«Бандой Черного Ворона совершён дёрзкий наслет на Лебединский сахзавод, гдёт во врем агитационного культурного мероприятия в клубе завод бандиты устроили нациалистический шабаш. При этм они произвели кровавую расправу над ответственными советскими работниками, вседствые которой ест мнимого убитых и раненых.

Бандиты также забрали с завода около 100 литров спирта, двести пятьдесят миллионов советских рублей из кассы. Трудность их поимки состоит в том, что активное ядро банды Холодного Яра имеет место на мелки группы с целью ускользновенения из удара ахвативших эго со всех сторон частей 74 бригады, 467 и 68 полков. Пользуясь густой леса и чрезвычайной пересечённостью местности, бандиты вновь активно группируются вне холодноярских лёсных массивов шайками по 40–80 человек, а потом при первой необходимости собереваются в больное крупные отряды.

Губинформатор

(из информационной сводки Кременчугской губчека от 28 августа 1921 года.)

…Подох ему перехватил запах понтийской азалии, кадила душистого и дикой орхидеи. Какая-то странная чертовщина вышла с ним сеи ночи, да не знать, где у нее хвост. Евдося… Дося — две ведьмы вдруг соединились в одну, потому что это же одно и то же имя, — лиш теперь подумал себе Чёрный Ворон, когда за Досей уже и полоса легла. Две чертицы. Одна старшая, вторая младшая, и вот эта старшая одолжила у младшей ноченьку золотую, или, может, младшая выпросила у старшего чар на одну ночь, потому что к чему бы это Дося оказалась аж у Ирдынских болот?

Ворона принес сюда Мудей после того, как его растолкло у Староселья, да если бы только его одного. Сам видел, как упал подкошенный пулемётной очередью Маковой, затем Ёж, за ним Добривечер… После гранатного взрыва полетел-покотился с лошади Вовкулака, та быстро вскочил на ноги, подбежал к убитому коню, упал на колени. Видно, был контужен, потому что что-то кричал, заикаясь и, уже не ведая, что делает, пытался снять с убитого коня седло. «Покинь! — окликнул ему Ворон. — Покинь и — за мной!» — и Вовкулака его не слышал — или оглох от взрыва, или прочь потерялся, потому что и дальше рассупонировал седло. Ворон развернул Мудея, бросился к Вовкулаке, и тут его сперва ударило в ногу, потом пропекло насквозь, шарпнуло изнутри, в глазах загорелись свечи. Он завалился на шею коня, цепляясь за его гриву, и уже ничего не видел, да ещё какое-то время сквозь тьму слышал, как стугонят копыта, только не мог сообразить, то ли они крешут под ним, то ли по нему…

Глаза открыл в лесу. Лежал навзничь на земле, тупая загустая боль подсказывала, что он ещё жив, однако свестись на ноги не мог. И тогда Мудей согнулся в коленях, опустился и лег возле него.

А все начиналось так весело! Небольшим отрядом, тридцать пять казаков они почти парадом зашли в Капитановку. Все как один были переодеты в буденновское манатье, а Вовкулака ехал впереди еще и с красным флагом. Надо было видеть эту самодовольную рожу с оскаленными зубами. И как ему подходил красный флаг! Вурдалака не выпускал его из рук даже тогда, когда саблей шинковал москалей, охранявших в Капитановке ссыпной пункт[11]. Они тоже встретили их весело, хотя немного и в растерянности:

— Какой празник, ребята? Пачему никто не предупредил?

— Пьервое мая! — сказал Вовкулака.

— Да какой к чьорту май, осень на дваре!

— Ну, тогда празник октября, — городил свое Вовкулака.

— Уот чудак, йешо далеко да актября.

— То у вас далеко, — сказал Вовкулака. — А у нас он уже четвертый год тянется, и края не видно.

Он так себя разжег теми красными праздниками, что уже не выдержал, — не дожидаясь атаманова сигнала, выдернул саблю, махнул раз, второй, ребята ему подмогли, и шестеро охранников ссыпного пункта легли трупом, даже не писнув.

Один, правда, как-то все-таки проскользнул между оглашенными «буденновцами» и бросил ноги на плечи.

