Хан: Ну как, не усыпил тебя большой барабан?
Наложница: Ой, едва держалась. Так и кидало в сон. Устала, а еще и барабан, духота…
Хан: Сама виновата. Кто позатыкал все щели?
Наложница: Можно подумать, что я о себе забочусь.
Хан: А если обо мне, то открой хоть сейчас.
Наложница: К чему угодно приговаривай, а об этом не проси. Выхаживать, ночей не спать, а из-за какого-нибудь ветерка снова оказаться на базаре? Лучше уж потерпеть, чем торчать на солнцепеке, пока будут торговаться и тыкать грязными пальцами, куда попало.
Хан: Конечно, зачем тащиться на базар, когда в жарище можно торчать и здесь?
Наложница: Как ты себя сегодня чувствуешь?
Хан: Неплохо. Знаешь, даже хорошо. Сегодня как-то удивительно легко. Будто особенный день и должно что-то произойти.
Наложница: Чему уж тут происходить? Наверное, просто отдохнул или приснилось что-нибудь хорошее.
Хан: Что-то снилось. Оно даже не прошло, просто смазалось. И я до сих пор это чувствую, только не могу описать словами. Жаль, а то можно было бы узнать, что оно означает. Твоя старая славянка не учила толковать сны?
Наложница: Чего ж здесь толковать? И так все ясно. Раз сон хороший, то к добру. А если к добру, то ничего не должно произойти.
Хан: Как будто ты понимаешь, что такое добро, а что нет!
Наложница: Разумеется, я ведь настолько глупа, что даже не могу понять, как может старый, больной человек тосковать по сквознякам!
Хан: А вдруг сегодня ветер дует из степей?
Наложница: Тем более. Он может тебя излишне взбудоражить. И так тебя эта степь изводит, отнимает последние силы. Не лучше ли их поберечь?
Хан: Для чего?
Наложница: Для того, чтобы жить.
Хан: Жить? Видишь ли, для меня степь пахнет иначе, чем для тебя.
Наложница: Но тебе-то от этого не легче.
Хан: Да, ты очень быстро вошла в роль хозяйки. Все-таки стоило бы тебя обезглавить. Но у меня сейчас почему-то хорошее настроение. Не порть его, уйди куда-нибудь с моих глаз. Например, отдохни, ты же всю ночь бодрствовала.
Наложница: Даже не знаю как! Чуть ли не щипать себя приходилось. Только и держалась страхами — а вдруг убийцы, а ты не успеешь проснуться?
Хан: Я бы успел. Я сплю чутко. Жаль, что все это знают. Поэтому и не присылают убийц. Ты будешь отдыхать в саду?
Наложница: Да, там сейчас хорошо. Пойду, прилягу где-нибудь в тени.
Хан: Пойди приляг. В саду за кустами уже, наверное, сидит лекарь. Может, вид твоих аппетитных сисечек благотворно повлияет на него.
Наложница: Кто, лекарь? Да он скорее от страха оскопит сам себя, чем приблизится к наложнице властелина. Да и я, знаешь ли, предпочитаю, чтобы все мои органы, уж какие ни на есть, аппетитные или нет, остались при мне и на своих местах. Все же знают, что такие дела ты будто насквозь видишь, даже через шаровары. Казалось бы, как надежно Гюзель свою измену скрывала — а ты сразу угадал.
Хан: Вот и лекарь вбил себе в голову, что все знает и всех насквозь видит. А страсти свои, как он говорит, ограничивает во имя служения добру.
Наложница: Врет, наверное. Он ученый человек, поэтому ему легче придумать благовидные названия для своей трусости.
Хан: Какой уж ученый, если ничего не понимает в очевидных вещах? Ну ладно, не понимает в степи — может, это и впрямь слишком сложно для него. Но он не понимает даже в женщинах.
Наложница: В женщинах действительно легко ошибиться. Профессиональные купцы, и то не всегда разбираются в тонкостях этого товара. Меня, например, трижды продавали за девственницу.
Хан: Да он и по-простому, по крупному, в женщинах не понимает, а о каких-то тонкостях я уже и не говорю. Вряд ли они имеют значение для того, кто объявил своей целью служение людям вообще.
Наложница: Людям вообще служит осел. А ослу нужна или хорошая хозяйка, или хорошая ослица, или хорошая палка.
Хан: Скорее — хорошая кормушка.
Наложница: Передать лекарю, чтобы зашел?
Хан: Не надо, отдыхай. Сам заявится. (Наложница уходит, встречаясь в дверях с Обмывальщицей Трупов).
Обмывальщица: Доброе утро, повелитель.
Хан: Здравствуй. Твое лицо мне знакомо.
Обмывальщица: Я была у тебя вчера.
Хан: Ах да, ты — обмывальщица трупов. Сидела в саду за кустами и ждала, когда я останусь один?
Обмывальщица: В саду за кустами сидит лекарь. А я не ждала, вот и опередила его.
Хан: Да, ты ведь убедилась, что моя рабыня безопасна, а он этого не знает.
Обмывальщица: Ты сам велел мне прийти.
Хан: Да ведь ты все равно крутилась бы поблизости и вынюхивала. Как ворона вокруг издыхающего зверя. А это раздражает. Если уж ворона повадилась, лучше ее подманить и позабавиться карканьем, правда? Садись, покаркаем.
