Сам сатана придумал нэп[14], чтобы взять нас за глотку. Мы начали терять наибольшую опору — крестьянина, которому наконец-то дали дохнуть, разрешили похозяйничать, пожить с развязанными руками. Пусть и в неволе, но зато с массовой костью. Еще совсем недавно село встречало нас, как своих боронителей, мешками несло хлеб, сало, кур, давало лучших своих сыновей, а теперь — отвернулось.

«Прощайте, ребята, — пряча глаза, говорили дяди, — времена изменились, пора бы и вам браться к какому-нибудь делу, потому что в лесу вы уже ничего не выходите. Возвращайтесь домой, хозяйничайте и живите, как люди».

Такая болтовня выводила меня из терпения. Однажды измученные, голодные, вымокшие на дожди, мы возвращались в Лебединский лес после неудачного нападения на гамазей торфяной выработки у Ивановой Гати и забрались в ригу передохнуть и обсушиться.

Сами не созерцались, как и поснули на соломе. Иногда напоседала такая усталость, что сон валил с ног.

А утром в ригу зашел отой «хитрый дядька», пропахший навозом и дегтем. Глаза бегают туда-сюда, видно, говорить боится, но и молчать не может:

— Кто вас сюда просил? — начал жалобно-тонким голосочком. — Хотите загнать меня в могилу? Ну подумайте своей головой: вы вот это отсиделись да и пошли себе дальше, а кто-то донесет, что ночевали у меня.

— Разве же мы не за твою шкуру воюем? — не совсем уместно спросил Коляда.

— Да на лешего же мне ваша война, как ты выспался да и пошел, а меня взавтра повесят, — отрезал дядя. — Прошлое. Вы уже не заступники наши, а кара Господня! Из-за таких еще не один на тот свет пойдет…

Он на волнке запнулся, рассуждая, не далеко ли зашел, тогда пяткнул примирительно:

— Пождите, я сейчас.

Вышел из риги и быстренько возвратился с полумиском вареников. Они были холодные, видимо, остались со вчерашнего ужина, однако белые и пухлые, приготовленные из хорошей пытлированной муки. Я видел, как у нашего китайца Ходи предательски пошевелился борлак, — мы уже сутки не имели росска во рту.

— Частуйтесь, ребята, но не дразните собак, — сказал дядя. — Слышите? Что хотьте делайте, а собак мне здесь не дразните.

Именно под этот момент с рипом отклонилась дверь, и к ригу продвинулась волосатая морда — симпатичный серо светил на нас умными глазами. Вместо лаять — только облизался.

— А кто тебе, дядя, сказал, что мы дразним собак? — спросил Коляда. — Мы с ними большие друзяки, чем с отакими, как ты.

Он взял из рук хозяина полумиска и поставил его перед носом сера. Тот нюхнул, взял в зубы вареника, да есть не стал.

Спросно смотрел на хозяина.

У нас уже не было сил и смеяться. Клуню покинули голодные и злые.

От ярости разгромили в селе потребительскую кооперацию.

Круг все сужался. Вскоре мы уже не могли себе позволить в деревнях даже такие легонькие фортели, как вот с этой потребительской кооперацией. Тот же сатана придумал против нас еще и «институт ответчиков» — большевики расстреливали крестьян за связи с лешими или за малейшее подозрение в неблагонадежности.

В чёрные списки ответчиков-заложников (их ещё называли десятихатниками) попадали самые порядочные люди. Оттуда мы пытались обходить деревни, не заходить в них без крайней необходимости.

Я видел, как парни падают духом. Страшно сказать, что делает с людьми безнадега. Говоркие становятся молчаливыми, весёлые — приунывшими, храбрые — трусами, а определённые — предателями.

Кто бы мог подумать, что преломятся такие атаманы Холодного Яра, как Деркач, Семен Чучупака (двоюродный брат Василия), Панченко, а вместе с ними еще почти сотня гайдамаков.

Стыдно и горько было смотреть, как их обрабатывал миршавый чекист Птицын (или Птичкин, или Канарейкин, как там его у чёрта)[15] — молодой, зелёный щенок, рано убившийся в перья ещё в латышском отряде ВЧК «Свеаборг», который в сентябре 1918-го охранял — кого бы вы думали? — охранял в Горках самого Ленина. Потынявшись чекистскими помойками, Птицын наконец оказался в Кременчугской губернии, а следовательно в сопровождении эскадрона въехал в село Мельники, где на базе 25-й стрелковой дивизии был создан постоянный военный гарнизон.

Мельники — село братьев Чучупаков — лежало верст в пяти от Матренинского монастыря, и Птицыну стало немного не по себе, когда оттуда, из-за лесных валов, донесся гул монастырских колоколов. Он уже знал, что те колокола возвещают появление в этих краях вражеской силы, ее мощь, пути передвижения.

Однако о поединок речи не шло. Выходить из леса гайдамакам было не из руки (не их то дело — вести фронтальные бои с регулярными частями), а красным сунуться в лес было крайне опасно.

Поселившись незваным гостем в просторном доме священника, где жила хорошенькая поповна, Птицын первым делом приказал развесить по селу и опушкам объявление:

«Гражданное по Холодноярской округе!

Чрезвычайный съезд Советов Украины объединил: амнистию всем, кто прекратил борьбу против власти рабочих и крестьян и сдает своё орудие. В сёлах Чигиринского уезда в районе Холодного Яра шайки атаманов Чучупаки, Черного Ворона, Деркача, Полтавца и вторых щего-то ждут, во что-то надеются. Но впереди — только верная гибель!

На ликвидацию бандитизма в Холодный Яр направлены огроменные войска, которые твёрдой рукоят порядок. Заблудшим и обманутым даётся возможность возвратятся к мирному труду!

С 26 Июня по 2 июля включительно появляется амнистия всем атаманам и членам их банд, кто добровольно сдаст оружие и заявит о прекращении дальнейшей борьбы против Советской власти. Каждому амнистированному будет выдан об этом документ с гербовой печатью. Задерживаются и арестовываются амнистированные не будут. Прием бандитов производятся в помещение гарнизона в селе Мельники в текущее время свет в свет на весь светлый день суток.

Уполномоченный Кременчугской Губчрезвичтройки

Начальник военного гарнизона

В ответ быстро появились листовки с призывами не верить московским палачам, бить на каждом шагу жидо-кацапскую коммуну.

А через несколько дней какой-то мальчишка принес в штаб записку, адресованную Птицыну:

«Если все, что ты говоришь, правда, то приходи к нам в лес — поговорим. Жизнь тебе гарантируем. Приходи, если не трус».