И тут Вовкулака изумлял Чёрного Ворона ещё одним хистом: не долго думая, он замахнулся древком флага и запустил его, словно копье, вдогонку беглецу. Древко полетело, как змей, таща за собой красного хвоста, и попало бедняге прямо в затылок. Он ткнулся носом в куряву, придурился, что мертвый, но Вовкулака оживил его кончиком сабли, заставил подняться, а потом еще и приказал отряхнуть вываленного в пыли флага. Лишь после этого он воспротивился несчастного туда, где нет ни праздников, ни будней, никаких тебе знамен, а только вечный покой и благодать.

— Ты порой не служил в донском войске? — спросил Ворон у Вовкулаки.

— А то чего бы?

— Донцы ловко воюют пиками.

— Против кого? — спросил Вовкулака.

— Против нас, конечно.

— Нет, не служил. А что там воевать той пикой? И дикарь сможет, — показал Вовкулака клыка, и Ворон догадался, что он смеется.

В Капитановке они еще зажгли волостной исполком, перед тем забрав у его головы «общественный налог» — сто десять миллионов советских рублей, сто восемнадцать рублей серебром и пять золотом. По пути заодно подожгли ещё комнезам, спровадив его голову до небесной канцелярии, и поскольку дыма уже было многовато, подались чем дальше от греха аж на Староселье.

Дальше тоже все происходило весело, а местами и вовсе забавно. Уже верст через десять наши «буденновцы» натолкнулись на конный отдел милиции, который рыскал на дорогах совместно с летучим отрядом ББ. Красное знамя здесь лучше было свернуть и спрятаться, так что они стали отходить в сторону — к хутору Заячья Балка. Но враг понял, что здесь что-то нечистое, поднял стрельбу и начал их преследовать, пока отряд Чёрного Ворона не попал из огня в пламя. С другой стороны на них сунули сразу два эскадрона кавалерийского полка. Поскольку позади пэр летучий отряд, то им не оставалось ничего другого, как быстренько проскользнуть к скрывавшемуся в извинение хутору.

И тут началось самое интересное! Храбрецы кавполка, увидев, что к хутору сбегают буденновцы, а вслед за ними гонится некая банда, с криками «ура» рванули в атаку на преследователей. Их остановил пулемётный огонь летучего отряда. Кавалеристы спешились и с колена открыли стрельбу по своим. Так «радимие» воевали между собой минут пять, пока наконец дотумили, что здесь что-то не то. Поняв, они с тройной яростью бросились догонять казаков, которые тем временем тоже поймали гаву. Вместо того чтобы убегать чемдужь в лес, ребята потрещали глаза на эту комедию, ждали, пока красные перетолкут друг друга, а тогда уже и самим наброситься на то, что зостанется. Вурдалака даже приготовился развернуть знамёна, чтобы была веселее — атака с красным флагом под возгласы «Слава!» могла напугать и самого люципера.

Да москали уже перегруппировались и, разделившись пополам, пошли в обход балки по подковой. Пока отряд Ворона выхватился наверх, красная кавалерия неслась уже в каких-то двухстах шагах. Принимать бой, навязывающий его враг, да еще в открытом поле — не партизанское то дело. Казаки нападали знаскоку нежданно-негаданно, их козырной картой была неожиданность.

Рассыпавшись полем, чтобы избежать прицельного обстрела, они помчались в лес, который виднелся вдали черной полосой. Но лошади устали, загребали ногами, надсадно храпели. Чёрная полоса становилась отчётливее, лес ближе, однако враг уже сопел в спину.

Отстреливались из револьверов в спешке, наугад, хотя Ворону удалось снять с лошадей двух самых прытких кавалеристов.

Застрочил ручной пулемет, сбросил вверх руками и покатился на землю Маковой. По обе стороны от Ворона дыбом встала трава. Пули уже не свистели, а фуркалы — то полетели пресловутые «дум-дум», которые, попадая в жертву, не оставляли ей ни единого шанса.

Упал конь Ёжа, тот залёг, положил на коня карабин — пах-пах, и заглох. За ним вылетел из седла Добривечер, нога застряла в стремени, испуганный жеребец волочил его по земле.