Обмывальщица: Может быть, я помешала?
Хан: Наоборот, можешь помочь. Я тут пытался выяснить, многие ли люди понимают в женщинах.
Обмывальщица: Я понимаю. Они быстрее портятся. Но если свежие, то работать с ними приятнее — они глаже, нежнее, волос на теле меньше. На них рука отдыхает.
Хан: Вот как? У тебя влечение к женщинам?
Обмывальщица: Нет. Но они ко мне попадают реже и вносят приятное разнообразие. К тому же, мужчины в окружении владык бывают и стариками, и уродами, а женщины почти всегда молоды и красивы.
Хан: Любопытная точка зрения, хотя меня интересовало несколько другое. Женщины, только еще живые.
Обмывальщица: С живыми женщинами я стараюсь не иметь дела. Они сильнее скупятся, торгуются и мешают работать своими причитаниями.
Хан: А кого из наших общих знакомых ты помнишь живым?
Обмывальщица: Лучше всех — конечно, Фархада. Я же ходила к нему за телами. Порой приходилось подождать, когда тот, за кем я пришла, был еще не совсем умерщвлен или только числился на очереди. И однажды я поймала себя на мысли, что такое ожидание мне самой интересно, потому что я любуюсь искусством Фархада. Казалось бы, чего проще отрубить голову? Но ведь он ухитрялся к каждому найти особый подход, учесть все особенности. Одного положит, другого поставит лицом или полубоком, кому прямо отсечет, кому наискосочек…
Хан: Как же, помню. Я всегда восхищался шеей Зубейды, и Фархад, хотя и не мог знать об этом, срезал ее аккуратненько, хоть назад приставляй. Самому ему не так повезло.
Обмывальщица: Понятно, где ж второго такого умельца найдешь?
Хан: Сам виноват. Хорошо зарабатывал, одежда ему шла, зачем же еще взятки брать? Все жадность.
Обмывальщица: Это точно, сколько денег зря пропало! Копил-копил, а спрашивается — для кого?
Хан: Лекарь мне тут объяснял, что истинная ценность — только знания. Как ты считаешь?
Обмывальщица: Трудно сказать. Фархад и до знаний был жадным. Уж такая натура основательная — настоящий мужчина! Мы ведь с ним дружили, иногда не по работе, а просто так встречались. Все-то ему мало было, все-то надо было знать. У купцов, у путешественников расспрашивал, как там в других странах делается. Даже с эфиопским принцем об этом побеседовал, прежде чем удавить. Я, помнится, жду, от нетерпения сгораю, уж так любопытно чернокожего в работу получить, а Фархад все расспрашивает его, что-то себе записывает.
Хан: Он у лучших лекарей учился.
Обмывальщица: Не только. Он и ненужные трупы тайком изучал, разбирался.
Хан: Да? То-то он массаж делал так замечательно. Ты, кстати, не умеешь?
Обмывальщица: До Фархада мне далеко. Он про каждую жилочку знал — куда она ведет, как на человека действует. Но у меня руки ловкие, привычные, и человеческое тело я тоже знаю неплохо. Если позволишь, могу остаться при тебе.
Хан: Чтобы не перехватили выгодную работу?
Обмывальщица: Я могу пригодиться и в других качествах.
Хан: В других качествах мне сейчас достаточно и одной женщины. Греть об нее спину, когда знобит.
Обмывальщица: Да, я заметила, у нее гладкое и мягкое тело. Но она молода и глупа, и ничего не знает, кроме базаров, где ее продавали. Иначе она додумалась бы, как услужить тебе более плодотворно. Например — передавая твои приказы тем, кто разбежался. Они же ушли недалеко, только вне досягаемости твоего голоса. Слышишь, где бьет барабан?
Хан: И ты считаешь, что готова передавать мои приказы?
Обмывальщица: Вполне готова. У меня на это хватит и воды, и мыла, и чистого полотна на саваны скопилось достаточно — ведь в последнее время работы почти не было.
Хан: Опять жадность! И не боишься, что пошлю к палачу с приказом казнить тебя же? И даже в его искусстве утешения найти не сможешь, до Фархада ему далеко. Другие обмывальщицы все на свете проклянут, пока твои останки в приличный вид привести сумеют.
Обмывальщица: Как будет угодно, повелитель. Мое ремесло связано с риском. Иногда царапинки бывает достаточно.
Хан: А что, работы действительно стало мало?
Обмывальщица: Откуда ж ей взяться? Твой гнев ни до кого не доходит, походов тоже нет. Воины от нечего делать спят целыми днями.
Хан: Разве может быть нечего делать, когда вокруг степь?
Обмывальщица: Что толку в степи без походов? Ты завоевал все вокруг, что только мог.
Хан: Это очень обидно, когда мог — и не можешь.
Обмывальщица: Мне знакомо это чувство. Так обидно было в Вавилоне! Четыреста тысяч человек — и все в реку!
Хан: Что ты, гораздо меньше. Перед этим была осада, штурм. Так что всего тысяч триста.
