Что мы видим, когда наблюдаем объективную реальность

Выше мы описали приемы, к которым супруги прибегают, чтобы справиться с возникшим напряжением, механизмы защиты от излишней близости. Причем автоматически, не осознавая этого. Разберемся с истоками этого явления.

При рождении и даже во чреве матери ребенок получает ряд посланий: малышу передают не только фамилию и имя, но и ожидания относительно ролей, которые ему нужно играть или лучше избегать. Они могут быть позитивными и/или негативными: содержащими информацию, соответственно, о том, что ребенку делать и чего категорически не рекомендуется. Еще не родившемуся человеку готовят судьбу спасителя или козла отпущения, везунчика или неудачника, победителя или проигравшего и т. д. Подобно феям, собравшимся вокруг колыбели Спящей красавицы, родственники предсказывают младенцу многое: тут и предписания, и руководства к действию, и жизненные сценарии, и яркие, иногда детальные картины его будущего. Будут ли «предсказания» провозглашены вслух или останутся невысказанными, подразумеваемыми по умолчанию или намеренно хранящимися в строгой тайне, неважно. В любом случае явные или неявные ожидания способны «программировать» ребенка. Затем семья и окружение начнут вводить эту программу в психику ребенка, и в результате его жизнь и смерть, брак или одиночество, профессия и хобби — будущее в целом — станут производной от семейного контекста.

Анн Шутценбергер[15] в своей книге «Синдром предков» писала об интервью с пациентками, рожденными сразу после войны в семьях, где старшие дети погибли в концентрационных фашистских лагерях. Эти женщины несли непосильное бремя: они должны были заменить умершего ребенка, возместить родителям их невосполнимые утраты. Они страдали от чувства вины выживших, поскольку были живыми детьми, и, конечно, не могли занять в родительском сознании места умерших, а лишь напоминали им прежний объект любви. Они страдали и от необъяснимого чувства, что они самозванцы, подмена умерших детей, всего лишь экран для проекций родительских ожиданий, предназначенных их умершим братьям или сестрам, а между тем у них есть свои личность и жизнь. К тому же они чувствовали вину за свой гнев на родителей, которые так страдали и в то же время были не способны увидеть в своем ребенке отдельную личность, а не отражение того, кого безвозвратно потеряли.

Сальвадору Дали, который был рожден после смерти старшего брата и назван тем же именем, удалось избавиться от своего предназначения быть «замещающим» ребенком. В своих дневниках он размышлял над тем, кто он, и, вероятно, частично понял механизм выживания таких детей: «Я прожил смерть прежде, чем прожил жизнь… Мой брат умер за три месяца до моего рождения. Моя мать была потрясена этим до глубины души. И во чреве матери я уже ощущал тоску моих родителей. Мой плод омывала адская плацента. Я глубоко переживал это навязанное присутствие, как будто меня обделили любовью. Этот умерший брат, чей призрак встретил меня, носил имя Сальвадор — как мой отец и я, и это не случайно… Я научился жить, заполняя вакуум любви, которая мне в действительности не предназначалась»[16].

Определенные базисные варианты отношений между матерью, отцом и ребенком воспроизводят те, что были приняты в предыдущих поколениях семьи и, скорее всего, перейдут в последующие. Все мы выносим из родительских семей некий багаж.

Многие нежелательные виды поведения, такие как алкоголизм, инцест, болезни, насилие и суициды, нередко повторяются из поколения в поколение. Тщательно изучая историю семьи и учитывая детали жизни текущего поколения, можно восстановить способы функционирования предыдущих поколений и предсказать определенные структуры взаимоотношений, пути выживания, сложности и стратегии достижения успеха, а также многое другое, к чему, вероятно (но не обязательно!), будут склонны последующие поколения. Узнавание и исследование устойчивых образцов поведения поможет семье понять, какие способы адаптации она использует, и избежать повторения неприятных моделей в настоящем и будущем, научившись более приемлемыми и конструктивными методами справляться со сложными ситуациями.

Семейный багаж

Что же происходит на уровне одного поколения и как это превращается в пресловутый семейный багаж? В каждой супружеской паре существует некое фиксированное количество напряжения. И оно может распределяться по четырем каналам, которые мы описывали выше. В некоторых семьях задействован один канал сброса напряжения, например почти нет супружеских конфликтов, оба супруга здоровы, а вот ребенок имеет максимум проблем.

