Птицын ликовал: с бандитским притоном в Холодном Яру покончено. Он доложит наркому Балицкому, что Матренинский монастырь взят, его колокола упали к нашим ногам. Единственное, что испортило Птицыну настроение, — это известие о том, как бойцы образцового батальона Третьей московской бригады повели себя с монахинями. Что сделаешь — война, нервы, тут мужика понять можно. Хотя… скаты, конечно.

И еще один червячок нет-нет да и просыпался навеселе его мыслей: постой, говорил себе Птицын, если было указание непременно снять монастырские колокола, то, получается, нет уверенности, что они не зазвонят снова? Гм…

Но Птицын все равно был в юморе. После праздничного ужина у Штеренберга он вернулся в дом священника, где должен был переночевать последнюю ночку. Вот где служба! — сам себе удивлялся. — Две недели прожил в поповском доме и почти не видел ни батюшки, ни мамочки, ни красавицы-поповны. Кто оценит его самопожертвование во имя революции? Кто поверит, что ему, чекисту Птицыну, перевалило за двадцать, а он еще до сих пор занимается рукоблудием? Мужская решимость приходила разве что в его стыдских фантазиях (кого он только не обладал в своем богатейшем воображении,) особенно там, в Горках, где будучи в охране вождя видел не только бабушку Крупскую). Вот и здесь, в этом поповском доме, он каждую ночь представлял себе, как приходит к нему в длинной белой рубашке поповна, хотя ни разу ее не видел.

Служба такая: возвращался в дом, когда деревенские люди уже спят, а к тому же имел свой отдельный вход, потому что немалый поповский дом был на два крыльца.

Птицын, засветив керосиновую лампу, сел к столу писать отчет об удачно проведенной операции, да вскоре почувствовал, что ему что-то муляет, не дает сосредоточиться, а что именно — не мог понять.

Мысленно перебирал подробности прошедшего дня, ища там причину тревоги, так знавшей, словно из-за угла, подступила к нему. Сожалел, что не поехал сегодня в монастырь, положившись на командира батальона Козлодоева, думал о своей охране, которая каждую ночь патрулировала этот угол…

Уже в очередной раз, как иголка из мешка, вылезла мысль: если есть определенность, что бандиты не вернутся, то зачем снимать колокола? Птицын убеждал себя, что всё это правильно: символы, святыни, знаки врага надо беспощадно уничтожать, так что он сделал очень полезное дело, а некий бесёнок снова и снова шептал на ухо: кому бы мешали эти колокола, если бы знатью, что Холодный Яр не поднимется снова?

Впрочем, не эта навязчивая мысль возбудила в нем тревогу. Птицын еще долго сушил себе голову, пока наконец профессиональным обонянием почувствовал, что его беспокоит сама комната: что-то здесь не то.

Внешне молбы ничего не изменилось, а вот, хотя ты убей, не то.

Он посмотрел на плотно зашторенные окна, на громоздкий шкаф, на широкую деревянную кровать, над которой висел зеленый войлочный ковер с двумя уродливыми зебрами. На стене у двери лунко тикали часы с гирями и длинным маятником, к которому Птицын никак не мог привыкнуть, — прежде, чем отбить время, старый механизм начинал угрожающе шипеть, потом рычал и, наконец, отсчитывал часы: бум-бум-бум… сейчас его стрелки показывали за четверть вторую ночь. Птицын встал, подошел к часам, остановил маятник. Затем вновь сел к столу на гнутый венский стул.

Достав из кобуры парабеллум, положил его перед собой.

И вдруг в его мозгах что-то зашкварчало, как в тех часах, и засветилось — носаками сапог он почувствовал то, что не давало ему покоя. Коврик! Такой же, как и на стене, войлочный коврик, только в четыре раза меньший, лежал под столом. Почему под столом, если он должен лежать у кровати, среди комнаты или у порога? И почему Птицын раньше не обратил на него внимания?

Он встал, отставил в сторону стола, отодвинул коврик. Ого!

Под ним была ляда. Птицын знал, что в некоторых деревенских жилищах бывают погреба, в которые вход сделан прямо из избы. Но почему этот вход здесь замаскирован?

Он взял со стола парабеллум, а левой рукой потащил за небольшое металлическое кольцо. Ляда оказалась тяжелой, однако поддалась.

Черная яма дохнула на него застоявшейся прохладой. В темноте трудно было что-то разглядеть, поэтому Птицына разобрала еще большее любопытство. Он взял керосиновую лампу и, подкрутив выше фитиля, поднёс её к тёмной пройме.

Из тьмы исподволь начали проступать очертания обычного погреба — с бочками, кадобами, бутылями, кувшинами и прочим начниням, но то, что он увидел в углу, толкнуло его в самое верхнее сердце. Птицын мелко заклепал глазами, запирал ими, словно на дне того погреба пылал ослепительный очаг. На самом же деле он увидел там стол, на котором стояла интересная штуковина, похожая на опрокинутую вверх клавишами гармошку. Однако он сразу догадался, что то за вещь — редкая и неожиданная даже для поповского погреба.