Обмывальщица: Все равно было незабываемое зрелище. Непрерывный поток — мужчины, женщины, с царем и его семейством, все целенькие, неповрежденные, а обмывает их река. Все перед глазами — только руку протяни, идут день, другой, и все мимо.
Хан: Да, это особенно обидно, когда близко, а уже недоступно.
Обмывальщица: Вот поэтому я и предлагаю передавать твои приказы. Может, захочешь кого-то вызвать, увидеть наследников?
Хан: Не стоит. Сейчас наследники, вроде, определены. А придут они сюда — и вдруг не угодят? Снова ломай тогда голову, кого назначить. А на такие мелочи жалко тратить остаток времени, хочется думать лишь о главном. Потому что времени мало, а степь такая большая… (Вбегает Танцовщица и начинает пляску). Это еще кто?
Обмывальщица: Просто танцовщица.
Хан: Зачем она здесь?
Обмывальщица: Наверное, вспомнила, что утром надо взбодрить государя.
Хан: Как по-твоему, она настолько глупа или настолько дисциплинирована?
Обмывальщица: По-моему, она дисциплинирована, но глупа.
Хан: И что это она изображает?
Обмывальщица: Это “Распускающийся цветок”, туранский танец. Покрывала откидываются, как раскрывающиеся лепестки. Но основное внимание здесь надо обращать на ее груди. Для такого танца груди танцовщицы должны быть незрелыми и тугими, а в ходе пляски сами собой наливаться соками, словно цветочные бутоны.
Хан: Стоп, хватит! Девочка, может быть, ты поможешь мне найти ответ на вопрос. Ты понимаешь в женщинах?
Танцовщица: Нет, повелитель. Нам строго запрещено заниматься этим между собой.
Хан: И в мужчинах тоже не разбираешься?
Танцовщица: Это тем более запрещено.
Хан: О чем же ты думаешь? Неужели о фундаментальных истинах, народах и государствах?
Танцовщица: Обычно я обдумываю свои танцы и повторяю в уме их движения, чтобы не ошибиться.
Хан: Тогда не ошибись. Твое следующее движение — вон отсюда! (Танцовщица выбегает). А где ты научилась разбираться в танцах?
Обмывальщица: Мне иногда приходится бывать у танцовщиц. У них тоже рискованное ремесло, особенно у придворных. Надо все время быть на виду у повелителей, и при этом не ошибиться.
Хан: Все же богатая у тебя жизнь! Со всеми тебя что-нибудь связывает — и с танцовщицами, и с палачами, и с царями.
Обмывальщица: У каждого своя жизнь, непохожая на другую. Но есть вещи, нужные всем и общие для всех.
Хан: Добро и зло? Свет и тьма?
Обмывальщица: Вода, мыло и чистое полотно.
Хан: Раз они так необходимы, почему же ты не носишь их с собой?
Обмывальщица: Я все оставила недалеко отсюда. А что, разве сейчас это кому-нибудь уже нужно?
Хан: Пока нет, но вдруг понадобится. Или мне просто захочется посмотреть на твою работу? Ступай, принеси. (Обмывальщица Трупов уходит, тут же появляется Лекарь). О, вот и лекарь пожаловал! Ну как там за кустами? Откуда сегодня дует ветер?
Лекарь: Не знаю, государь, за кустами ветра не чувствуется.
Хан: Неправда. Степной ветер всегда чувствуется, его запах ни с чем не спутаешь.
Лекарь: Мое сознание отмечает только отдельные запахи лекарственных растений. На остальное я привык не обращать внимания.
Хан: Досадно. Значит, ты не обратил внимания, что рядом с тобой спала моя рабыня, а у нее довольно аппетитные сисечки.
Лекарь: Конечно, я ее заметил. Но она легла совсем за другими кустами, далеко от меня. Я скорее оскопил бы себя, чем приблизился к наложнице государя. Что же касается ее органов, то насколько я знаю, она здорова, и у меня не было нужды подробно их рассматривать.
Хан: А зря. Даже удивительно, что такой ученый человек — и ничего не соображаешь в жизни. Если степь для тебя — слишком сложно, то может, все же попробуешь начать с женщин?
Лекарь: Законы моего ремесла не позволяют мне размениваться на частности.
Хан: Но как раз частности бывают у женщин очень соблазнительными.
Лекарь: Ты забываешь, государь, что я смотрю на многие вещи иначе. Чем соблазнительнее может быть та или иная женская часть для неискушенного человека, тем больше опасностей она представляет с точки зрения возможных болезней. В конце концов, завести женщину для лекаря — это все равно, что завести постоянного, а с профессиональной точки зрения далеко не самого интересного пациента, которому придется все время уделять внимание и обслуживать в ущерб другим пациентам.
Хан: Ты все перепутал. Служить — женщине? Это она должна служить тебе. Как хорошо это умели некоторые мои женщины — Чичак, Гюзель… Они до сих пор мне служат — потому что мне приятно их вспомнить. Они умрут только вместе со мной. Любопытно, правда? Моя смерть станет смертью любви, которую я же убил.
Лекарь: Просто ты — властелин. У нас разные жизненные пути, а для служения добру надо оставаться свободным.
Хан: Но разве ты свободен?
Лекарь: Я не ограничен второстепенными мелочами, и ни один человек не связывает меня житейскими узами.