Как мы уже писали выше, проекции на ребенка могут начинаться уже во время беременности и в первые месяцы его жизни. Обычно родители различают до шести видов плача и понимают, когда младенец голоден, когда болен, когда ему скучно. Но когда тревожность высокая, то инстинктивное материнское поведение выражено слабее. И тогда, поглощенная собственными чувствами, мама теряет чувствительность и «приписывает» ребенку желания или проблемы. Например, он плачет, потому что голоден или потому что ему больно… Процесс начинается с материнской тревожности, а отец играет поддерживающую роль, помогая супруге воплощать ее: супруги работают как команда, цель у них общая — вывести напряжение за пределы их отношений. Ребенок отвечает на беспокойство матери своей тревожностью, которую она ошибочно воспринимает как его проблему. Родители начинают чрезмерно опекать малыша, преобразуя свою тревогу в излишнюю заботу о нем. Устанавливается модель инфантилизации ребенка (к нему относятся как к более маленькому и недееспособному, чем он есть в действительности), и тот, отвечая на родительские послания, постепенно становится все более проблемным и требовательным. Процесс может далее стимулироваться тревогой как матери, так и ребенка. Обычно в детстве отдельные симптомы появляются эпизодически, в стрессовые для семьи периоды, а затем в подростковом возрасте или позже на фоне угрозы сепарации от родителей перерастают в более серьезную и устойчивую проблему или даже комплекс проблем.

Мы все наследуем из родительских семей определенные паттерны взаимодействия, уровень дифференциации и слияния, которые воспроизводим уже в собственных браках. Если человек не чувствовал себя отдельной личностью в родительской семье, а отношения были подчинены принципу слияния, от него уже не приходится ожидать отношений, построенных на совместности и уважении к суверенитету супругов. Только при адекватно завершившейся сепарации от родительской семьи можно чувствовать себя отдельной личностью и создавать отношения, свободные от проекций.

НЕДОСТАТОЧНО ЗАБОТЛИВЫЙ МУЖ

33-летняя Ольга, недавно вышедшая замуж за мужчину старше нее на двадцать лет, жалуется на разочарование в браке. «Я думала, — говорит она, — что все будет как до свадьбы, когда он ухаживал за мной: подарки, поездки, много внимания и заботы. А сейчас он постоянно занят, я фактически одна. Зачем я выходила замуж? Мне так же одиноко, как и раньше…» Женщина потеряла отца в трехлетнем возрасте и всю дальнейшую жизнь провела с мамой, которая так и не вступила во второй брак, а все свои усилия сосредоточила на дочери. Еще девочкой Ольга очень тосковала по отцу и привыкла считать, что все их с мамой трудности и беды обусловлены его ранней гибелью. Кроме того, именно в родительской семье она получила уверенность, что мужчина, за которого она выйдет замуж, будет непременно заботливым, опекающим и сверхфункциональным. С другой стороны, будучи для своей матери смыслом жизни, она не могла позволить себе сделать шаг к сепарации от нее. И не случайно знакомство с будущим мужем состоялось через два месяца после внезапной смерти мамы от инфаркта полтора года назад. А девять месяцев назад они поженились. Фактически, лишившись одного опекуна, она тут же обрела другого: с одних эмоциональных отношений, переполненных слиянием, переключилась на другие. Кроме того, внезапный роман позволил ей «отложить» переживания, связанные с потерей матери, и не испытывать боль утраты так остро. Однако мы понимаем, что ни боль отложенной утраты, ни ожидания опеки от супруга никуда не делись после свадьбы. И если бы супруги смогли поддерживать в браке такой же уровень слияния, как на этапе романа, между ними сложились бы радующие их отношения. Однако интенсивное слияние сменяется автоматическим дистанцированием, призванным снизить уровень тревоги в паре. Хотя источником проблем каждый из них считает другого, по сути, партнеры неосознанно избегают дискомфорта из-за чрезмерной близости. Однако дистанцирование обычно приводит к большему психологическому расстоянию, чем хотели бы партнеры, что, в свою очередь, запускает следующий цикл сближения и отдаления.

При отсутствии адекватной сепарации существует два типа слияния с родительской семьей. Первый — избегание: человек надеется, что, вступив в брак, он освободится от проблем. Но вышеизложенный пример иллюстрирует: чем больше напряженности и нерешенных проблем в родительской семье, тем выше вероятность, что та же напряженность сохранится и в новых отношениях. Фактически, убегая от слияния, человек воспроизводит его в новых отношениях. Ни один партнер не в состоянии оправдать все ожидания, которые проецируются на него. Зато под грузом этих зависимостей брак неизбежно дает трещину.

