Однажды ночью к ним снова прибился Черт — Веремеев адъютант, имевший круглое совиное лицо и такой же, как у совы, закандзюбленный нос. Он подошел к колыбели, слегка коснулся ее, заглянул на ребенка, аж неладное сделалось Ганнуси — не зурочит ли своим булькатым глазом? — потом достал кисет, в котором вместо табака звенели несколько золотых пятерок, потрусил им над колыбелью и положил около ребенка.

— Мальчик или девочка? — спросил Черт.

— Мальчик, — рассказала Аннушка.

— А как назвали?

— Отец назовет.

— Правильно, — согласился Черт.

Он сказал, что для того и пришел, лишь бы они не теряли надежду, и, выпив рюмку и подужинав, рассказал такую причудливую историю, что Аннушка с матерью не спали всю ночь. Начал, окаянный, над тем, что Веремия недавно расстреляли в черкасском допре, но постойте, мои дорогенькие, не падайте духом, потому что и здесь все вернулось наизнанку.

— У Веремия же были карманные часы на цепочке, помните? — спросил Черт, и Аннушка с матерью, ещё не зная, к чему он клонит, робко переглянулись и кивнули: был.

— Серебряный, — сказала Аннушка. — Веремий с ним ещё с тои войны пришёл и очень глядел, говорил, что эти часы приносят ему удачу.

— Что приносит, то приносит, — подтакнул Черт. — Я же вот к тому и веду, что в том часах спрятана какая-то сила.

— Он же непростой, — сказала Аннушка. — Там на крышечке надпись есть: «Веремиевы за отвагу».

— Да-да, за отвагу, — кивнул Черт закандзюбленым носом. — Веремий никогда не был хвастливым, а тут мне как-то прохватился, мол, еще как служил он в конно-пушечном дивизионе, наградил его этими серебряными часами сам полковник Алмазов. С тех пор, говорит, это мой оберег. Но я не о том. Я о силе его. Так вот как схватили Веремия и доставили к черкасскому допру, то бросили его в камеру вместе с вуркаганами.

А там один ловкий воришка умудрился своровать в него часов. Нет, лгу, — сам себя перебил Черт. — Веремий закметил, что тот вытащил у него волчок, но вместо того, чтобы оторвать краю руку краю, — вы же знаете, что Веремий это может, — придурился, что ничего не заметил и смолчал. А знаете чего?

Аннушка с матерью несмысловато смотрели на Черта, который своими глупыми переспросами тянул из них жилы.

— Нет? Не знаете? — радовался чему-нибудь Черт. — Тогда слушайте. Прошел какой-то там час, аж заходят в камеру конвойники. «Кто вздесь Веремий? — спрашивают. — На выход!» Все молчат. «Кто сдесь Веремий? Или вам шомполами уши прачистите?» Молчок.

Тогда Веремий подходит к вурке да и говорит: «Выходи, Веремию, потому что из-за тебя нам здесь всем достанется». Конвойники его поразу хап и — на допрос. Может, ворюга еще был бы как-то отврался, да нашли же у него тех именных часов, не захотели и слушать никаких одногодок, расстреляли. А Веремий за каким-то там вместе, как переводили их, бежал. За вурками не столько надзирают, сколько за политическими.

— Если бы сбежал, то отозвался бы, — тихо молвила мать.

— Э, по-вашему это так просто: взял да и отозвался. — Черт почесал своего закандзюбленого носа. — Не то время.

— И чего бы они приезжали к нам, если бы знали, что Веремия расстрелян? — спросила Аннушку.

— А что, снова приезжали? — удивился Черт.

— Дышать уже не дают, — сказала Аннушка. — Записали меня в ответчики[35].

— Слушай, давай хоть тебя с ребенком спрячем, — Черт показал совиными глазами на колыбель.

— Куда? В лес, в землянку с оцим писклям?

— Чего же в землянку? У нас есть надежные люди на хуторах.

— Нет, — сказала Аннушка. — Еще немного подождем. Может они только пугают.

— Может, — согласился Черт. — Думаю, что пока они его не найдут, то и тебя с ребенком не тронут. Где им найти приманку получше для Веремия? Но знай: нам есть, где тебя спрятать. Будешь в тепле и накормлена.

— До каких пор?

— Пока все перемелется.

— Мне кажется, что оно не перемелется уже никогда.

— Все проходит, — сказал Черт. — Пройдет и это.

Он встал и стал прощаться.

Все проходит, вертится-веется, да потом на круг свой возвращается, думал сквозь сон дряхлый ворон, ночевавший в рассосе петровчаной груши, тоже такой дрянной, что сеей весной лишь кое-где исключила завязь. Ворон на волнке проснулся, когда репнула сенешная дверь и из избы вышел вайловатый мужчина, — даже в темноте легко было распознать его сучковатого носа. Черт сел на лошадь и отправился в ночь, а ворон, прищурив глаза, снова подпустил к себе полусон-полумарение, потому что какой мог быть глубокий сон в его лета?

Он прожил заледва не триста лет, и это был счастливый редкий случай, потому что, если природа и подарила им, воронам, такое долголетие, на самом деле мало кто дотягивал и до ста. Большинство погибало ещё в молодости от голода и холода, от болезней, присно преследовавших воронье племя. Особенно же недуги приставали к их ногам, которые часто подводили, — выходило так, что когда тебе даны крылья, то ног и не надо; а какой-то зимой линул дождь, потом неожиданно ударили морозы и наледью сковали воронам мокрые крылья так, что они не могли летать и дыбили по земле немощными ногами, пока их не переловили лысы. Ворон тогда спасся, спрятавшись в пустую лисью нору, его не нашли, так как никто же не ищет добра у себя под носом.

Так вот и в этом крае: сколько ворон себя помнит, сюда лезут да и лезут какие-то заволоки, а люди здешние вынуждены покидать дома и идти в лес, чтобы оборонять свой край; приплентачи же сунут и сунут тучами — идут пеше, едут на лошадях, на телегах, даже придумали такие железные полозы, которыми бегут целые избы, напичканные людом, еще и курит над теми избами.

Двести лет тому назад их не было, но коилось здесь то же самое, думал ворон, везде царили приблуды, здешние храбрецы святили в лесах ножи, теперь они вновь обьявились, ибо все возвращает на круг свой и ничего нового нет под солнцем; люди склонны совершать зло, и, сколько ворон себя помнит, то зло брало гору; люди — причудливые создания, они постоянно убивают друг друга, в то время как вороны и коготком не тронут живого существа, вот и он, черный ворон, даже при злейшей голодне не задрал ни воробья, ни мельчайшего мышонка.

Дохлятину, стерва, падло — да, ел, даже выклевывал глаза из трупов, потому что их все равно не поднять и не оживить. Смерть есть смерть, думал ворон. Где-то и моя прохаживается уже недалечко.