Хан: Ни один? Врешь. А ты сам?
Лекарь: Конечно, я зависим сам от себя. Но не связан другими оковами, а значит, свободен, как перекати-поле и волен перемещаться, повинуясь лишь ветрам жизни.
Хан: А ветра ты не любишь, он тебе мешает. К тому же, ты не разбираешься в запахах. Но как же тогда отличить перекати-поле от засохшего дерьма?
Лекарь: В твоих словах заложен очень глубокий смысл. Ведь если разобраться, то каждый человек имеет нечто общее с предметом, названным тобою. Потому что наш мир — это мир скрытых и открытых недугов, мир увечных и страдающих.
Хан: То есть — большая и сытная кормушка?
Лекарь: Не только. Ведь и сами люди нуждаются во мне, я несу им добро.
Хан: Да откуда ты знаешь, что такое добро? Для младенца добро — когда из теплой сиськи течет молоко, а для убийцы — когда течет кровь.
Лекарь: Но у младенца и у убийцы может быть одинаковая болезнь.
Хан: И твое добро — их лечить?
Лекарь: Да, государь. Но я лечу не убийцу или младенца, а болезнь. Остальное — дело высших сил, а не лекаря.
Хан: Хорошо. Предположим, ты своим искусством лечил в Вавилоне людей от холеры.
Лекарь: И вылечил почти тысячу человек.
Хан: О твоем искусстве узнали при моем дворе и позвали сюда.
Лекарь: И я прибыл вовремя. Я вылечил от холеры тебя.
Хан: А я пошел на Вавилон и утопил твою тысячу. Да еще двести девяносто девять в придачу. Зачем же ты их лечил? Получается наоборот — ты убил их своим искусством.
Лекарь: Убил не я. Жизнь и смерть — в компетенции высших сил. А я нес только добро.
Хан: Ты опять ничего не понял. Ладно, ты вылечил меня от холеры, и я смог пойти на Герат. После штурма там была от трупов такая вонища, что началась холера. И ты принялся лечить уцелевших. Выходит, ты сам породил болезнь, чтобы ее же лечить?
Лекарь: Болезнь породила война, а не мое лечение.
Хан: На все у тебя готовы гладкие ответы. Сразу видно ученого человека.
Лекарь: Чем больше учишься, тем больше можешь.
Хан: Видишь, как несправедливо. Ты столько можешь — и ничего путного не хочешь. А я хочу так много — и ничего не могу.
Лекарь: Не говори так, государь! Для твоего возраста и твоих болезней ты можешь очень много — видеть, разговаривать, передвигаться. А мой опыт и мои знания помогут поддержать твои силы еще долго.
Хан: Какой в этом смысл? Разве ты сумеешь вернуть мне вчерашний день или подарить завтрашний?
Лекарь: Я сделаю все, чтобы продлить сегодняшний и облегчить твои страдания.
Хан: Да как же ты сможешь облегчить страдания, когда даже не понимаешь их и не в состоянии понять!
Лекарь: Возможно. Но я понимаю в недугах и лекарствах.
Хан: Кстати, а почему ты пришел без них?
Лекарь: Вчера ты отказался от них, и я не хотел тебя раздражать.
Хан: Какая разница, с лекарствами меня раздражать или без лекарств? Пойди, принеси.
Лекарь: Я же говорил, что тебе нужно довериться медицине.
Хан: Ты говорил и другие глупости. И не сиди больше в саду за кустами. А то вдруг по ошибке приму за прячущегося убийцу и прикажу удавиться — что тогда делать? И еще, насчет кустов, там должна быть моя рабыня, скажи ей, чтобы принесла чай. (Лекарь уходит. Тут же появляется Наложница с подносом).
Наложница: Я уж заждалась, и чай остывать начал.
Хан: Я думал, ты еще спишь. Удалось хоть немножко отдохнуть?
Наложница: Да, на травке всегда хорошо спится. Раскинулась — и будто провалилась.
Хан: Хорошо там сейчас?
Наложница: С утра хорошо было, а сейчас припекает, поэтому и встала. Не хочется ходить с больной головой.
Хан: Припекает… Наверное, ветер из степей.
Наложница: Из каких степей! С конюшен! Навозом воняет. И этот проклятый барабан!..
Хан: Запах конюшен. И барабан. Откинь полог!
Наложница: Ну, нет! Хоть кожу сдирай, а этого не проси. Это вредно. А на базаре старая славянка говорила — пар костей не ломит.
Хан: Дура она была, твоя старая славянка.
Наложница: Нет, она не была дурой. Славяне вообще часто бывают хорошими рабами, послушными и выносливыми.
Хан: Ты и из меня хочешь сделать такого раба?
Наложница: Да что ты такое говоришь-то! Уж, кажется, все делаю, что от меня зависит!
Хан: А зависит от тебя — сам властелин!
Наложница: От меня зависит здоровье властелина. И кстати, успокойся, тебе нельзя волноваться. И не вспоминай ты, пожалуйста, эту свою степь! Толку все равно никакого, а каждый раз переживания, нервы.
Хан: Может, меня полезнее оскопить? Евнухи без лишних переживаний толстеют и долго живут.
Наложница: По-моему, в твоем возрасте это уже не вызывает переживаний.