Второй тип слияния — открытая подчиненность родительской семье, когда кто-то из супругов декларирует важность для него отношений с семьей родителей. Именно с ними он советуется по важным вопросам, именно у них ищет эмоциональной и финансовой поддержки. Для стабильности брака от супруга такого человека требуется бесконечная лояльность его семье, выполнение всех ее правил и включение в нее на правах «братика» или «сестрички». Но если супруг такого человека будет претендовать на исключительную близость со своим партнером или заявлять о своем, отличном от семьи мнении, то неизбежно возникнет напряжение.

Кому же «повезет»? Кто чаще становится объектом проекций

Если в семье несколько детей, их уровни дифференциации могут различаться. Так происходит, когда для разрядки напряжения родители привлекают одного ребенка активнее, чем других. Именно на него они проецируют собственные эмоциональные конфликты и одновременно пытаются его контролировать. Это тот ребенок, который будет больше всего включен в родительский треугольник. И как раз тот, на ком проективный процесс сфокусирован в наибольшей мере, менее всего способен адаптироваться к жизни и в итоге имеет более низкий по сравнению с братьями и сестрами уровень дифференциации «Я». Поселившаяся в супружеских отношениях напряженность распределяется родителями между детьми так: сначала отдается одному, а если ее слишком много для него, включается еще один, обычно менее активно, и т. д.

Например, в паре копится напряжение от недовольства какими-то аспектами брака. Если супруги обладают хорошей дифференциацией, они в состоянии понять, осознать причину и степень своего недовольства и могут поговорить друг с другом: «Меня это не устраивает, мне бы хотелось по-другому».

А если дифференциация слабая, супруги боятся затрагивать столь болезненные темы. И тогда им будет гораздо комфортнее обсуждать какие-то детские проблемы. Происходит смещение тревоги в другое русло. Родители начинают волноваться за детей: «Наша Машенька получила четверку, теперь, конечно, она никогда не поступит ни в какой вуз [а Машенька во втором классе], будет дворником». Все начинают волноваться за Машенькино будущее, обсуждать это, заниматься с ней. И девочка тревожится: «Я во втором классе, и уже понятно, что ни в какой вуз мне не поступить». А дальше — школьный невроз, который точно не улучшает учебную ситуацию девочки.

Это частная ситуация. Можно подставить сюда любой симптом. Например, Машенька не убрала свою комнату — теперь ее никто никогда не возьмет замуж, о чем ей тут же сообщается. А дальше она может протестовать, демонстрируя девиантное поведение, — вот он, симптом. Может начать невротично относиться к порядку — другой симптом. Уж на что фантазии хватит. Так работает смещение тревоги в другое русло. Родители сильно беспокоятся о ребенке, но на самом деле не он изначально был источником напряжения.

Передавая ребенку свои страхи, мы тормозим его дифференциацию. Чем больше мы проецируем на него, тем менее дифференцированным он вырастает.

Частыми объектами родительских проекций становятся:

• старшие дети;

• дети, которые особенно эмоционально значимы для матери;

• те, кто, по мнению матери, особенно эмоционально значим для отца;

• дети с какими-либо дефектами;

• единственные дети;

• единственная дочь или единственный сын, когда остальные дети другого пола;

• особенные дети — те, которые с самого начала были, например, чрезмерно раздражительны или не находили общий язык с матерью;

• дети, на момент зачатия и рождения которых пришлось состояние повышенной тревоги.

Количество особых эмоциональных вложений в таких детей изначально велико, и вместе с родительским вниманием и привязанностью им зачастую достается и весь груз взрослых проблем.

Следующая ситуация схематически отображена на генограмме (рис. 5). В Приложении 1 вы найдете расшифровку основных символов. Если вы не знакомы с принципами построения генограммы, пожалуйста, изучите это Приложение.

ПРИМЕР ИСКАЖЕНИЯ РЕАЛЬНОСТИ

Ирина, 27 лет, обратилась к психологу по поводу панических атак.

^{Рис. 5. Схема семейной ситуации}

Ирина и Влад в браке три года. Все это время они очень хотели детей. И вот, наконец, долгожданная беременность. Ирина чувствовала себя прекрасно и была уверена, что вынашивает дочку. Ни ее здоровье, ни здоровье плода не внушали ни малейшего беспокойства. На шестнадцатой неделе УЗИ показало, что Ирине и Владу предстоит стать родителями мальчика. Хотя у плода не было выявлено никаких патологий, женщина стала заметно волноваться за здоровье будущего ребенка. Она проделала уйму исследований, которые лишь подтвердили, что беременность протекает прекрасно, ребенок на редкость здоров. Но тревога не снижалась, возникли проблемы со сном и панические атаки. Ни исследования, ни УЗИ, ни беседы с ведущим беременность гинекологом не могли убедить Ирину, что с ребенком все благополучно. Влад пытался успокоить супругу, но это лишь подливало масла в огонь. Ирина воспринимала его поведение как обесценивание ее чувств и нежелание разделить с ней ее беспокойство.

