Год 1922-и принес нам много разочарований, но и подарил большую надежду.

Сперва в Холодный Яр прибыл посланник из Польши от правительства УНР полковник Манжула и вместо глупых ободрок и «поднятие духа» вылил на нас целое Днепр ледяной воды. Он сказал, что правительство УНР призывает леших прекратить боевые действия, не поднимать никаких восстаний, потому что подходящий момент для того прошел. Дальнейшая борьба, сказал полковник Манжула, потеряла смысл и в нынешних условиях будет означать только самоуничтожение.

Из всего видно, что сейчас коммуну нам не одолеть, так что надо сохранить людей до лучших времен. Следовательно, партизанские отряды должны самоликвидироваться.

Сначала мне показалось, что я рассыпаюсь в прах. А когда удалось собрать себя воедино, моя правая рука легла на кобуру.

Полковник Манжула в это время вел дальше:

— Это не значит, что нас побеждено, — сказал он. — Должны дождаться того часа, когда весь мир пересвидетельтся, что такое жидо-московская коммуна, и наш нарид, протрезвев, снова возьмется за оружие. Тогда мы добудем и новых союзников за рубежом, и новые свежие силы на Родине. Тогда и начнется новая борьба. Так что я прошу всех атаманов пересказать это своим старшинам и казакам и взять на себя ответственность за организованный самороспуск. Надо помочь повстанцам документами, деньгами, подсобить тем, кто будет выезжать в более дальние края. А тем, что не хотят или уже не могут зостаться на родной земле, помочь перебраться через польскую или румынскую границу. Там их встретят, и, поверьте мне, наше правительство позаботится об их дальнейшей судьбе.

На мгновение полковник Манжула встретился со мной глазами, прибауток и, стиснув губы, грустно покавал головой.

— Я понимаю ваше состояние, господа, — вел он дальше. — Возможно, на вашем месте я также потянулся бы к кобуре, но я не ваш командир. Я всего-навсего эмиссар правительства УНР и пересказываю вам его волю.

Я снял руку с кобуры и тяжелыми глазами посмотрел на ошеломленных атаманов — Лариона Загороднего, Гонту-Лютого, Дениса Гупала, Голика-Железняка. Что они скажут? У меня самого от услышанного так пересохла гласница, что я не мог говорить.

Коренастый, большеголовый Гонта-Февраль первым прокашлялся в кулак (видно, ему тоже пересохло в горле) и вещал хриплым, но ровным рассудительным голосом:

— Благодарим вас, господин полковник, за изведомление. Я непременно его перескажу своим старшинам и казакам, но отдам это дело на усмотрение каждого. Мы и без ваших повелений никого силой не держим в лесу. Что касается меня лично, то я буду действовать в соответствии с теми обстоятельствами, которые сложатся в моем отряде.

Полковник Манжула деликатно кивнул и посмотрел на Загороднего.

Ларион Загородний вышел вперед, припадая на левую ногу (после тяжелого ранения зостался хромым), нервно подергал себя за черную бороду. Бледный, аж зеленый (еще на фронте отравился во время газовой атаки), но зато глаза его смеялись даже в гневе, — Ларион огрызнулся:

— Надо было нам сразу сказать, что надежды на заграницу нет, что наша армия только кормит польских вшей. Тогда бы мы действовали по-другому. А что теперь? Поживем — посмотрим.

— Разумеется, — сказал Манжула, переводя взгляд на Гупала.

Денис Гупало почесал на голове корешок своей пиваршинной сельди и хныкнул:

— Здоровые были! Сейчас все брошу и пойду домой.

Худой, как лестница, Мефодий Голик-Железняк выругался:

— У наших урядников, костиль им в гузно, семь пятниц в неделю! — До войны Мефодий работал на чугунке[31], так что в сердитой болтовне часто вспоминал «костиля». — Пусть еще порассуждают до осени, а там оно покажет, кому за границу, а кому под юбку.

Я облегченно вздохнул. На душе было черно, но единодушие атаманов согрело и ободрило. Когда полковник Манжула взглянул на меня, я сказал по панибратскому тону:

— Передайте поздравления генералу Тютюннику. Надеюсь, это не его макоцветная идея распустить отряды?

Мой вопрос Манжула оставил без ответа. Но он, кажется, придерживался того же мнения, что и Голик-Железняк — о семи пятницах в неделю. Поэтому выслушал нас на удивление спокойно и сдержанно, без отой презрения, с которой зарубежные посланники кормили нас сказками о лозунге. Теперь на тот лозунг — долгожданный сигнал ко всеобщему восстанию — уже не зостался и крупицы надежды.

Но летом оно провестилось. Без самолетов, без мертвых петель в небе, без церковных колоколов и без сигнальных ракет. Докатилось, как он годится, тихо и тайно.

Однако до лета еще нужно было дожить.