Хан: Ах, хоть это не опасно! Значит, можно не кастрировать? Спасибо.
Наложница: Да из-за чего ты злишься-то? Покой тебе только на пользу.
Хан: Покой — это постель, духота и твоя физиономия? Навсегда, навечно. Так?
Наложница: К сожалению, ничего вечного не бывает. Но я сделаю все необходимое, чтобы ты протянул подольше.
Хан: А меня ты спросила — что для меня необходимое?
Наложница: Я же сама это вижу.
Хан: Ты все видишь и все знаешь. А мой удел — смириться и терпеть?
Наложница: Я уже говорила, что это — неприятная сторона твоей жизни. Меня, например, на базарах выучили терпеть. А тебе трудно с непривычки, но тоже получится.
Хан: Откуда ты знаешь, что получится?
Наложница: Да просто ничего другого тебе не остается.
Хан: Значит, все-таки уже сочла меня своим рабом? Не рано ли?
Наложница: Повелитель, я всего лишь трезво оцениваю состояние твоего здоровья.
Хан: Может, чтобы еще точнее меня оценивать, ты и пальцы засовывать начнешь — в рот, между ног?
Наложница: Да чего ты сердишься? Разве я не для тебя стараюсь?
Хан: А для себя не стараешься?
Наложница: И для себя, конечно. Я на базар не спешу и не жду от твоей смерти ничего хорошего. Ухаживаешь, нянчишься — и все кобыле под хвост? И давай лучше закончим этот разговор, потому что добром это не кончится.
Хан: Правильно. Для тебя это добром не кончится. Разденься до пояса.
Наложница: Зачем?
Хан: Потому что так приказал властелин! Я хочу, чтобы тебя высекли.
Наложница: Да ведь все равно некому. Все разбежались…
Хан: А тебе какая разница? Наверное, тебя на базарах научили не думать о том, что тебя не касается, и не задавать лишних вопросов.
Наложница: Да ладно, если хочешь, я сама себя высеку.
Хан: Не хочу. Я не уверен, что у тебя хорошо получится. Ты ведь будешь щадить себя, чтобы не попортить товарный вид для будущих базаров.
Наложница: Так чего же мне, так и ждать?
Хан: Я уже сказал, ложись и жди. Можешь даже поспать пока, если духота не мешает. Вдруг через твои затычки сюда проберется ветерок из степи, и я на радостях тебя прощу. Или наоборот, вспомню, как ты этот ветерок не пускала ко мне и велю удавиться. Я еще не решил.
Наложница: Но повелитель…
Хан: И еще я приказываю тебе молчать. Не мешай мне представлять, будто большой барабан бьет сигнал похода… (Входит Обмывальщица Трупов с ведром и тряпками).
Обмывальщица: Я все принесла, государь.
Хан: Хорошо. Вода может понадобиться. Но сначала возьми плеть и высеки эту рабыню.
Обмывальщица: Мне никогда не приходилось сечь.
Хан: Это нетрудно, разве что рука устает. Впрочем, если затрудняешься или не умеешь, просто убей ее.
Обмывальщица: Как?
Хан: Да как хочешь. Ты же хорошо знаешь человеческое тело.
Обмывальщица: Как-то непривычно. Я имела дело только с мертвыми, а она живая.
Хан: Я ее приговорил, поэтому считай ее уже трупом. Причем родственников у нее здесь нет, а мне ее труп совершенно не нужен, так что можешь его даже использовать для изучения, как это делал твой любимый Фархад.
Обмывальщица: Нет, повелитель, мне этого нельзя. Второго Фархада из меня все равно не выйдет, зато какая слава обо мне пойдет? Кто же потом наймет обмывальщицу, которая изуродовала чье-то тело? Тут уж у каждого своя работа — у одних умерщвлять, у других обмывать и приводить в порядок.
Хан: Ладно, не хочешь — не надо. Тогда займись своей работой, обмой ее.
Обмывальщица: Она же еще живая.
Хан: Какая разница, сейчас ее обмыть или после? Сейчас, наверное, приятнее, потому что после ее труп может быть сильно испорчен. Так что начинай, обмывальщица. Ну как?
Обмывальщица: Да, с ее телом приятно работать. Только непривычно, что оно теплое.
Хан: Считай, что получила ее только что от Фархада.
Обмывальщица: Все равно, я обычно приступала не сразу. Холодное тело глаже, собраннее. Кожный жир выступает наружу, и руки сами скользят. Конечно, если много крови, тогда нужно мыть сразу, пока не присохло…
Хан: Сисечки аппетитные, правда?
Обмывальщица: Неплохие. Но когда затвердеют, будут еще лучше. Нажмешь, а они чуть ли не похрустывают, словно возбудились. И кожа становится прозрачной, как фарфоровая.
Хан: А почему ты сама работаешь в одежде? Ты же ее намочишь. Или стесняешься?
Обмывальщица: Нет, государь. Просто так принято — а то мало ли, что люди подумают? Вдруг заподозрят во влечении к телам, которые я обрабатываю.
Хан: Ну, как хочешь. Просто я смотрю на твою спину, когда ты нагибаешься — тело у тебя сильное, и стесняться его, вроде, нечего. А людей здесь нет, никто тебя ни в чем не заподозрит. Кстати, ее спина мне тоже нравится. Когда знобило, я около нее согревался. Она гладкая и крепкая, так и кажется в полусне, что это лошадиный бок.
