На следующий день, в воскресенье, Аннушка едва дождалась вечера и снова подалась в Высокую Плотину. Может, вчера что-то всполошило Веремия, может, он придет туда сегодня. Ей легче пройтись по полю, чем сидеть дома в неведении.

Покрадицы, оглядываясь по сторонам, она поднялась на холм к ветряной мельнице, чувствуя, как млоит в груди, как тошнота подкатывается к горлу. Остановилась, отдышалась, ловя себя на том, что боится заглянуть за дверь мельницы, пересвидетельствоваться, на месте ли ее узелок с едой.

Нет, его не было. Открыв дверь, Аннушка пощупала рукой за порогом, затем засветила свечу, но от узелка не осталось и следа. Если бы какое звериное расшарпало или птица склевало, то видно было бы, а так — нет, еду кто-то забрал. Сперва в Ганнухе осторожно сбросилась волнка слепой радости, что, может же, это Веремий все-таки наведался ночью, да здравый смысл подсказал: нет.

Тёмное брюхо мельницы дохнуло на неё холодным сопухом мышвы и птичьего помета: кто? Веремий не мог с ней так играть.

Кто-нибудь чужой придумал эти глупые пижмурки, только зачем? Если бы хотел избавляться над ней, то сделал бы это еще вчера.

Но ведь кто-то и случайно мог заглянуть на мельницу и наткнуться на ее гостинец. Только кто же тогда написал ей записку? Кто позвал её в то место, которое так много значило для них с Веремием?

Сама не своя возвращалась она домой.

В доме не светилось, хотя мать еще не спала. Сидела на лежанке и по-совиному смотрела в темноту.

— Ходила? — спросила.

— Ходила.

Аннушка разделась, тихо, как тень, подошла к матери, села на теплую черень. Так и сидели вдвоем молча, глядя в темную стену. Не дежавшись, что скажет Аннушка, мать отозвалась сама:

— Заходила вечером Танасиха. Говорит, что видели на базаре в Чигирине мужчину, похожего на Ярка. Тики переодетый в старца. Оборванный, зарос, зачубатов. На улице холодно, а он, беднесенький, босой и в соломенной глыбе.

— Кто видел? — спросила Аннушку.

— Ну, люди… Кто же. Видели, как он просил милостыню.

— И вы им верите, ма'?

— Вроде, говорит Танасиха, кто-то его узнал. Хотел что-то спросить, а он хамуль-хамуль — неизвестно где и делся.

— Ярко никогда не будет просить милостыни, — сказала Аннушка.

— Ну, оно так, но люди чего-то же говорят.

— Они мало нам наговорили?

— И бриля, вишь, сюда приплели, — вздохнула мать. — То я подумала, может…

— Ох, сил уже нет это слушать.

Изо дня в день их обступали новые слухи: то говорили, что раненого Веремия переправили лечиться вплоть до Польши, то последовал молва, якобы он сидит в черкасском допре, кто-то божился, что видел его в Онуфриевском монастыре переодетыго монахом, другие уверяли, что атаман продолжает воевать, только уже дальше от своих краёв, убрав себе новое имя — то ли Волгура, то ли Босой, то ли Туз…

До этого еще и доточили бывальщину, якобы казаки Босого или того же Веремия остановили поезд где-то между Бобринской и Цветковым, всех военных переколошматили по своему обычаю, а кто был в штатском — проверили, как полагается, документы. Разгорячившие от доброй работы казаки подвели к атаману испуганного в смерть человечка, не имевшего никакого вида на жительство.

Подвели да и спрашивают, что с этим жидом делать — повесить зразу или пощекотать, чтобы признался, кто он такой? «Ану дайте ему сала, будет ли есть?» — велел атаман. Дали бедняге целую четвертину, он впился в нее зубами, отрывал большие куски и глетал, не пережевывая. «Е, видно, что жид, но жид хороший, — засмеялся атаман. — Отпустите его».

Аннушка даже не улыбнулась на тот рассказ, она вообще уже забыла, когда смеялась, но эта болтовня подогревала надежду, что Веремий жив. Вот и сон ей приснился недавно: четверо дужих мужчин внесли на их заснеженный двор гроб с его телом.

Он в глыбе, в окровавленной вышиванке, шароварах и босой.