Собирая семейную историю Ирины, психолог выяснил, что у нее есть брат, на три года младше нее. Вследствие родовой травмы у мужчины ДЦП (детский церебральный паралич), нарушены интеллект и двигательная активность. Все детство Ирина как могла заботилась о брате и помогала маме. Родители ее развелись, когда ей было шесть лет, а брату, соответственно, три. По рассказам мамы, папа не вынес трудностей, и именно болезнь брата разрушила их брак. Как бы там ни было, папа исчез из жизни своей первой семьи окончательно и никак не помогал своим детям. Поэтому выживать маме Ирины с двумя маленькими детьми, один из которых инвалид, было трудно и материально, и эмоционально. Бедное детство, невозможность играть с другими детьми, иметь материальные блага, которыми обладали ее сверстники, порождали чувство собственной ущербности. Несмотря ни на что, Ирина успешно окончила школу, институт и сделала прекрасную карьеру. Помогала маме. Казалось, трудные времена позади. Все складывалось наилучшим образом: любимая работа, успешная карьера, семья, долгожданная беременность… И вдруг — постоянно преследующая мысль, что все скоро закончится, рухнет, сложится, как карточный домик…

ДЦП — не наследственное заболевание. Но узнав, что она вынашивает именно мальчика, Ирина испугалась, что ее сын может унаследовать заболевание своего дяди. И именно эта мысль не давала ей заснуть по ночам.

И это не все. Будучи разумным человеком, Ирина не могла не понимать, что ДЦП не передается по наследству. Это результат трагической случайности. Но было еще одно обстоятельство: у Ирининой мамы есть младший брат, который вследствие родовой травмы тоже стал инвалидом. У бабушки Ирины во время родов младшего ребенка было тазовое предлежание плода (положение, когда малыш лежит к входу в малый таз женщины ножками). Перинатальная смертность в таких случаях в четыре раза выше, чем при головных предлежаниях. Результат — осложненные роды и органические нарушения головного мозга у брата мамы, дяди Ирины. Он инвалид детства, и всю жизнь о нем заботились его мама и сестра. Дедушка через некоторое время покинул семью, не выдержав трудностей, и создал другую. В которой, кстати, родились две прекрасные девочки.

То, что случилось с дядей и братом Ирины, — уж точно не передающиеся по наследству болезни. Но это — семейные истории. Какой вывод сделала из них Ирина?

1. Мальчики — слабое звено.

2. Мальчики рождаются больными и требуют неустанной заботы.

3. Мальчики разрушают браки матерей.

4. После рождения мальчиков удел семьи — трудности и нищета.

Естественно, имея такие проекции, Ирина хотела родить девочку. А тревога и панические атаки — это минимальное, что могло произойти с ней, когда выяснилось, что она ждет мальчика.

Резюме

Явные и неявные ожидания способны закладывать в ребенка программу, которую он в дальнейшем передает потомкам. Поэтому анализ семейной истории позволяет предсказать наиболее вероятное поведение и судьбу потомков, а также избежать неэффективных моделей действий в сложных ситуациях в настоящем и будущем.

Проекция — процесс, через который родительская недифференцированность приводит к ухудшению состояния одного или более детей, действующих в треугольнике «отец — мать — ребенок».

При отсутствии эффективной сепарации можно наблюдать два типа слияния с родительской семьей: избегание и открытая подчиненность.

Объектом родительских проекций чаще всего становится ребенок, наиболее включенный в родительский треугольник. И у него же наблюдается наименьший уровень дифференциации «Я», и он хуже братьев и сестер способен адаптироваться к самостоятельной жизни.

У разных детей в семье может быть разный уровень дифференциации.

Домашнее задание

1. Определите и опишите повторяющиеся паттерны проективных процессов в родительской семье. Какие были у бабушек и дедушек ожидания от ваших родителей? Какие ожидания от вас были у ваших родителей? Как эти ожидания повлияли на вас и всех членов вашей семьи?

2. Определите и опишите повторяющиеся паттерны проективных процессов в вашей семье. Как членам вашей семьи свойственно вести себя в различных ситуациях? Какие ожидания у вас от вашего партнера и ваших детей?

3. Что общего в этих семьях?