Птицын поколебался, рассуждая, что с этим делать дальше, — лестницы, по которой спускаются в погреб, здесь не было. Поставив лампу ближе к пройме, он заткнул парабелума за пояс, взялся руками за края проёма и свесился вниз. К земле зосталось меньше аршина, он вскочил наземь легко и почти неслышно. Медленно вытащил из-за пояса парабелума, выглянулся по сторонам, тогда еще раз повел глазами по углам. Как будто все спокойно.

Единственное, что здесь привлекало особое внимание, — это дверь. Очевидно, там, за дверью, были пологие ступенцы, по которым хозяева спускались в подземелье без лестницы. Птицын подошел к этому входу, прислушался, потом еще прислонился к двери ухом, однако ничего такого, что могло бы его насторожить, не услышал. Он взялся за ручку, слегка подергал дверь — нет, они были на таком засове, что даже не скрипнули.

Тогда, прежде чем подойти к столу, Птицын еще раз осмотрел все, что было в этом схроне. Позаглядывал даже в кадки с квашениной, в кадобы, кувшины, пощупал картошку в лозовом кошеле, словно там вместо клубня могла оказаться разрывная «кукуруза» или «мильсы»[18].

И вот он — уютный, самый сокровенный уголок бандитского схрона. Небольшой стол, ослинчик, а на столе — американская пишущая машинка «Ундервуд». Птицын быстро-быстро замыкулял глазами, в его птичьей головке уже родились строки оперативного донесения: «В результате упорных и для шлительных развыскных действий в самом горячем очаге Холодного Яра найдена бандитская типография».

Такое донесение ни в коем случае не было бы преувеличением, так как рядом с машинкой лежала целая стопка напечатанных листовок. Взяв одну и подойдя ближе к пройме, откуда падал скупой свет, он сразу распознал тот самым шрифт, которым были размножены призывы не верить московским палачам и их большевистской амнестии. На этой же, совсем еще свежей, известную Птицын прочитал:

Братья крестьян!

Русская потолочь совершила надругательство над нашей святыней — Мотриным монастырем. Кацапы-безбожники и жиды-анцихристы сняли церковные колокола, которые всех нас едили не только голосом Божьим, но и погуком к борьбе с московским нашествием. Они тяжело избавлялись над сёстрами обители, разорили Божьи храмы, сожгли колокольню. Но им это так не пройдет. Палачей ждет кара Господня и месть нашего оружия.

Братья крестьян! Не спите, убивайте, где только можно московскую нечисть. Кто еще дужой взять в руки оружие — идите в лес. Не верьте обещаниям москалей и христопродавцов. Не суньте голову в иго кацапщины! Самое большое наше восстание впереди —, еще повеет новый огонь из Холодного Яра! Слава Украине!

Птицын пробежал глазами видозву, сел на ослинчик лицем к двери.

Чёрный Ворон. Ага… «Исключительно коварный и непредсказываемый пораг, отличающийся лицом жестокость даже к своим…» — припомнил он строчку по оперативной сводке.

Птицын также вспомнил, как приехал из Харькова в Кременчуг и там, на станции, увидел плакат: большая черная птица несет в клюве маленького красноармейца, скоцюбившегося в его когтях. И надпись: «Враг к тебе беспощаден. Оттомсти эму!» Более глупой агитки Птицын не видел. На призыв высмеять бандитов-атаманов, наслаждавшихся брать себе такие наёмники, как Орёл, Кибец, Ворон, Ястреб, некий художник-пришелепок ославил красноармейцев, что, словно немощные цыплята, попадают в когти повстанцев. Ну провинциальному маляру можно не удивляться, а куда же смотрели те, что заказывали агитку?

Лишь после замечания Птицына эти плакаты сняли. Сняли…

А если колокола сняли, то получается, нет уверенности, что они не зазвонят снова? От этой мысли у него самого закалатало в висках. Надо было что-то делать, что-то решать с этой подпольной типографией. Сбрасывалось на то, что спешить не надо, стоит подождать до утра, а может быть, даже и дольше, может быть, вообще надо последить за этим домом и тогда удастся выйти на целую подпольную организацию. Какая наглость — запустить типографию у него под кроватью. Ну, будет им типография, будет им новый огонь…

Птицын стал прикидывать, какую дежечку лучше подсунуть поближе к ляде, лишь бы вылезти из этого схрона, и тут он понял, что отсюда никак не выберешься, не оставив следов. Ухватиться за край отверстия, чтобы потом подтянуться на руках, — не допрыгнешь, а подсунешь бочку — кто ее потом поставит на место? А значит, действовать придется утром.

Но что же это? Птицын нашорошил уши.

За дверью послышались тихие шаги, потом заскрежетал засов.

Птицын снял с неопасника парабеллум и поднёс его в вытянутой руке на уровень глаз.