому же сигналу влются в ряды действующих откомандиров.

Вновь отличается банда Чёрного Ворона; 11 Июня она совершила налет на торфяные работки у Ивановой гребли, что в 7 верстах северо-западное огорода Смелы, ограбила составы, после чего разбросала листовки с призывом «Бей коммунистов и кацапов!»

6 августа с бандитами состоялся бой летучего отряда 73 полка под командой начальника уездчастица Зоммера-Чарина, в результате которого убит сам комполка Зоммер-Чарин, погибли также три комвзвода, один политрук, двенадцать красноармейцев. Вобщее банды чувствуют себя слишком свободно, разъезжают по деревням и хуторам, как по своей вотчине. Крестьяне Сентовской волости с Куликовских хуторов рассекают, что к ним часто приводиться лесики, берут продукты, фураж, причем за всё взятое тут же платят с лихой. Денег в них полно всяких — советских, романовских, польских, петлюровских…

В последующее время банда Чёрного Ворона часто действует сосместно с бандой известного главаря Загороднего; обособленно держится от них атаман Гупало, который, одинако, затаился в Черном лёссу в нескольких верстах от станции Хировка, то в зоне, объявленной нами вне закона, где казнённый встрённый подлежит расстрелу на месте без каких-либо выяснённый. Следуэт выбратит внимание на этого коварного и, по всей видимости, опытного разбойника — эму около 35 лет[36], носит вызывающий полуаршинный сельдь, любит наизусть почитат перед бандитами стихи Шевченко.

Говорит о серёзных распрях пределу атаманами не приходиться, ибо есть сведения, что Черный Ворон опят ранен и отлеживается в логово своего собрата Гупала…

Полномочный представитель начштаба

П. п. начальника оперотдела

Верно: делопроизводитель

(Извлечение из информационной сводки Кременчугского штаба ЧОН от 20 августа 1922 года.)

Простелив на траве свою «выходную» бекешу, Чёрный Ворон лежал в холодку край небольшой поляны, поджидал, пока парни приведут «дорогого гостя», и пытался что-то кружить левицей в потертой записной книжке. Никакого лешего не получалось, ему саблю легче было держать в левой руке, чем этого недогрызенного оливчика, а десница пока совсем не слушалась — недавно пуля зацепила ее у локтя, прошла, слава Богу, мимо кости, однако разорвала вену и Ворон потерял столько крови, что напрочь подупал на силе.

Ранило его среди ночи: сперва они с Ларионом Загородним наскочили на красный залог в деревне Федвар, — узнали, что оккупанты раздали оружие местным мухоморам[37], лишь бы те боролись с бандитами, таковых «смельчаков» оказалось три десятка, и они, пришелепки, средь бела дня открыли по лешим беспорядочную стрельбу, так что пришлось предоставлять чертей, забрать на тачанки их дармовое оружие, а Вовкулака ещё и конфисковал красного знамени с длиннющей надписью-покручем: «Пятый Всеукраинский съезд Советов рабоче-крестьянских и красно-казачьих депутатов». Ободренные трофеем, налетели ещё и на Дмитровку, однако неожиданно натолкнулись на кавалерию 75-го полка и вынуждены были дать тягу назад. Спасла их ночь, но не всех.

Погиб Матвей Момот, самый старший из трех мурзинских братьев. Двое младших долго несли его на руках, «чтобы не так болело», но Матвею уже было все равно.

Ворона укусило за локоть. Думал, да, обычная царапина, и не считался с ней, доколе не почувствовал, что кровь из рукава цебенит ручьем, а тьма в глазах совсем не та, что бывает ночью. Стыд сказать, но он потерял сознание и не видел, кто его подхватил и положил на тачанку, как доставили в лагерь Гупала, куда потом привезли аж из Знаменки врача с завязанными глазами, здорового, похожего на ветеринара человьягу, который, однократно, заштуковал Ворону разорванную вену так, что «не бойся, рука не всохнет», но не всохшая рука и тому казаку, который вновь завязал врачу глаза и повез его на Знаменку, как слепого крота.