Обмывальщица: Все-таки неудобно. Мышцы от воды шевелятся. А у настоящего трупа спина ровная, твердая. Ниже пояса надо мыть?
Хан: Откуда я знаю? Сама посмотри, обделалась она, или нет?
Обмывальщица: Нет, вроде не обделалась.
Хан: Погоди. Если не обделалась, значит, еще не умерла. Зачем же ты ее обмываешь?
Обмывальщица: Ты же сам сказал…
Хан: Сам-сам! Ты и самого меня пришла живого обмывать. Ты случайно не заболела, обмывальщица трупов? (Входит Лекарь). Смотри-ка, лекарь пожаловал, и очень кстати! Лекарь, ты видишь этих женщин? Они натворили вполне достаточно, чтобы их казнить. Сделай это, пожалуйста.
Лекарь: Но я же лекарь, а не палач.
Хан: Вот именно. Ты настолько опытен, что даже лучшие палачи у тебя учились.
Лекарь: Я привык иметь дело с больными, а не приговоренными.
Хан: Какая разница? Ведь если разобраться, то безнадежных больных тоже можно считать приговоренными. А эти женщины, думаешь, здоровы? Одна второй день порывается вместо трупов обмывать живых, другая вообразила государя своим рабом. Кстати, можешь просто дать им свои лекарства, если они отравлены.
Лекарь: Нет, государь. Законы моего ремесла не позволяют мне делать зло. В том числе даже и ускорять смерть безнадежных больных.
Хан: Брось! Я только что объяснял тебе, сколько смертей на твоей совести.
Лекарь: Они умерли не от моих рук.
Хан: От моих. Будем считать, что ты убил сотни тысяч моими руками. А теперь я хочу убить всего двоих твоими руками. Разве это не справедливо?
Лекарь: Прости, государь, но я не буду этого делать. Посуди сам, кто же потом ко мне обратится? Кому нужен лекарь, который кого-то преднамеренно убил?
Хан: Ну хорошо. Раз не хочешь — не будем. Тогда давай, я их тебе подарю. Забирай обеих, мне они и задаром не нужны.
Лекарь: Благодарю тебя, государь, но ведь и мне тоже.
Хан: Почему? Раз ты превыше всего ценишь знания, то должен же ты хоть когда-нибудь познать, что такое жизнь. Предположим, что степь — слишком сложно для тебя. Так начни с того, что попроще, с женщин. Давай, я сейчас женю тебя на них. А ты ведь не рискнешь дать развод тем, с кем сочетал тебя сам властелин. Только погляди, какие невесты! Скажу тебе по секрету, вон у той весьма аппетитные прелести. Вторая почему-то стесняется своего тела, но, по-моему, оно у нее тоже недурное, сильное и зрелое.
Лекарь: Государь, может, для кого-то другого эти прелести и соблазнительны, но для лекаря это всего лишь складки, в которых может притаиться лишай, грибок, гнойные выделения и другие болезни. Как же я смогу выполнять свой долг, если буду обременен двумя постоянными пациентками, которые будут отнимать все мое внимание и искусство, и к тому же бесплатно?
Хан: Вот и лечи их! Я вполне согласен с тобой, что обе серьезно больны. А платить тебе они будут — своей заботой. Они очень любят заботиться.
Лекарь: И все же я прошу тебя, позволь мне остаться свободным!
Хан: Свободным? У тебя все равно не получится. Вот это для тебя и впрямь слишком трудно.
Лекарь: Да, это трудная жизнь. Полная лишений. Но иначе мне нельзя. Иначе для меня будут закрыты все дороги. Я не смогу обобщить свой опыт для потомков, основать свою школу, ко мне не придут ученики. Кому нужен ученый, связанный по рукам и ногам будничными хлопотами и неурядицами?
Хан: А кому ты вообще нужен?
Лекарь: Людям. Я помогаю им.
Хан: Как ты можешь хоть кому-то помочь? У каждого своя жизнь. А ты даже не знаешь, что это за штука.
Лекарь: Жизнь в компетенции высших сил, но устроены все люди одинаково.
Хан: Одинаково устроены только их трупы. Да и то опытная обмывальщица различает их между собой. Старые и молодые, мужчины и женщины, красивые и уроды, целые и изувеченные.
Лекарь: Но эти частности тоже зависят от судьбы, как кому повезет в жизни. Например, мне повезло, что наши жизненные пути пересеклись, когда тебе нужен хороший лекарь…
Хан: Мне? Да я уже одной ногой в могиле, и мне гораздо нужнее хорошая обмывальщица трупов. А моя заболела — уже два дня порывается обмывать живых. Даже не представляю, что делать! Знаешь, лекарь, пожалуй, я назначу тебя обмывальщицей трупов. А что? Из тебя получится прекрасная обмывальщица! Что такое жизнь, тут знать не надо, а человеческое тело ты изучил в совершенстве.
Обмывальщица: Повелитель! А как же я?!
