«По данным агентуры от 8.01, в районе Лебедина, верстах в 23-х от Новомиргорода, находиться банда Черного Ворона в 90 сабель при одном «максиму» и двух пулемётах «льюис». Бандиты поклялись ждать своего атамана до тех пор, пока не утвердится, что вон мертв, и говорят, что не сложат и не сдадутся, пока не перережут всех москалей и коммунистов. К предложению сдаются с гарантией помилования от них получен писательный ответ на имя начальника 5 района, копия которого прилагается для сведения:

«Таварищ Нечипоренко! Мы очень благодарны за амнестию, но явиться к вам не коли, ибо надо бить чреобыкновенных жидов и… (слово неразборчиво) кацапов, внеседавших в Сов. Кр. Раб. власти и угнетают нарид так, что царю Николци и не снилось. Так кто же по-вашему бандит? Тот, кто пришел к нам из Московщины и средь бела дня грабит каждый дом, или тот, кого вы выгнали из дома и заставили пойти в лес, чтобы защищать свой край?

А тебе, московский сраколизе, скажем прямо: если не хочешь, чтобы тебя постигла та же участь, что и начальника лебединской милиции Борвика и его таварищей, которые вместе и в ногу пошли есть землю, то приходи к нам в лес. Может, мы тебя амнестируем и будем вместе бить коммуну и стоять за правду. Ибо мы не любим ложь опущ хрена, правдой живем на свете и сыпим тебе ее в глаза, как песком».

Подпись под этим письмом неразборчива, но фамилия, по-видимому, какая-то волчья — то ли Волкодав, то ли Вовгура.

Недавно большая шайка бандитов останавливалась в селе Журавка, потом скролась в лёссу, не оставил, к огромному удивлению, никакого слэда. Бандиты как будто прошли над снегом…

Начуездугрозыска

Секретарь

(Извлечение из информационной сводки Черкасского уездного уголовного розыска за 15–23 января 1922 года.)

Обходя деревни — де лесом, где полем, — Чёрный Ворон к вечеру добрался до Богуново хутора, за которым начинался Лебединский пралес. Темнело зараны: пока он одлеживался в Евдосе, святая Варвара ворвала ночь[29], но дня не продлила. Серебряные немецкие часы, которых Ворон достал из кармашка-пистона, показывали только пятку, а на дворе уже было ночью. Впрочем, до их зимовщика он смог бы добраться с закрытыми глазами, так же, как и его лошадь, слышавшая эту дорогу каждым копытом.

Они с Мудеем блудили ночью только раз. Ворон до сих пор не мог себе объяснить, что это было, что их водило в ту темную осеннюю ночь. Ко всему еще упал такой густящий туман, что дальше носа ничего не видно, — именно в такую пору Ворон отпускал казаков, кому было ближе домой, проведать родных, а в тот раз и сам выбрался к своим. И хоть какая была кромешная слякоть, Мудей быстро донёс по его полю до Водяного, потом должен был быть Товмач, но… села не было. Зусибич стеной стояла такая хлыпка мла, забивавшая дыхание, Ворон ничего не видел дальше коневой гривы, и вдруг он понял, что Мудей также сбился с дороги, ходит кругами, слепо месит разгаслое поле. Ворон ничего не мог ему подсказать, раздражённо шарпал за повод «цоб» и «цабе», так как не видел ни одного ориентира, ни одного деревца или кустика. Блуждая наОБОРОТ, он надеялся наткнуться на знакомую мисцину, на близкую деревню Скотарево или на Капустино, чтобы оттуда взять прямой маршрут на Товмач, но нет же — что-то упорно водило их по полю, залитому туманом-маной. Что маной — то правда, потому что когда Ворон очередной раз остановил Мудея, чтобы прислушаться к глухой ночи, прикинуть, в какую сторону повернуть, он вдруг услышал позад себя чмоканье. То был такой звук, как причмокивают на коня, чтобы его подогнать, и Ворон сперва подумал, что ему привлекалось, что, может, то разгасшая почва чавкнула под копытом Мудея или какая-то ночная птичка отозвалась, да нет. Со временем, когда он снова остановился, в тумане так же чмокнуло, только на этот раз впереди. Ему захотелось крикнуть в эту могильную мглу, бросавшую ему вызов, словно живой призрак, и тогда Ворон понял, что его водит, что он уже паникует. Не было, конечно, никакого страха, да была злоба на эту беспомощность — он уже готов был повернуть назад, однако не знал, в какую сторону пустить лошадь.

