Вечером после заката Аннушка низко запнулась платком, чтобы меньше кто ее узнавал, как встретит кого-то, напяла старую свиту, обула растоптанные сапоги — бабушка и и только, — срыхтовала к корзине немного съестных припасов — кусок сала, хлеба, несколько вареных картофелин, даже горнышко борща. В последний миг еще вспомнила за свечу, взяла спички и отправилась в Высокую Плотину.

То, что кто-то позвал ее именно туда, грело в Аннухе надежду увидеть Веремия, потому что это было их место.

Урочище Высокая Плотина лежало верст в трех от села, там, на холме, стояла ветряная мельница Веремиева дяди Трофима, тоже подавшегося в лес. Что-то манящее было в той ветряной мельнице — он притягивал Аннусю еще девочкой, она часто бегала туда послушать ветер в крыльях, посмотреть, как вращается огромный камень и сыплется из рукава пахучая мука. Аннушка видела, как большое колесо крутит триб с деревянными зубами, от чего все здесь двигло и ходило по ходору, но никак не могла себе объяснить, почему оно крутится и выигрывает в раменах таинственным голосом ветра. А однажды она там такое ободрила, что — матушка родная! — кто-то живой прилепился к крылу и кружал по кругу, оказывался на саммим сливочку вниз головой, а потом слился с раменами и стал невидимым в шумовине ветра. Дядя Трофим испугался, потащил за веревку тормоз и остановил мельницу.

Аннушка узнала того шибайголову, который соперничал с ветром, — то был Ярко, самый дужелюбный в деревне парубчиско, живший у Кривого Взвоза. О нем что угодно можно было услышать, говорили, что он разгибал руками подковы, кулаком забивал в землю колки, мог подолгу стоять на голове, выгибаться колесом и катиться куда ему надо, а то как-то подлез под быки, взял того за передние ноги и поднял над землей. Бугай так перепугался, что потом, люди говорили, шарахался даже коров. Но то праздное, вот где невиданное чудо — парень стал ветром, растворился в нем, стал вихрем, веремией, потому что, видно же, недаром он и звался Ярком, по-взрослому — Веремием.

Пошатываясь, он сошел на землю с крыла ветряной мельницы, долго смотрел стуманившим взглядом на Аннусю, потом ни село ни упало спросил:

— Хочешь теплой муки?

— Хочу.

И она ела теплую просяную муку прямо из его руки, как жеребенок.

— А хочешь — пойдем вниз на берег и напьемся с родника?

— Хочу.

И она пила воду из его пригорщи.

— А хочешь покружить вот так со мной?

— Хочу…

Тем же вечером она слилась с ветром, ей было совсем не больно, только сладкий страх пронизывал тело, как на качелях сверх бездной, когда душа сжимается в маковое зерно.

Ярко пообещал, что если они уберутся и встанут на ноги, то откупит у дяди Трофима эту мельницу. Но вскоре Ярка постригли в солдаты. Вернулся он через долгих шесть лет, так как после немецкого фронта ещё воевал в конно-пушечном дивизионе Армии УНР под командой полковника Алмазова. Когда в ноябре двадцатого петлюровцы отходили за Збруч, Ярко решил пробираться домой: лучше пропасть, чем идти с позором на чужбину. Он вернулся целый-целый, с одним небольшим шрамом, да и то в таком месте, что его могла увидеть только Аннушка. «Боже! — всплеснула она в ладони, когда угледела в первый раз. — А если бы…» — «Я бы тогда застрелился, — сказал Ярко. — Прямо из пушки».

Они поженились, взялись строить новый дом, уже и верх выбросили, да пришли деникинцы и все пустили за дымом. Тогда Ярко отправился в лес. «Я недалеко, не плачь, — сказал он Ганнуси. — Буду наведываться».

Вскоре все услышали об атамане Веремие. Атаман-ветер. Сегодня он в Гунском лесу, а взавтра уже на станции Фундуклеевка проверяет документы у большевистских комиссаров или где-то под Златополем толче продотряд, выехавший дерты «развёрстку»[8].

Домой наведывался изредка. Однажды пришел ночью с чужим, похожим на сову мужчиной, у которого была шире, чем длиннее, голова и закандзюбленого носа. «Не бойся, Аннуся, это Черт, — сказал Веремий. — Хороший парень, так он только сверху такой набурмосенный». Черт попытался улыбнуться, однако стал еще страшнее. Поужинав, он пошёл на улицу сторожить атаманову ночь. Это было четыре месяца назад, они любились долго и жадно, после того она забеременела и приняла это как Божье одолжение. Жаль было, что прошло столько времени, а об этом до сих пор не знал Веремий.

У Высокой Плотины Аннушка взбиралась к ветряной мельнице, мрачно маячам на холме, и за каждым шагом испытывала все более острую тревогу. Что там? — не ждут ли её порой оти, в шкуратянках, что приезжали бричкой, а теперь решили посмеяться над ней, надругаться, заодно и узнать, знает ли она о смерти мужа. Если бы знала, то не пришла бы…

Ветряная мельница стояла холодная, закостенелая, давно уже здесь не мололась, замок с двери был сорван, крылья сбрасывались на перекошенный крест.

Аннушка взошла на приступку, которая так заскрипела, что у неё похололо внутри. Если бы здесь был Веремий, он бы увидел ее еще издалека даже сквозь щель и, разумеется, отозвался бы, не ждал, пока у нее выскочит сердце. Не думает же он, что это какая-то бабушка сюда приблудилась. «Его там нет, — рассуждала себе Аннушка, — но кто же тебе, голубка, сказал, что это он тебя должен тут жедать, а не ты его. Заходи, загляни в ветряную мельницу, не бойся. Если тебя кто-то чужой пантрирует, то уже не уйдешь».

Она поднялась рыпучими приступцами к двери, с трудом их открыла — протяжный скрежет дернул по душе, и холодный сквозняк войнул из темной пустоши, пропахшей мышами и птичьим пометом.

Похоже, никого здесь не было. Ни своих, нет, слава Богу, чужих.

А если Веремий оставил в мельнице какой знак, то как она это увидит?

Аннушка робко поставила корзины, на ощупь нашла в ней свечу, достала спички, да только засветила огонь, как в поддашье что-то залопотало, забилось, она вся сжалась, не дышала, пока наконец догадалась, что то проснулись от света или летучие мыши, или совы. Пересиливая страх, взглянула вверх и увидела двойко горлиц, смирненько сидевших на жерновах с приплющенными глазами.

Аннушка погасила свечу, взяла корзины и вышла на улицу, где было не так страшно, как в мельнице. Ей ничего не оставалось, как ждать.

Может, Веремий еще поступит, а может, его по пути что-то насторожило или всполошало. Аннушка до боли в глазах вглядывалась в темноту, вслушивалась в ночь, пока поняла, что его не будет.

Поколебавшись, завязала в белую шматину горбушку хлеба и несколько уже холодных бараболь, затем снова заглянула к мельнице, положила тот узелок за порог. Причинила рычажные двери, вновь зависшие ржавыми занавесями, и ушла. Ушла, так и не заметив здесь еще одну птицу, которая примостилась на крыле ветряной мельницы. Это был черный ворон. Он смотрел вслед Ганнухе и, хотя был слеп на один глаз, видел все, что его интересовало. Сейчас ворон как-то так чудесно шею шеей и крыльями, словно «пожал плечами».