Хан: Ты? Ты служила мне давно и верно, тебя следует наградить. У тебя хорошо получается развлекать меня, да и тело твое мне нравится, оно сильное и зрелое, хотя ты его и стесняешься. Я хочу оказать тебе честь и назначаю моей наложницей.
Обмывальщица: Мне… идти к тебе?
Хан: Ну конечно, нет. Моя спина сейчас не мерзнет. К тому же, моя прежняя наложница, уволенная по болезни, приговорена к порке. Вот и ложись на ее место, замени ее. Вроде, все устроилось? Ах, нет. Я же тоже болен, и мне нужен хороший лекарь. Но моя прежняя наложница осталась без дела! Как удачно! Женщина, я назначаю тебя лекарем. Ты же любишь беречь мое здоровье и всегда знаешь, что для этого требуется! Новый лекарь, возьми у новой обмывальщицы трупов ее халат. Он… то есть она его все равно намочит, а лекарю не пристало ходить с голыми грудями. Новая обмывальщица трупов, чего же ты ждешь? Снимай халат и начинай обмывать мою новую наложницу. (Лекарь неуверенно подступается к Обмывальщице Трупов). Смелее, смелее! И не ленись, уж постарайся. Я очень любил эту женщину, нас многое связывало в прошлом. И ты, новый лекарь, займись делом. Там есть какие-то лекарства, но вдруг они отравлены. Поэтому попробуй их сам. Новая наложница, а ты почему еще не разделась?
Обмывальщица: Я не знала, принято ли это. Все же наложница самого государя, а меня сейчас касается мужчина. Как бы люди не заподозрили в каком-нибудь влечении к его телу.
Хан: Здесь никого нет, и никто тебя ни в чем не заподозрит. Так что снимай одежду, она мешает работать обмывальщице трупов, и по закону ее все равно придется отдать палачу. Палачей надо поощрять, иначе они начинают брать взятки. Да ты не стесняйся, одна старая славянка на базаре говорила — мертвые сраму не имут… Лекарь, лекарь! Это же не едят, это мазь!
Наложница: Значит, это не надо пробовать?
Хан: Надо. А вдруг мазь отравлена? Ешь, ешь, лекарь. Кстати, осмотри-ка мою новую наложницу. Вот она как раз разделась, погляди на нее и скажи, сколько плетей она сможет выдержать. Она дорога мне, и мне хотелось бы, чтобы она осталась жить… Новая обмывальщица трупов, отойди от наложницы! И ты еще утверждаешь, что хорошо знаешь человеческое тело! Смотри, на спине мышцы от воды шевелятся. А у трупа спина твердая, ровная. Выходит, что она еще жива! И вообще, у тебя нездоровый вид, обмывальщица трупов. Ты почему-то бледна, рассеяна. Может быть, у тебя сейчас месячные? Старика можно не стесняться, скажи — месячные?
Лекарь: Нет, государь.
Хан: И в недавнем прошлом не было месячных?
Лекарь: Не было…
Хан: Тогда, наверное, обычное переутомление и пройдет само… Ну что скажешь, лекарь? Сколько она сможет выдержать?
Наложница: Тело у нее сильное. По-моему, плетей тридцать-сорок…
Хан: Слышишь, звезда моих очей? Лекарь сказал, что тридцать-сорок плетей ты выдержишь, это не опасно. Не волнуйся, если он ошибся, я прикажу похоронить его вместе с тобой… Лекарь, а теперь осмотри мою новую обмывальщицу трупов. У нее нездоровый вид и давно не было месячных. Может, она беременна?
Наложница: Этот… эта? (Неуверенно идет к Лекарю).
Хан: Эта, эта. Обмывальщица трупов, покажись новому лекарю. В вопросах охраны здоровья он знает все на свете. А ты, лекарь, смотри хорошенько. Ведь она собирается обмывать мой труп. Мало ли, что люди подумают? Вдруг заподозрят неладное. И если мои подозрения верны, то разумнее будет вытравить плод.
Наложница: Мне кажется, что она не имела связей с мужчинами.
Хан: Только кажется или ты в этом уверена?
Наложница: Полной уверенности, конечно, нет. Некоторыми способами это могло и произойти. Но можно сказать со всей определенностью, что в ее детородные органы мужчина не входил.
Хан: Выходит, она девственница? В таком возрасте, при дворе, и сумела себя соблюсти? Вот это добродетель! Столь редкий случай достоин высокой награды! Слушай, обмывальщица трупов из тебя все равно никудышная, так пожалуй, я назначу тебя наложницей. Я давно не имел дела с девственницами, а одна старая славянка на базаре рассказывала, что царю Сулейману на старости лет специально клали в постель девственниц для поддержания сил. Займи свое место.
Лекарь: Какое… место?
Хан: Ну, разумеется, не в постели. Меня сейчас не знобит. К тому же, моя наложница сейчас приговорена к порке. Вот и замени ее. Жди, когда тебя высекут. Или казнят, я еще не решил.
Наложница: А мне теперь лечить тебя, повелитель?