Вурдалака уже под лесом сам развернул своего румака им навстречу.

«Тика-а-ай, я заступлю!» — крикнул к Ворону, высоко, почти в наводнение рост, поднялся в стременах и пожбурил гранату — одну, вторую. С бешеным ржавлением вздыбились передние скакуны, сбрасывая с себя всадников, а мчавшиеся за ними лошади закрутились, замесили ногами на месте. Тогда который-то из кавалеристов ответил Вовкулаке тем самым — граната, зашкварчав в воздухе, разорвалась под его румаком. Лошадь упала, перевернулась набок и, дрыгая ногами, начала биться головой о землю.

А контуженный Вовкулака вместо того, чтобы бежать в лес, заходился снимать седло…

Теперь трудно сказать, был ли он зарублен на месте или захвачен живым, чтобы замордовать на допросах. Перед глазами у Ворона и сейчас стояло это почти уродливое и такое свое лицо, похожее на устрашающую маску — ощиренное, с красными голыми веками и лысыми бровями, которые Вовкулака обжаривал у ночных костров. Если ночью не было работы, он превыше всего любил посидеть круг очага, подмухать в него, пока не сожжет ресницы и брови, не наглотается дыма до глубокого кашля. Может, от того огня лице его было окоченевшее и красное, как медный котел, одначе Вовкулака не променял бы свою физиономию ни на чью другую. На некоторых она производила куда большее впечатление, чем бомба в его руке. Особенно когда Вовкулака выходил на сцену…

Тогда они делали трус на Лебединской сахароварне — вышел такой водевиль, что сам леший позавидовал бы. Еще через неделю вестовой принес молву: в следующую субботу в клубе сахарного завода соберется чуть ли не вся уездная верхушка, приедет начальство из Шполы, Звенигородки, Кальниболота, чтобы отгулять праздник урожая. Это они выполнили месячный план заготовки хлеба, содрав августовскую «развёрстку». Будет концерт, местный любительский кружок даже готовит спектакль «Шельменко-денщик», после чего, конечно, грянет банкет.

Ворон почувствовал, как у него замлоило под «ложечкой» — так было всегда, когда предчувствие предвещало интересную работу. Он любил громкие пиры и также готовился к ним на совесть. На этот раз первым делом постановил не делать в ближайшие дни никаких выпадов, затаиться в Лебединском лесу вплоть до субботы. Только ночные отовсюду ходили на выводки, среди них, разумеется, и Вовкулака, который, помимо важных известий, где-то раздобыл еще и книжечку Квитки-Основьяненко. Теперь он подолгу сидел с той книжечкой у ночного костра, жадно что-то там отчитывал, как будто это был детальный план их нападения на Лебединскую сахароварню.

После того чтения Вовкулацы что-то сделалось с языком, словно ему языка на другую сторону повернуло, так как уже субботним утром он произносил к Ворону:

— Я, ваше высокоблагородие, Шельменко-денщик, будучи сказайте, не люблю неправды опущ хрена, правдой живу на свете и, будучи, всем ее в глаза так и сыплю, словно песком.

— Да сип уже, — рассмеялся Ворон.

— Так итак вот. Истинно глаголю вам, ваше высокоблагородие, тее-то будучи, что не надо было нам тую машину запредельную жечь, вот бы сейчас, будучи, и подкатили бы на ней к клубу, яко проверочная чреобыкновка. Да позакак писанеет глаголит, что жженого не воскресишь, то поедем, ваше высокоблагородие, на фаэтоне. Кто-то, будучи, верхом поедет, а мы, несколько душ, с кучером покатим на фаэтоне, чтобы некоторым в носу закрутило.

У них действительно была припасена для такого дела рессорная бричка с откидным верхом, на которой ездил покойный смелянский начмил[12] Косовороткин. Начмела они, перестров в Балаклее, вежливо спровадили есть землю, а фаэтончика, вишь, сохранили. Напинало на нем было очень кстати, потому что еще утром стало супиться на дождь, и они даже стали переживать за красное начальство, лишь бы непогода не сорвала им праздник. Что касается самой операции, то оно с дождем, наверное, еще лепше, сотня охраны завода, смешанная из москалей и китайцев, может нализаться еще до полудня (спирта на сахарный — утонуть можно), тогда с ними легче будет болтать. Ворон решил, что для такой болтовни хватит двух десятков казаков, чтобы меньше привлекать внимание на подъезде к Лебедину, да и тех надо разбить на небольшие группы и запустить с разных сторон.