Теперь Ворон отлеживался в лагере Гупала, понемногу набирался сил и злился на Волкулаке, который то и делал, что приставал к нему с едой, «помечной от бескровия», приносил ему то сыр, то масло, то сырые яйца, а это припёр ворок моркови, и Ворон не выдержал, сказал, чтобы отнял эту городину прочь, потому что он не заяц и кровь у него также не заячья, так что отдай эту лакомину Ходе, тот перешагнет ее — только хлопнет, сказал Ворон, а себе оставил корочко хлеба и кувшин молока, который теперь стоял возле него в холодку под кустом.

Тем временем Гупало, Загородний и Голик-Зализняк поехали на встречу с Метелью, которого потом приведут в лагерь. Сам Гамалий наведается к ним через несколько дней, так как теперь имеет пристальное дело — Ялысей Лютый пригласил его на совет с атаманами Криворожья.

* * *

И снова три десятка казаков замаскировались в грабовом лесу, а трое атаманов двинулись к просеке. К ней было уже палкой бросить, когда гнедая Загороднего ни село ни упало споткнулась.

— Денис, — натянул повод Загородний, — езжай вперед, а мы за тобой.

— Чего так? — не понял Гупало.

— Лошади идут не в ногу, — ответил Загородней и взглянул на Голика-Железняка. — Ты как?

— Как перед первой случкой, костиль ему в гузно, — признался Мефодь.

— Вперед то и вперед, — Гупало коснул лошадь острогами.

Подъезжая к просеке, он заметил знакомого всадника, облеченного, как продотрядок, и тот тоже сдача опознал Гупаловой сельди, так как тут же двинулся навстречу. Они поручкались, Метель спросил, почему Гупало сам, а потом все понял: обзорность — иметь безопасности.

Надьехали Загородний с Голиком, но подавать руку не спешили, откровенно прощупывали незнакомца подозрительными взглядами, намеренно не сдерживали лошадей, гарцуя вокруг Метели, а тот восторженно поглядывал на атаманов, от чего его удивленное лицо вытягивалось еще больше. В конце концов он достал с полы надёжно спрятанную полотнянку и подал Загороднему: вид главного повстанческого штаба за подписью Тютюнника подтверждал, что он, сотник Метельщика, является начальником штаба Черноморской повстанческой группы. Загородний знал и Юрка Тютюнника, и его закарлюченная подпись, о чем не преминул напомнить вслух, подавая полотнянку еще и Голику-Железняку — мол, на, пощупай, это тебе не какой-то костиль.

— Ну что, не фальшивая? — удовлетворенно спросил Метель, но Загородний ответил по-своему — тоже вопросом:

— Не страшно было ехать с таким документом зоной, объявленной вне закона?

— Здесь нет никого страшнее вас, господин атаман, — сказал Вьюга, и Ларион наконец-то улыбнулся в свою черную бороду.

— Тогда гайда в лагерь! Поговорим как полагается.

Гупала немного задело то, что Загородний (пусть даже на правах главного атамана) ведёт себя здесь, в Гупалово гнездовище, как у себя дома, зовёт гостя туда, куда имеет право пригласить только хозяин. Однако Денис смолчал, развернулся и первым пустил коня по тем тропам, которых здесь никто не знал так, как он.

Поехали по лесу, который даже в этот ясный августовский день все темнел, перепинял дорогу чащами, чагарями, а однако казалось, что он, этот дикий пралес, исподволь оживает, шевелится человеческими тенями, что здесь из-за каждого дерева, из-за малейшего кустика на них смотрят чьи-то зоркие глаза.

Вскоре Метель заметил человеческие фигуры, которые исподволь всплывали между деревьев, выкрикивали из кустарников и с интересом смотрели на атаманов, сопровождавших к лагерю, очевидно, непростого гостя.

Они подъехали к полянке, край которой лежал на прослеженной бекеше Черный Ворон, — его правая рука была на перевязи, рядом на траве лежали карабин, револьвер, записная книжка, стоял кувшин с молоком. Метель поздоровался к нему, Ворон вайловато встал, задел того кувшина, и белое молоко потекло на черную бекешу. Когда Метель соскочил с коня и протянул ему руку, Ворон вместо пожать её опять-таки как-то неуклюже обнял гостя левицей.

