И вот, наконец-то! Ждали-выглядели и все-таки деждались.
Это был еще не лозунг, но его время подоспело. Из-за границы прибыли два эмиссара Юрка Тютюнника, которые начали подготовку к всеобщему восстанию. Произошло это тогда, когда мы, как никогда, колебались, потерпали от переутомления, а то и острых споров.
Хотя летом 1922-го мы еще так давали коммуне, что из нее сыпались опилки. Чихвостили продотряды, чреобыкновку, милицию, чоновцев, сотрясали красные учреждения, колошматили всевозможных активистов, боявшихся нашего духа, десятой дорогой обходили леса, добачивая мстителя в каждом дереве и кустику. Порой казалось, что к нам вернулось рвение, по которому повстанчество горело в своем зачине; крестьяне вновь стали поглядывать в нашу сторону, ведь после длительного голода приближалась жатва, на которую оккупант уже разинул ненасытную пельку. Никому не хотелось отдавать своё, приобретённое тяжким трудом, и — причуда — Лариону Загороднему даже жиды начали подсоблять в Златополе, правда, просили атамана выдать им письменную благодарность с трёхзубовой печатью от высшего партизанского командования, на что Загородний спрашивал их со своей неизменной улыбкой: «А какого же вам ещё надо командование, выше меня самого?» — «Если бы ваша ласка, господин атаман, то от отого, сидящий в Тарнове», — говорили всезнающие жиды. «Хорошо, — соглашался Загородний, пряча кожаного мешочка с николаевками в карман чумарки. — Я передам генералу Тютюнникову, будет вам и благодарность, и печать. От самого Петлюры».
Однако, я же говорю, не все так гладко было в наших рядах: все знали, что послеуборочная пора лучшая для широкого выступления, да как его быть — каждый трактовал по-своему, атаманы колебались, какая тут тактика лепша. В том споре избили горшки Гупало и Загородний: Денис говорил, что надо временно затаиться и не трогать красных, лишь бы не подставлять крестьян под расправу, а Ларион, напротив, считал, что именно наступила пора духопелить продотряды и прочую красную сволочь.
И еще бы ничего, если бы ссорились только за то, как воевать, а то же Гупало сгорячу возьми да и ляпни в Загороднее:
— Тебе, Ларик, хорошо храбрость показывать, — трепнул он своей пиваршинной сельдью. — А у меня самих только братьев и сестер девятеро. И каждое ходит в заложниках.
Гупало пораз опомнился и прикусил язык. Ибо что ж тут доброго, как в прошлом году, именно на Ларионов день рождения, оккупанты сожгли его дом, отца Захара расстреляли на месте, а беременную жену и тестя замучили в Елисаветградской ЧК на допросах.
— Я тебе не Ларик! — одрезал Загородний. — Ларик на базаре свищиками торгует. — Он, как всегда, улыбался, но в той улыбке было столько печали, что лучше бы он гневался.
— Извините, господин атаман, — опустил глаза Гупало. — Извините, не подумал. Я же не от того, чтобы чавить красную мерзость. Но нужно делать так, чтобы это не окошилось на безвинных.
— А мы с тобой виноваты? — остро спросил Загородний.
— Мы вояки, знали, на что идем. А сейчас, пока все выяснится, я призываю к осмотрительности.
— Что выяснится? — ещё резче спросил Загородний.
— Положение за границей, — сказал Гупало.
— За какой границей?
— За тем, где наш главный повстанческий штаб.
— Срать я хотел на такую заграницу с высокого дерева! — скипел Загородний. — Ты до сих пор не втянул, кто мы для них? Одного не могу второпать: если Петлюра с Тютюнником уже не собирались возвращаться на Украину, то почему же они, такие умные, не передали свои полномочия кому-то другому? Неужели у них там не нашлось человека, способного руководить борьбой тут-то, в своем крае, а не давать указания из чужого болота? Я полагаю, это преступление! Преступление, за которое они должны ответить…
— Тпр-р-ру! — перебил его Гупало. — Мы далеко заехали.
— Это я далеко заехал? — и далее паленов Загородний. — Это я призвал вас к самороспуску? Или те, которые возили курвов в хвешенебельных вагонах? А может, и сейчас сидят с ними в запредельных ресторациях…
— Хватит вам, — вмешался я в спор. — Сперва наведим порядок между собой. Чтобы меньше ссориться, нам нужно подчинение одному атаману.