К полудню, когда должны были начаться урочистости, набухшее тучами небо уже погурило предгрозям, однако сквозь врата сахароварни то и дело проездили брички, бидарки, подводы, верхушки и останавливались во дворе ближе к клубу, где их встречал медным рёвом оркестр. Хорошо наобеданные гости (потому что где еще тот праздничный ужин!) — краснопикие, масные, распашевшие, в парадных френчах, рыпучих сапогах и портупеях, — леньковато-весело козыряли друг другу, ручкались, что-то там себе погуковали для годится и почтением сходили на крыльцо. Здесь, у дверей, стояло двое красноармейцев в белых кителях, они проверяли документы, а перед некоторыми начальниками только вытягивались в струну и отдавали «честь».

Зал был просторным, они развальковато вседались кому где принадлежало, потому что всякий и везде знал свое место — кому ближе к сцене, а кто-то, может, и средоточивейшего ряда еще не доскочил. Вот так, без толчеи и суеты, гости заполнили залу до отказа, поснимали фуражки и заходились обмахивать ими потные лица — здесь и так варило перед грозой, а еще напыхали такими испарениями, что мухи падали на лету.

Начальник Звенигородской уездной ЧК Сеня Кацман — симпатичный молодой человек, только сухоребрый и косенький на один глаз, — сидя в первом ряду, тоже обливался потом, но не снимал ни фуражки, ни кожанку, потому что, говорили, любительским драматическим кружком заправляет такая галстук (она и сама будет играть в пьесе), что должен держаться форса.

По правую руку от Сени Кацмана сидел дежковатый начальник упродкома[13] Сыромятников, из пащеки которого тхнуло, как из жомовой ямы, а левобочь крутил по сторонам утиной головой начальник ревкома Долбоносов. У него и правда был нос-долото, приплюснутый и длинный, как у качура.

Возле Долбоносова сидел, высоко закинув ногу на ногу и помахивая носаком хромового сапога, военком Красуцкий, добродушный хитрый хохол, щегольский и наодеколоненный, как и все потайные пьяницы. Сеня Кацман, по правде сказать, глубоко в душе презирал и Сыромятникова, и Долбоносова, и Красуцкого, слепо делавших свою работу, не понимая политического момента.

Это они, болваны, придумали опьяненный бесхлебный праздник урожая, забрав в хохла все до зернины. Ничего, поступит время — и Сеня им припомнит, кто дразнил гусей, компрометируя власть. А сейчас он сидит между ними только по долгу в надежде, что хоть спектакль оправдает его приезд на это идиотское сборище. Не так же спектакль, как тот галстук, что будет играть сегодня на сцене.

Еще сильнее Сеня презирал голодранцев, сидевших позади, — всех отих комнезамовцев, партийцев, активистов, которые были никем, а хотели стать всем только из-за того, что, лентяи, светили голыми сраками. Ничего, поступит время — и Сеня поставит к стенке этих крикунов с вечно голодными глазами. Сначала их, потом Красуцкого, тогда Долбоносова, за ним Сыромятникова. Нет, наоборот, сперва Сыромятникова, потому что от него так тхнет, что Сеню вот-вот вывернет.

За активистами и всякой босотой сидели в последних рядах, держа между колен винтовки, три десятка красноармейцев, — этих нагнали сюда охранять почтенное собрание. Им до одного места и это праздник, и спектакль, но должны сидеть на чатах, чтобы и комар не влетел в зал. Сеня этих стрелять не будет, такие, как они, сами будут стрелять, выполняя его приказы.

А всех остальных к стенке: «Аго-о-онь!!»

Сеня вздрогнул, потому что на улице и правда тарахнуло. Начиналась гроза.

— А этот клубушко с грамаатводом? — забеспокоился Сыромятников.