Ворон еще несколько раз слышал в тумане то выразистое чмоканье, о котором никогда бы никому не рассказал, если бы не одно обстоятельство.

Она, это обстоятельство, выяснилась впоследствии, но в ту ночь Ворон ничего не знал и положил себе единственное разумное решение, которое могло быть в таком глупом положении, — это довериться воле лошади, которая не ведает, что такое суеверие, помыслие или наваждение. Как только Ворон целиком положился на милость Мудея, сразу успокоился, и ему даже показалось, что лошадь перестала грассировать кругами, а двинулась в хорошо знакомом направлении. Однако шёл он долго, а впереди не было ни Скотарева, ни Товмача, ни Капустино, впереди был только туман, туман, туман…

Когда начало развиваться, Ворон стал несколько распознавать, увидел, что едет по кукурузному полю, — под копытами шуршали штурпаки срезанных стеблей. А как наткнулся на Серый лес, в голове посветлело — он крутился за версту от родительского дома. Только ехать туда было уже слишком поздно — на улице быстро рассветало, а завидная возле Товмача мог сновигать красный разъезд.

Пока не рассеялся туман, Ворон поспешил обратно в Лебединский лес.

Теперь Мудей пошел в ровный веселый галоп, как будто позади не было изнурительной блужданины. Наутро Ворон добрался до лагеря, но никому и не заикнулся о своих ночных странствиях. Потому что что здесь скажешь? Что заблудился между двух кустов у себя под избой? Или что лихой попутал и целую ночь чмокал к тебе из тумана?

Да каково же было его удивление, когда через несколько дней узнал, что именно в ту туманную ночь у их дома на него подстерегала засада. Красные также знали, в какую пору лешие удобнее всего проведать родных, и попали точно в ту ночь, только случилось чудо. Ворон не знал, на кого, на что это чудо положить — или на прозорливость лошади, что неведь-каким обонянием почувствовал опасность и «заблудился», или на какую-то лесную силу, которая отвела от него смертельную угрозу.

А может, эта сила была в их доме? Сила, которая уже спасала Ворона, когда однажды он наведался домой. Тогда из Товмача на лесничество неожиданно наскочили красные, двое из них влетело в дом, Ворон ещё не успел ни спрятаться, ни показаться им на глаза, как они уже бросили отца на скамейку, достали шомполы — «Гавари, гдё твой сын!» — да только замахнулись, как из соседней комнаты вышел Ворон, а в дом забежал ещё один экзекутор, их командир. Он встал в пороге, словно споткнулся, посмотрел на Ворона, пристально так посмотрел и вдруг завизжал к своим истерическим голосом: «Вон! Вон атсюдова!» Те, растерявшись, уточились к двери, а когда вышли из избы, Ворон опознал в их командире бывшего штабного поручика Калюжного, отого Фаню-Панаса, с которым они познакомились в Умани, а потом еще и сидели в ресторане с двумя волшебными паннами.

И вот теперь что-то проснулось в «шулявской» души перебежчика, он стушевался перед штабс-капитаном Черновусом, не знал, что сказать, дернулся подать руку, да потом замялся, бросил под козырек и выскочил из избы.

«Червинцы» сдимели со двора.

Беда не без добра, подумал тогда Черный Ворон.

Так легло в масть, думал он теперь, все дальше углубляясь в темное чрево леса и потерпая, или никакая беда не согнала его казаков с насиженного места. И сколько их зосталось сеи зимы в землянках?

На ночь брал мороз, он похрускивал под копытами Мудея, иногда озывался сухим треском в стволах деревьев, и треск тот перекатывался по лесу, как весенний крик деркача. Балку за балкой, выярок за выярком переезжал Ворон, иногда останавливаясь и наслушая глухую безгоменность, которая изредка содрогалась от стволового чешуя.