— Зачем? — удивился Гупало. — Сейчас придется действовать небольшими группами.
— Все'дно должны иметь единого свысочника, — сказал я. — Для дисциплины и согласования действий.
Что касается тактики борьбы, через которую завелись атаманы, то я всей душой был на стороне Лариона. Поэтому сразу сказал, что на время пребывания в Холодном Яру и Черном лесу подчиняюсь атаману Загороднему.
Гупало для годится немного покрутившим носом, почесал корешок сельди, да потом также вызвался подлежать Загороднему, даже если тот сейчас прикажет засолить на зиму сто бочек красноголовой капусты.
Тогда мы еще не знали, что в Елисаветград уже прибыли командующий Черноморской повстанческой группой, полковник Армии УНР Гамалий и его начальник штаба Вьюга — прибыли для организации всеобщего восстания и уже искали к нам кратчайших троп.
Законспирировавшись в Елисаветграде на частных квартирах, они без спешки, без суеты начали постепенное налаживание связей с местным подпольем, с надёжными, проверенными людьми, которые вывели бы их на атаманов Холодного Яра и Чёрного леса. Совпало так, что в первую очередь они вышли на Гупала. Денис имел доброго приятеля Николая Сильвестрова — сына лесника, который не раз становился в приключении повстанцам, и вот этот Сильвестров сказал Гупалу, что с ним хотят встретиться полковник Гамалий и сотник Вьюга.
Гупало согласился, но сам назначил день, час и место встречи — положение требовало студить и на холодную воду, потому что неизвестно еще кто там, откуда и с чем приехал. Гупало сказал, что будет жедать их в Черном лесу на такой-то грабовой просеке в семь вечера. Пусть Сильвестров сам проведёт их и покажет дорогу, — при этих словах Гупало положил руку на эфес кавалерийской шашки и так явственно посмотрел на своего приятеля, что тот понял: в случае провокации его голова покатится первой.
К вечеру Гупало спрятал в грабине двадцать казаков напоготовки (среди них были и его родные братья Иван и Степан), а сам в сопровождении двух охранников ровно в семь двинулся верхом на цибатом жеребцеве к просеке. Ещё не доехал до условленного места, как увидел трёх верхушек — Николая Сильвестрова и двух мужчин в красноармейском выряде. Гупало остановился, снял с плеча австрийского карабина (его телохранители Мартын Дорошко и Фёдор Момса сделали это ещё раньше) и, зря что узнал Николая, окликнул сердито:
— Кто такие? Спешиться и положить оружие на землю!
— Свои! — отозвался Николай. — Может, ты ещё прикажешь и нам самим заключаться?
— Положите оружие! Я кому сказал?
Когда приказ был выполнен, Гупало выехал на просеку и соскочил с лошади.
— Говорите, что хотели!
Прежде чем знакомиться, он достал из кармашка серебряных часов на простенькой цепочке, посмотрел, кивнул сам себе: мол, ага, приехали вовремя, потому что если бы опоздали, то никакой дурак вас бы здесь не ждал. Затем свел взгляд на незнакомцев: один из них, облеченный, как продотрядок, в грязнозелёную форму, смотрел на Гупала с таким искренним любопытством и восхищением, что ему стало неловко. Гость имел белое лицо (сразу видно, что не леший), слегка удлиненное, молбы удивленное, да одновременно внимательное и учтивое.
— Сотник Метель, — крепко пожал он Денису руку.
Гупало в ответ не назвался, лишь кивнул и перевёл взгляд на второго: ага, если то Метель, то, получается, вот перед ним и есть полковник Гамалий. Его лицо показалось Гупалу даже знакомым, и действительно — во втором госте Денис вдруг опознал… Ялисея Февраля, с которым в 20-м воевал в Степной дивизии Костя Голубого. Гупало знал, что теперь у Ялысея есть свой отряд, гуляет у Кривого Рога, однако отнюдь не надеялся увидеть его в роли полковника Гамалия.
— Нет-нет, Денис, я не командир Черноморской группы, — сказал Ялысей, увидев, как удивился Гупало. — Полковник Гамалий сегодня не смог приехать. А я сопровождаю сотника Метель, чтобы у тебя не было подозрений.