Аннушка хотела припасть к нему, оплакать, да Веремий вдруг поднялся и сел. Она хочет его положить, слегка давит ему ладонью на грудь, аж слышит — под ладонью бьется сердце.

Наутро действительно выпал снег, прихватил морозец, двор заснежил, как в Аннусином сне. Она ухватила десяток яиц, побежала к гадалке Хтодихи, чтобы та растолковала, к чему этот сон, и баба Ктодыха долго не думала: «Хоть оно, доченька, во снах все выходит наизнанку, но здесь, ией-бо-пресь, правда. Жив твой Веремий. Кровь, не буду врать, есть, где-то задело его, но смерть не взяла».

Обрадованная Аннушка, полетела домой сказать матери о сне и бабу Хтодыху, прибегает, аж тут ее обухом по голове:

— Паехали с нами, милашка! Апазнаешь труп сваево бандита!

У их ворот стояла подвода, двое военных забрали Аннусю и повезли аж у Матусов, где должны были показать ей убитого.

Они были уверены, что это Веремий, однако инструкция требовала, лишь бы кто-то из родных или знакомых засвидетельствовал смерть.

По дороге те двое грелись самогоном, хохотали, что-то чвенкали к Ганнухе, да она не отозвалась к ним ни словом, сидела окаменела, не чувствуя холода, и ей казалось, что лоно ее тоже окаменело. Не заметила, сколько они ехали к Матусову, время остановилось для Ганнуси, теперь ей было все равно ко всему на свете, даже к тому, что недавно еще так грело ее изнутри.

Остановились неподалеку от волостной управы у какой-то конюшни, и тут Аннушка увидела такое, от чего зашевелились волосы на ее голове.

Он стоял в наводнение рост, прислонившись спиной к стене конюшни, стоял раздетый, босой, простоволосый, лишь окровавленная вышиванка и белые сподни прикрывали его от холода.

Лицо уже взялось намерзом, глаза были закрыты, на упавших ресницах белело две полосочки головокружения.

— Ярку!..

Прошло какое-то время, пока Аннушка поняла, что он безжизнен.

Его тело, пролежав целую ночь на морозе, так окоченело, что эти анцихристы для развлечения поставили его на ноги и соперли на стену. Видно, издевались еще и из мертвого, швыряли в него мерзлыми козяками, которых теперь полно валялось под стеной конюшни.

— Ярку… Это не ты…

Она действительно не могла разобрать, он это или нет, подошла вплотную, в ужасе всматривалась в его лицо, обезображенное смертью и надругательством, убеждала себя, что это не Веремий. Похожий, однако не он… Нет, нет, говорила себе Аннушка, это какой-то другой мужчина, а между тем что-то ей нашептывало, что она может ошибаться, ведь не раз видела, как смерть меняет человека. Мученическая смерть меняет до неузнаваемости.

Она обглядывалась его лице, ища родных черт, разглядывала шею, руки, обглядывалась его — пальцы, да видела только следы издевательств из убитого.

— Что скажешь, милашка?

Аннушка не знала, что им говорить. У нее не было никакой определенности.

Возле конюшни уже собралась целая группа москальные.

— Может, иешо заглянешь пад кальсоны? — крикнул который-то из них. — Там быстрёй апазнаешь!

От дикого хохота Ганнуси заложило в ушах.

— Верно, — сказала она. — Загляну. Только занесите его в конюшню.

— Ещьо чево! Там ты ево изнасилуешь.

Кацапы вновь заржали.

— Атставите! — крикнул который-то из старших, что был не в шинели, а в белом кожухе. — Идьот апазнание! Занести бандита в памещенье, а свидетельство в пратакол!

Они занесли его в клешню, положили на соломе, и Аннушка попросила, чтобы её оставили здесь саму.

Не прошло и минуты, как она вышла.

— Да, это он, — подтвердила Аннушка.

— Уот и ладненько, маладчинка. Дамой тебя тоже атвезут, — сказал тот, что был в белом тулупе. — Падпиши вот сдесь.

Аннушка задеревянной рукой поставила на бумаге закарлюку и почувствовала, как в ее жилах медленно просыпается кровь.

Что-то остро сбросилось в лоне. Оно было живым. И сон был на жизнь.

Того шрама, который на Веремиеве могла видеть только Аннушка, на теле убитого не было.