— Я о вас слышал давно, — сказал Метель. — Рад знакомству. Сильно укусило? — показал глазами на перевязанную руку.

— Я стреляю и с левой. Вот только писать не умею.

— Ну, писак и болтунов у нас хватает. Главное, чтобы было кому стрелять.

И вот кто-кто, а Метель умел говорить, — все они, кто приходил из-за границы, говорили, как шелком шили, будто брали там специальную выучку из ораторского искусства. Когда Загородний приказал созвать старшин и в круг стало ещё десять человек, Метель произнёс длинную речь, которая, однако, никого не раздражала, ибо всем им, как до того Денису Гупалу, казалось (да оно же так и было), что это они сами произносят его устами: о растерзанном крае, о бессознательных хохлах, сующих шеи в московское иго, о мольбе матери Украины всем объединиться и стеной встать против чумы; и т. п подоспело время всеобщего восстания, говорил Метель, и не заграница примет дату, когда ему вздумается, это, господа, решите вы сами на совете атаманов, поэтому прошу вас осознать, какая исполинская ответственность ложится на ваши плечи; мы, говорил Метель, должны быть готовы к решительным изменениям в методах нашего труда, должны перегруппироваться, чтобы каждый четко знал свой район, свое место ответственности, чтобы мы с вами, господа, действовали по четко выработанному плану, а не бродили по лесам где кому вздумается…

Слова словами, но Метель перешёл и к делу — каждому атаману дал шифр под кодовым названием «Завет», чтобы передавать тайную информацию, вручил также по несколько письменных приказов командующего Черноморской повстанческой группой, а после того пожелал выслушать и самих атаманов.

Но что тут ты скажешь? Двух мнений быть не могло, надо работать, только давайте, господин сотник, как можно скорее встретимся с полковником Гамалием и определим дату совещания атаманов.

— В эти дни и встретимся, — пообещал Метель. — А вы, господин Черный Ворон, вижу, чем-то недовольны?

— Да как вам сказать, — спроквола молвил атаман. — Штабовые группы я, конечно, подчинюсь и приказы буду его выполнять. Но с одним условием: пока не будет на то видимой нужды, никаких перегруппировок и переходов на отдаленные места я делать не буду. Буду работать на линии Знаменка — Холодный Яр — Елисаветград — Лебедин… Здесь меня знают так же, как Загороднего, Железняка, Гупала, из-за того всегда можно надеяться на поддержку крестьян. А дальше посмотрим.

— Слушно, — согласился вьюга и обратился к Загороднему: — А сколько вы можете выставить сабель — сегодня и в случае восстания?

— Трудно сказать, — ответил Загородний. — Это зависит от того, какой огонь разгорится. Если к небу, то выйдут десятки тысяч, а если только по команде, то мы с Черным Вороном, Гупалом и Железняком выставим добрую тысячу. Это в отсутствие атаманов Приймака, Свища, Орла-Курки и некоторых других отрядов.

— Для начала неплохо, — сказал Вьюга. — Вижу, вы здесь зря не отсиживались. Я доложу полковнику Гамалию о нашей встрече, а в следующий раз мы приедем вдвоем.

— Приезжайте послезавтра, как раз будет Спаса, — посоветовал Гупало. — Встретимся по-казацки.

— А вы здесь еще и не забываете праздников?

— Если мы забудем о Спас — Спас забудет о нас, — сказал Черный Ворон.

— Славно. Только, к сожалению, послезавтра не получится.

— Тогда присядем на дорогу, — предложил Гупало. — Ребята принесли арбузов и доброй калгановки, выпьем по чарупине.

— Разве что по одной на лошадь. Сами же говорите, какая у вас тут зона.

Они как стояли кругом, то так и сели на землю, а в Гупаловых руках уже уродился зелёный четырёхгранный штоф, и к середине травяной скатерки покатились зеленошкурые ранние арбузчики, помидоры, печёный картофель…

После того, как чарупина прошла по кругу, до сих пор молчаливого Голика-Железняка утащило на болтовню, и он, достав из кармана фотокарточку миловидого мужчину во френче красного командира, протянул её Вьюге.