Такое объяснение не понравилось Гупалу. Хотя он хорошо знал Николая Сильвестрова и Ялисея Февраля, сполна не верил никому: люди сейчас скурвливаются на глазах и еще не так попадали в чекистские тенета. Ну, и опять-таки — договаривались так, а вышло иначе — вместо Гамалия приехал его заместитель Вьюга. Нет, это Денису было не до шмыги.
— Вижу, ты нам не рад, атаман, — сказал Февраль. — Неужели не доверяешь?
— Я не атаман, — набормосился Гупало.
— Как не атаман?
— Я теперь Гупало-Гарасько и только временно возглавляю отряд.
— Вон как! — Февраль удивленно посмотрел на Сильвестрова, мол, а это что за новость? Тот только пожал плечами. — А лошадь у тебя атаманская!
— Прикупил у начальника Знаменского гарнизона, — Гупало немного смягчился, вспомнив, как «покупал» жеребца.
— А самого начальника спровадил в небесную канцелярию? — весело спросил Лютый.
— Нет, там его не приняли. Отдал звериной на ужин.
— Молодец! А еще придуриваешься, что ты не атаман. Мы, Денис, пришли к тебе не леси точить. Наступил час, которого мы все не могли деждаться. Веди нас в отряд, сотник Вьюга имеет серьезный разговор.
— Действительно, — отозвался Метель, который до сих пор вежливо молчал. — Мы теряем время.
— Не суетитесь, — остудил его Гупало. — Вам нет куда спешить, потому что еще неизвестно, выпущу ли я вас из леса.
— Ваша осторожность заслуживает одобрения, — сказал Вьюга.
— А как иначе? Я вас не знаю, и вам не верю. Так что извиняйте.
— Разве вам друзья не объяснили?
— У меня нет друзей, — одрезал Гупало.
— Ну, это уже слишком! — спохмурнел Вьюга. — Либо мы едем в отряд, либо возвращаем голобли назад.
— Нет, сядем и поговорим здесь, — настоял Гупало. — Как имеете что сказать, то я послушаю. А как нет — тогда еще подумаю, в какую сторону вам поворачивать голобли.
Гупаловые охранники Мартын Дорошко и Федор Момса, которые сидели на лошадях, держа ружья наперевес, весело переморгнулись: вот это по-нашему!
Гупало кивнул им, чтобы зостались на месте, а сам увёл гостей в сторону, где они повседались на землю. Оказалось, что Метель все-таки имел что сказать, и вскоре атаман оттаял. Сотник все больше вызывал у него доверие, потому что говорил молбы устами самого Гупала, говорил о том, что давно у всех накипело на душе.
Говорил, что у нас есть последний шанс поднять восстание против московского оккупанта по всей Украине, но для этого нужно единство всех повстанческих и подпольных сил под одним проводом.
Наши вооруженные силы, которые теперь за границей, говорил вьюга, придут сюда большой мощи. Из-за Збруча выступит не менее тридцати тысяч солдат тремя группами: генерал Безручко поведет часть войска на Киев, генерал Удовиченко — на Одессу, Тютюнник во главе конницы отправится между двумя армиями на Холодный Яр и сделает его центром общего движения.
Но до того, говорил Метель, мы способны сами по себе поднять великое восстание, только для этого нужны послушание и дисциплина. Надо собрать все отряды в единый кулак, искоренить самочинение, немедленно провести съезд всех атаманов, согласовать действия и назначить дату своего общего выступления.
Услышав о съезде всех атаманов, Гупало вновь насторожился.
Дело, конечно, хорошо, но и непростое. Может, это подвох чекистов?
— С какими атаманами можете организовать нам встречу? — спросил Метель. — В следующий раз непременно будет и полковник Гамалий.
— А кто вас интересует?
— Загородний, Чёрный Ворон, Голик-Железняк…
— Я попытаюсь связаться с ними, — осторожно сказал Гупало.
— А на когда планировать встречу?
— Не ранее чем через неделю. Я дам знать через Николая.
За разговором Гупало не заметил, как смеркло, так что, когда Метель дал ему письменный приказ командующего Черноморской повстанческой группой (выведенный от руки на листе в клетку), он уже не мог его прочитать и сказал, что сделает это в лагере у костра.