— Но боись, — скосил на него глаз Сеня. — Здесь тебе ночево ние гозит. Это сама пгигода пгиветствует нас небесным салютом! Пага начинать.

Тем временем в клуб подкатил фаэтон — как раз тогда, когда ударила молния и стряхнула на землю тяжелые капли дождя. Из-под напинала выскочило четверо запоздалых, но очень строгих «начальников», один из них был бородатый, поэтому охранник в белом кителе, стоявший на крыльце, попросил предъявить документы.

— Пшол вон! — грянул на него бородач. — Ты что, не отошь — губчека! Щас я лечно проверю, кого вы вздесь собрале!

— Но… пазвольте.

— Долой с глаз оба! — сказал бородач таким тоном, что «белые кительки», ухватив ноги на плечи, дременули в свою кассарню, где уже также порядковала вездесущая «чреобычнока».

Охранную сотню завода аккуратно разоружали до выяснения особых обстоятельств.

Трое «губчекистов» тихонько зашли в зал, а четвёртый из коридора шмыгнул за кулисы. Может бы, на них обратили больше внимания, если бы именно здесь не сорвались аплодисменты — публика потребовала начинать.

И все началось. Раздвинулся занавес, на сцене появился… солдат ещё аж тои древней-древней царской армии, в белой бескозырке, белых брюках и синем мундире с красными отлогами.

— Шельменко-деншчик, — прокатился шепот в зале. — Ты сматри, какой страшный, шельма.

Но страшной у солдата была только мармыза. Когда же он заговорил, то по рядам прокатился смешок.

— Я, Шельменко-денщик, будучи сказают, не люблю неправды опущ хрена, правдой живу на свете и, будучи, всем ее в глаза так и сыплю, как песком. А потому, будучи, и глаголю вам так, как книга пишет. Попрошу всех предъявит документы!

Шельменко, оскалев зубы, сделал в зал такие круглые глаза, что все засмеялись. Даже солдатня, сидевшая в задних рядах, замергла, словно по команде, хотя и не второпала, к чему он клонит, этот ряженый комедиянт.

— Я, будучи, не тот денщик, что вы себе думаете, — вел далее сумасброд Шельменко. — Я, тее-то, денщик начальника губернской чека и, будучи с ним в отсоем зале, еще раз приказываю всем предъявит документы.

Он прибаулок и, пока растерянная публика переглядывалась между собой, выхватил из кармана «кукурузу», замахнулся ею и зарычал:

— Всьо оружеет на пол! Клуб окружон и в случает сопротивления будёт забросан гранатами!

После такой команды все сидевшие в зале шугнули глазами на дверь, но с места никто и не рыпнулся: у выхода стояло трое неизвестных, каждый держал в одной руке гранату, во второй — револьвер.

— Выпалнят предание! — гаркнул бородатый, щелкнув безопасником бравнинга.

На какое-то мгновение в клубе спрессовалась тишина, потом ее всколыхнул крик начальника ревкома Долбоносова:

— Прекратите идиотское шутки!

Он вскочил на ноги, правая рука потянулась к кобуре, но тут грянул выстрел — сумасшедший Шельменко послал пулю с кольта прямиком в его переносицу. Мечта Сени Кацмана отчасти сбылась. Долбоносов шарпнулся, обмяк и с трудом опустился на свое место. Его утиная голова упала на грудь, нос-долото нацелился в пол, показывая, куда сказано было сложить оружие.

— Может, кому-то ище не понятно? — повел кольтом по первому ряду юродивый Шельменко.

Сеня Кацман, Сыромятников, Красуцкий, а за ними и другая козырная братия, хапливо отстегивали кобуры вместе с пасками, бросали додольное оружие, демонстративно отодвигая ногами дальше от себя.

Красноармейцы в задних рядах также загрюкали ружьями об пол, мешая друг другу и бряцая дулами, потому что длинные трехлинейки аккуратно не вмещались у ног.

Чтобы они шевелились быстрее, один из контроллеров, которые бодрствовали зал, — это был Петрусь Маковой, — подошел к задним рядам и так замахнулся гранатой, что москалики в один мент понагибали головы, заслонив руками уши, словно боялись не «кукурузных» осколков, а только оглушительного взрыва.