— А угадайте кто это?

— Брат? — пожал плечами сотник.

— Сват, костиль ему в гузно! — фыркнул Мефодь. — Командир красного полка, ещё свежий, только позавчера засолил.

— Ты смотри, — гмыкнул восторженно Вьюрок. — А по нему и не скажешь, что мертв! Это вы такие карточки коллекционируете?

— Нет, — сказал Мефодь, — девушкам дарю.

— Зачем?

— А да. Они потом пишут на обратной стороне таких картонок «Гани вот Вани» и пугают ими местных комнезамовцев, чтобы те к ним не приставали. Мол, видишь, какой у меня кавалер, попробуй хоть пальцем косни — без яиц зостанешься.

— Славно! — засмеялся Метель. — Получается, серьезный документ. Сам придумал или девушки подсказали?

— Сестры, — сказал Мефодь. — Пристали ко мне: если ты сидишь в лесу, то выдай нам хоть такие карточки, чтобы меньше к нам приставали. Я и выдал — старшей Сашуне карточку начальника гарнизона, а Зеньке, хотя она еще не выбились в девки, будет физиономия комполка.

— Славна! А это правда, — обернулся Вьюга к Загороднему, — что вы, господин атаман, недавно заквасили голову уездной чека?

— А вам что, карточка показать?

— Разве вы их тоже коллекционируете?

— Нет, карманов не хватит. Потому что и тот главный чекист был не сам, а с «таварищами». О, к слову! — вспомнил Загородний. — Вместо фотокарточки я нашел в его сумке бумаги, из которых вычитал, что в Гайсине в одной интересной местке спрятано немало золота.

— Немало — это сколько? — спросил Вьюга.

— Пять пудов! Надо как-то присмотреть в тот Гайсин, а? — Загородний посмотрел на Чёрного Ворона.

Тот так криво моргнул, что Ларион не разобрал: Ворон ли ему подтакнул — аякже, присмотрим, дал ли знак, чтобы он меньше патякал о гайсинском золоте.

Ларион притих, заслонив рот ломтиком арбуза.

— Все это, господа, хорошо и даже романтично, — сказал Метель. — Но с кровопролитием надо прекращать. Через мелкие вылазки можем затерять большое дело. Отныне, если хотите работать серьезно, то без разрешения штаба группы вы не должны идти ни на какие самочинные акции. Разве забыли, что есть приказ главного повстанческого штаба прекратить активные действия в новый сигнал из центра?

— Глупое, — сказал Загородний, выплевывая через нижнюю губу арбузные зерныши. — Глупый поп, глупая и его молитва.

— Почему же глупое? — спросил Метель.

— Потому что с нами никто не советовался.

— Здесь ваша правда, господин Загородний. Теперь все будет иначе, никто не пренебрег вашей мыслью. Еще раз говорю: все должны решать атаманы, взявшие на себя основную тяжесть борьбы. Но должен быть и единый руководящий центр. Так что немножечко потерпите со своим Гайсином и тем золотом. Давайте сначала проведем главный атаманский совет.

Ворон вновь подмигнул к Загороднему, но на этот раз Ларион понял его правильно: пусть себе всякий говорит что хочет, а нам делать свое.

Впрочем, атаманы знали, что Метель глупого не говорит, но ведь и гонор годилось держать. На самом деле сотник им понравился. Из-за границы впервые прибыл к ним свой муж. Когда он, попрощавшись со всеми за руку, подошёл к лошади, то не топтался около неё, целясь ногой в стремя, а вскочил так легко и ловко, что сомнения не было: по штабам такую кавалерийскую выправку не высидишь. Этот человек, видный из всего, и пороха обонял, и саблю щербил о вражеские черепа.

Загородний с Голиком-Железняком подались по своим тропам, а Чёрный Ворон зостался в лагере Гупала заживлять рану. Как та кривенькая уточка, которую бросила стая.

