Совершив глубокий обход, наша колонна вышла на Московское шоссе как раз возле транспаранта с названием города. И в ушах моих невольно прозвучали волнующие строки из приказа Главнокомандующего: “Победоносно продвигаясь к сердцу нашей Родины — Москве, главным силам 8-го армейского корпуса занять Рязань — селезенку земли русской, и прочие ее аппендиксы…” Город спал. Нестерпимо пахло сиренью. “Откуда в Рязани столько сирени? — подумал я. — Ах да, это ж денщик Митька вылакал мой трофейный одеколон…”

Мы продвигались в предрассветной тишине. Но вот со стороны заводских микрорайонов треснул один выстрел, другой, зарокотали пулеметы, Чуть погодя, ударили залпы тяжелой артиллерии. Я развернул своих солдат в цепь и выслал туда конную разведку. Вскоре она вернулась, и корнет Елкин, лихо сдвинув на затылок фуражку, доложил:

— Большевиков не видать. Это просто разборка у местной мафии.

Я дал команду, и мы обошли стороной опасные кварталы, где раздавались крики “ура” и кипел штыковой бой. Светало. От пойменных озер на улицы выползал седой туман и какие-то помятые бабы. Донеслась песня: “Любо, братцы, любо…”, и мимо нас промчалась тачанка, ощетинившаяся тупыми рылами пулеметов и небритых мужиков. Лошади были серые, в яблоках и остатках непереваренной яичницы. На козлах восседал смурной детина с булькающей в руках четвертью самогона. Остальные три четверти булькали у него в животе. В клубах пыли мелькнула надпись: “Пей белое, пока не покраснеешь, пей красное, пока не побелеешь”…

— Махновцы? — поинтересовался я у раннего прохожего.

— Хуже, — ответил он. — Журналисты здешние. Который день гуляют.

Прохожий глубоко втянул ноздрями утренний воздух и полез в карман за огурцом. Закусывать.

Когда мы добрались до центра, то увидели, что операция развивается успешно. У вокзала “Рязань-2” пыхтел под парами бронепоезд “Генерал Корнилов", и жерла его орудий внимательно обследовали площадь Димитрова, упираясь то в месиво гомонящей барахолки, то в обшарпанный фасад привокзальной гостиницы. По перрону сновали распространители, просовывая в амбразуры бронепоезда газеты с телевизионной программой и сборники анекдотов. А пехотинцев, занимающих станцию, осаждали цыгане, выдающие себя за беженцев из Спас-Клепиков.

Убедившись, что здесь все в порядке, мы двинулись дальше. По улице Маяковского неслась лавина нашей конницы и на скаку лихо рубила красные светофоры. Тянуло дымом пожарищ. Видимо, большевики при отступлении забыли взорвать нефтеперерабатывающий завод, и он коптил вовсю. Казаки, по своему обыкновению, слегка пошалили, устроив небольшой погром местных лавок. Теперь они обжирались “сникерсами” и набивали переметные сумы адидасовской мануфактурой. Из разбитой витрины магазина “Интим” вылез дюжий казачина, засовывая в карман здоровенный резиновый елдак. Подмигнув товарищам, радостно пояснил:

— Бабе своей свезу. Небось, тогда не будет к Гришке Мелехову шастать.

Крестьяне, пользуясь междувластием, делили землю. Толпа мужиков с энтузиазмом взламывала асфальт и распахивала под пшеницу площадь Свободы. “Приокская Правда” уже ушла в подполье, и на месте здания редакции зияла глубокая яма. По Оке плыли выбросы очистных сооружений и Петька с Василь Иванычем, весело отфыркивавшиеся от фонтанчиков близких очередей. Я приказал своим солдатам занять оборону по берегам Оки и Трубежа на случай, если большевикам вздумается подтянуть сюда крейсер “Аврора”. Расположившаяся по соседству, у моста, гаубичная батарея крыла беглым матом в сторону Окского заповедника. Ею командовал капитан Палкин, которого я хорошо знал еще по Перекопу, и мы с ним быстро договорились о взаимодействии. Он сообщил, что в заповеднике обосновались зеленые и готовятся к защите окружающей среды.

— Значит, придется атаковать во вторник, — заключил я, — или в четверг.

Мой денщик Митька по природной любознательности тут же полез в разговор:

— А за кого они, к примеру, эти зеленые?

— Да как бы тебе объяснить, братец… Говорят, за какую-то Экологию.

— Тьфу, пропасть! — вздохнул Митька. — Одни за Коммунию, другие за Экологию, кто ж за Расею-то?

— Вот мы с тобой, голубчик, за Расею! — похлопал его по плечу капитан.

Нестерпимо пахло магнолиями. “Откуда в Рязани магнолии? — подумал я. — Ах да, это ж Митька, сволочь, вылакал мой трофейный лосьон. Вот его и потянуло на беседу…”