— Атставите! — крикнул оглашенный Шельменко. — Всем растулить уши, потому что сейчас наш самодеятельный хор исполнит славень «Еще не умерла Украина».

После лихового взмаха его руки, в которой поблескивал кольт, на сцену высыпало нескольконадцать хористов (они же все-таки, видно из всего, собирались играть и комедию, ибо облечены были, как лицедеи, — кто в сурдуте с галстуком-бантом, кто в старорежимном офицерском строе, кто в драной крестьянской куцыне, одна же прахрешая барышня красовалась в рюшах, оборках и кружевах), так вот, эти хористы-лицедеи мельком выстроились в три рядочки, убрав более каждый серьезный вид под торжественный момент.

Однако причинный Шельменко и дальше загадывал свои прихоти: Происшествия: Lenta.ru.

— Всем, кто есть в зале, приказываю, будучи, встать и, тее-то, вместе с хором по правде петь наш славень! А кто не сможет, не будет знать слов или еще по какой глупой причине, тот будет, извиняйте, расстрелян сейчас же.

После такого предупреждения публика встала на ноги, кроме, разумеется, начальника ревкома Долбоносова, которому уже подвивали черти. Увидев, как встало начальство, выструнчились, конечно, и москалики в задних рядах. Они и с оттуленными ушами плохо смыслили, чего от них хочет этот сумасброд с волчьим оскалом. Да когда речь идет о расстреле, то и глухой уторопает, что ему говорят.

Тем временем сдуренный Шельменко, вернувшись боком к хору, махнул кольтом, как тот капеллан дирижерской палочкой, и хор пришкварил:

Стены раздвинулись от того могучего пения, высоко вверх поднялся потолок, и гром за окном присоединился к хору.

В зале тоже пели все до одного, а кто и не пел, то бойко нарушил губами, выокруглял рот, боясь створить пельку даже там, где годилось. Нет, это надо было видеть и слышать, как они дружно пели, как кутуляли челюстями, зажевывая непонятные слова, натужно глотали воздух, аж борлаки им ходили по ходору, ревели, лепетали, мугикали, мычали, но все то, как это ни странно, сливалось в единую цельную мелодию, в победную осанну, от которой мороз гулял вне спины. Может, так толком все получалось потому, что хор слаженным многоголосием накрывал и выравнивал испуганное лепетание зала, хотя и здесь, вне сцены, некоторые пели по-настоящему, вкладывая в гимн «душу и тело».

Сеня Кацман помнил из этой песни только первую строчку: «Ещё не умерла…» — зато он знал, что это чертовски крамола, которую надо выпекать раскалённым железом. Да что поделать, должен был придуриваться, что он также поет, — хорошо, стоявший в первом ряду совсем близко к хору, никто и не второпает, как оно есть на самом деле, — и Сеня широко разинял рот, подкивывал себе головой, сбрасывая вверх тонкие бровята, всполошанно водил глазами, одно из которых было косенькое, да само оно заприметило, что начальник упродкома Сыромятников тоже мелет губами, а военком Красуцкий с чувством выводит каждое слово.

Удивительно трогательный вид имели голомозые москалики — чудные такие, мелкие, ушастые, наивные, соплясатые, ну долой тебе дети, они гудели, как жуки, но так вдохновенно, что можно было зарыдать от этого зрелища. У всех роты стояли буквой «о», и из оцих о-образных дырочек, как из дупел или нор, всплывало какое-то наудовыжее жалостное гудение жуков.

Черный Ворон аж восхищался ими, даже возникло глупое желание продлить им на минутку-другую жизнь, пусть бы еще и затанцевали, ведь они, эти суслики, скоро сгинут, как роса на солнце. Тем не менее, он знал и то, что дальше медлить рискованно, стольких людей нельзя долго держать в повиновении даже под гипнозом гимна и «кукурузы». Поэтому, когда в клуб зашли еще Сутяга и Козуб, он решительно махнул бравнингом: пора!