Тебе нужно радоваться, говорил он себе, лед тронулся, радий, а оно не радовалось; тебе нужно есть и набираться сил, говорил он себе, а оно не елось и не пилось — какая-то необъяснимая скука напоседала на Ворона, скука, которую он никогда не подпускал к себе так близко, потому что она, этот яд, хуже всякой усталости, хуже боли и болезни. То, чего он так ждал, было вот уже близко, но какое-то тяжелое предчувствие давило его к смертной тоске.

Ворон распростерся долиц, ища утешения в воспоминании о женщине, лежавшей когда-то на этой бекеше и оставившей запах своего тела — тела, которым даже мысленно так любо странствовать.

И вдруг он как будто бросился из дурманного сна — свёлся на локоть, сел и окликнул первого-лепшего казака:

— Послушай, братан, а позови-ка мне Вовкулаку!

— Это отого, что зубы не умещаются во рту? — спросил братец-гупаловец, который ещё хорошо не знал всех Вороновых казаков.

— А что — у вас тоже есть Вовкулака?

— Нет, у нас есть Волкодав, Волгура, Волчун… но у них зубы как зубы, не клыки.

— Найди мне того, что с клыками.

Через минуту-другую Вовкулака уже стоял перед Вороном.

— Я договорился с ребятами, чтобы принесли телячьей печени, это для крови… — спел он своей, но Ворон его перебил:

— Имею к тебе особое поручение.

Вурдалака жадно дернул ноздрями — давно не имел путной работы.

— Возьми еще двух парней и прочешите все места, все закапелки, где могут прятаться «дайоши». Расспросите по деревням, по хуторам…

— А зачем тебе, атаман, сдались эти отбросы?

— Слушай внимательно. Прощупайте все от Чутянского леса и, если будет надо, вплоть до Лебедина и Звенигородки. Мне нужен «дайош» с красным родимым пятном на полщёки. Думаю, что он здесь такой один. Когда найдешь, узнай, был ли он прошлым летом в Лебедине.

Вурдалака изо всех сил напряг мозги, чтобы порой чего-то не упустить. С таким чудесным загадыванием атаман к нему еще не обращался. Кортело кое-что переспросить, но Вовкулака почувствовал, что это не тот случай, где все ему нужно знать.

— Если он слоняется в наших краях, то найдем, — сказал он.

— Вовкулако, он мне, кровь из носу, нужен.

— Живой?

— Нет, мертв. Я не хочу, чтобы вы с ним заморачивались. Круг этого ублюдка должны крутиться как минимум еще два босяка. Этих тоже спровадь на тот свет.

— Убить — и все? — разочарованно спросил Вовкулака.

— Нет, — сказал Ворон. — Сделай то, что мы делаем с насильниками.

— Разумеется.

— Я на тебя надеюсь, Вовкулако. Зоденьте красноармейские формы, флага не бери, не дурий. Возьми Ходю, он больше тебя похож на «червонца». Кого еще ты хочешь?

— Если можно, то с нами пойдет Бегу.

— Хорошо, возьми этого хранцуза, — улыбнулся Ворон.

На самом деле Бижу был самым младшим из братиков Момотов, который очень любил это слово «бижу» — что не попросишь его, куда ни позовешь, куда ни пошлешь, у него на языке одно лиш «бегу!» А как начнет что-то рассказывать, то только так: бегу, говорит, к девушке, а она бежит мне навстречу, тогда забежали в кусты, а когда выбежали, то и ночь сбежала; ну, хорошо, ребята, я уже бегу, потому что треба бежать, а тогда прибегу и расскажу, куда мы еще бегали. Вот такой был этот Бегу — искренняя душа, прыткий, безотказный, а что уж легкий на ногу, то мог целый день идти пешка вровень с конницей.

— Если не найдете, через неделю возвращайтесь, — сказал Ворон. — Я уже возьму в руки саблю, и работы будет много.

— Найдем, — заверил Вовкулака. — Если он не потащил в свою Расей, то под землей найдем. Ну, я бегу? — он показал передние клыки, и Ворон понял, что Вовкулака шутит.

— С Богом.