Приближаясь к очередному спуску, поросшему густыми чагарями, Ворон почувствовал, как ушиблось его сердце. Там, на опушке леса, под глодовыми кустами были замаскированы две их «хаты», каждая из которых могла вместить по меньшей мере полсотни человек, а рядом казаки вырыли ещё и подземную конюшню на такое же количество лошадей.

Все эти три землянки соединялись между собой лазами, чтобы, не выходя лишний раз на улицу, можно было ходить друг к другу «в гости» и меньше торгать дверью, экономя тепло.

Сюда, в лесные дебри, враг никогда не показывал нос, большевики даже большими силами не заходили в незнакомую им глушь, швендяли больше по полевым дорогам, заглядывали по деревням и хуторам, и даже свои гарнизоны редко ставили вблизи леса, как это они сделали в холодноярских деревнях. Но так было раньше, теперь же, когда москали имели широкую сеть сексотов, в которую входили и некоторые амнестированные лешие, трудно было сказать, что им ударит в голову, не считаются ли они поискать приключений в зимнем лесу, где лучше видны следы, а партизанские ряды разрежены.

Ворон остановил лошадь, прислушивался, удивляясь, почему до сих пор не наткнулся на чатового, и вдруг увидел шагов за тридцать впереди два ярких зеленых пятнышка — какое-то звериное сторожко смотрело на него. Только волк-сероманец мог так светить глазами, собак и котов здесь не водилось, а лис или куница давно бы дременули с дороги верхушка.

Мудей, сбросив головой, форкнул, а Ворон расстегнул кобуру. Какое-то время он выжидал, пока сероманец похопится и щёлкнущее, но тот нагло светил глазами, испытывая Вороново терпение.

— Лозунг![30] — неожиданно воскликнул серый.

Чёрный Ворон не поверил своим ушам. Не потому, что к нему заговорил человеческим голосом волк, а из-за того, что голос этот был ему очень знаком и Ворон уже не надеялся когда-либо его услышать.

— Это такой твой знак с того света? — спросил он. — Ты перекинулся на волка?

— Атаман! Живи-ы-ый… — Вместо волка из темноты выкатился человек, подбежал к Ворону, который уже соскочил с коня, и они накрест, по-мужски обнялись.

— Я тебя каждую ночь жду-выгляжу, — сказал Вовкулака, поблескивая клыки.

— А я, по правде сказать, уже и не думал увидеть тебя. Как же ты выкрутился из тои веремии?

— Не угадаешь.

Оказалось, что после того, как разорвалась еще одна граната, Вовкулака упал возле убитого коня и его кровью так измазал свою мармизу, что на него было страшно смотреть. Который из «червонцев», взглянув, отвернулся и выстрелил наугад в его сторону, да попал в мертвого румака. Вурдалака вот так еще «вздремнул», пока все стихло, потом встал, разглядел что и к чему, нашел тела Маковия, Ежа, Добривечера и похоронил их во рву под лесом.

— Гм… — Ворон только покачал головой. Он хотел ещё что-то переспросить в Вовкулаки, однако не успел: в темноте снова — теперь совсем около — вспыхнуло два зелёных огонька и послышалось тихое скавуление. Наконец он разглядел небольшой песенок, который подбежал к Волкулаке и, жалобно попискивая, терлся о его ногу. — Ты что, завел собаку?

— Это не собака, это волк, — сказал Вовкулака. — Хотя я назвал его Серком. Пойдем мерщей к землянке, там тебя ждут не деждутся. И знаешь, как поступим? Вы с Мудеем сперва зайдёте в конюшню, а потом ты лазом неожиданно припожалуешь к обществу. Я же — никому ни слова.

— Хорошо, хорошо, — согласился Ворон, пытаясь собрать воедино мнения, которые враз распылились. И радостно было от того, что Вовкулака жив, и все еще не верилось, что он так просто перехитрил «червонцев».

Они подошли к пройме, которая вела в землянку-конюшню, — вход этот был высотой в пол конячьего роста, поэтому, когда Ворон отбросил тяжелое войлочное запинало, Мудей опустился на колени, а затем полз под землю.