Вурдалака и дальше оставался на сцене, продолжал дирижировать хором и залом, а Маковой с Колядой стали выводить почетных гостей из клуба. Брали по трое-четверо под стражу и конвоировали в кладовую с цементным полом. На улице репежил дождь, гремело, стены в амбаре были грубые, поэтому выстрелы оттуда почти не слышались. Да — как будто кто кнутом хлопал.

— Неужели вы нас г-гастгеляете? — с дрожащим удивлением спросил Сеня, когда его выводили в первой тройке вместе с Красуцким и Сыромятниковым. — Это будет вашей большой ошибкой. Вы могли бы нас обменять…

— Ну ты, меняйло! — дулом револьвера Коляда толкнул его между лопатки. — Ты шо, Дзиржиньский или шо! За тебя не дадут и собачьего хвоста.

Неожиданно Сеня сорвался и побежал. Согнулся, запетлял по-заячьи, но Коляда не торопился. Смедли подвёл «штайера» в вытянутой руке, прискалил глаз и, отпустив беглеца ещё шагов на пять, нажал на спуск. Как раз в этот миг ударил гром, заглушив выстрел, Сеня ткнулся лицом в лужу.

— Громом убило, шо ли, — пожал плечами Коляда. — Мне еще бабушка говорили, что нельзя бегать в грозу, потому что убьет. Хутчий прячьтесь, ребята, в кладовку.

— Если бы знал, где упадешь… — сам к себе буркнул Красуцкий. Он уже смирился со смертью. — Собирались смотреть спектакль, а вышел…

— Концерт, егэ? — сочувственно сказал Коляда. — Пойдем, потому что смокнете.

* * *

А спектакль сыграла сама судьба, которая послала Черному Ворону третью встречу с женщиной, разбудившей в нем усыпленный гонор. Каждый раз она была иначе, неуловно иначе, только знакомая еще с первой встречи ироничная улыбка и сейчас дрожала в ее серых глазах. Тина видела, как, прежде чем подойти к ней за кулисами, он достал из кармана платок, вытер руки, лоб. Еще раз огляделся вокруг, или никто не заметит их вместе.

— Мне не снится? — спросил.

Совпадения красивой была эта руководительница любительского драмкружка и хористка — гипюровая блузка с рукавами-буфами делала её осанку эфирной, высокий воротничок открывал неприкосновенно белую шею, а из-под напуска-нимба короткой причёски смотрели такие вельможные глаза, что он невольно обратился к ней на «вы».

— Откуда вы, Тино?

— Оттудаль, — сказала она. — И все ближе к вам, господин атаман. Я теперь учительствую в Лебедине.

— В Лебедине? Учите?

— Вы, наверное, и не знали, кто я по образованию.

— А что я вообще о вас знаю? Хотя… однажды вы преподали мне урок на всю жизнь. Тино… Тино… Почему Бог сводит нас только на мгновение?

— Но ведь сводит.

— Если бы я знал, что вы будете здесь… Простите. У вас теперь могут быть неприятности.

— Пустое. Вы же нас заставли это делать, разве нет? — и снова этот ироничный ухмылок.

— Скажете, что пели под страхом смерти. Может быть, так бы оно и было, если бы…

— Что?

— Если бы отказались. Прощайте, Тина. Мне пора.

— Прощай, атаман, — холодно, хотя и на «ти», сказала она. — Даст Бог — увидимся. — Точь-в-точь так она когда-то попрощалась с ним у ресторана «София» в Умани.

Он вернулся и быстро ушел. Да пораз услышал ее оклик:

— Атаман, не задавайся!

Оглянулся, удивленно скинул бровями.

— Вижу, ты так ничего и не второпал.

— Что?

— Это я все придумала, — сказала она. — И спектакль, и все это сборище.

— Вон как!

Но Ворон сначала ее не понял. А когда дошло — остолпов.

Вот почему все легло так в масть.

Злость сгонял на недобитках красного залога, охранявшего сахароварню. Именно тогда ребята, справившись с «радими», подвели к колоде китайцев. Их также подержали под дождём — стояли мокрые как хлыщи и чокотали зубами. У одного из них голова спереди была голомоза, а на затылок спадала туго заплетенная косичка. Он гордо держал эту круглую, как арбуз, долбешку и не трясся.