Хан: Да какой из тебя лекарь, если ты ешь мазь? К тому же, я все равно скоро умру, а обмывальщицы трупов опять нет, вот незадача! Вот что, с моим телом ты обращаться умеешь, ты решила оставаться со мной до самого конца — я назначаю тебя обмывальщицей трупов!.. Ох, погоди! Но так я остался без лекаря… О, вон та женщина освободилась! Слушай, бывшая наложница… то есть бывшая обмывальщица трупов… то есть… Одним словом, я назначаю тебя своим лекарем! А что, человеческое тело ты знаешь прекрасно, хорошо умеешь делать массаж. Конечно, не так как твой друг Фархад — уж он-то про каждую жилочку знал. Но руки у тебя ловкие, привычные. Справишься?
Обмывальщица: Справлюсь, повелитель.
Хан: Тогда возьми у прежнего лекаря халат. Он ей все равно мешает и может намокнуть, а лекарю не пристало стесняться своего женского тела. А раз она так кстати разделась, то заодно и осмотри ее. Ведь ей предстоит обслуживать меня, а мало ли, с кем она имела дело раньше.
Обмывальщица: Мне кажется, она здорова. Тело мягкое, гладкое.
Хан: Нет, настоящий лекарь должен смотреть на эти вещи несколько иначе. Для кого-то ее органы могут показаться и соблазнительными, но для лекаря они — возможный источник болезней. Проверь повнимательнее, нет ли лишая, грибка, гнойных выделений.
Обмывальщица: Кажется, нет. Хотя к работе обмывальщицы трупов она недостаточно готова.
Хан: Почему?
Обмывальщица: Профессиональные обмывальщицы обривают волосы на теле, потому что насекомые с мертвых всегда норовят перелезть на живых.
Хан: Ай-яй-яй! Видимо, ты неопрятная обмывальщица трупов. Надо еще посмотреть, можно ли тебе доверить меня. Вон там лежит моя очередная наложница. Она по должности приговорена, ну и сама знаешь, обмой ее, а мы поглядим… (Наложница неуверенно подступается к Лекарю). Остается решить, чем займется новый лекарь.
Обмывальщица: Я готова… готов заняться твоим лечением. Ведь я хорошо знаю человеческое тело и умею делать массаж. Только надо разобраться с лекарствами…
Хан: Погоди, мы еще не разобрались с тобой. Как же ты знаешь человеческое тело, если путаешь живых с мертвыми, а мужчин с женщинами? Сними этот халат! Говоришь о себе, как о мужчине, а у самой женское тело! Неужели ты надеялась обмануть меня лекарской одеждой? Но ведь я тебя насквозь вижу, даже через шаровары — вижу, например, что под ними не только женское лоно, но даже то, что оно обрито. Скажешь, не так?
Обмывальщица: Так, повелитель…
Хан: Стало быть, ты не лекарь. А просто шарлатанка. Это серьезное преступление. Ложись рядом с моей наложницей и жди своей участи.
Наложница: Повелитель, а ниже пояса мыть?
Хан: Разве ты сама не знаешь таких вещей? Может, ты вообще не знаешь, зачем обмывают трупы?
Наложница: Знаю. В момент смерти внутренние органы сжимаются в судороге, а потом все отверстия расслабляются, и человек обделывается.
Хан: Вот — обделывается! А ты спрашиваешь у государя, нужно ли это обмывать! Не зря мой прежний опальный лекарь уличил тебя в неподготовленности. И ты еще намеревалась обмывать властелина! Это тоже попахивает самозванством. Ложись рядом с ними!.. Хороши, хороши! Что же теперь с вами делать?
Обмывальщица: Что будет угодно, повелитель.
Хан: Мне угодно, чтобы вы повернулись лицом, а не задницами, когда говорите с властелином! И на колени!.. Ну что, воронье? Слетелись полакомиться издыхающим хищником?
Лекарь: Но, государь…
Хан: Разве я разрешал вам открыть свои клювы, воронье? Ну, о чем вы хотели мне покаркать?
Наложница: Мы ведь желали тебе только хорошего…
Хан: Мне больше не нужно вашего хорошего. Пожелайте хорошего себе, вам оно сейчас нужнее.
Лекарь: Но она сказала правду…
Хан: Еще бы вы посмели обманывать властелина! Трудились, рисковали. Ну и как, добились своего? Уютно пристроились возле полудохлого зверюги?
Обмывальщица: Мы старались ради тебя.
Хан: Не болтай ерунды. Каждая курица высиживает свои яйца, только не стоит выдумывать, что она это делает ради хозяина. Ты, кажется, уже убедилась, что я вас насквозь вижу. И думаешь, я не знаю, почему вы послушно включились в мою игру с назначениями? Считали — пусть потешится, раз из ума выжил. Он скоро испустит дух, а от нас не убудет, он же беспомощен. Поэтому лучше подыграть, потянуть время. И уцелеешь, и местечко возле падали удержишь. Вы считали — пусть властелин поиграет нами, ведь мы-то знаем, что на самом деле это мы играем властелином. Нет, воронье. Вы ошиблись. Это все-таки властелин с вами играл. Пока ему не надоело. И что же будем делать дальше?
Наложница: Что прикажешь, государь…
Хан: Приказать? Да уж я бы приказал. Например, утопиться в этом ведре. И вы бы к нему по очереди на карачках поползли! Дрались бы, кому первому! Только грязи разводить не хочу, подтереть будет некому. Надоели вы мне все. Понятно?
Наложница: Как же так, повелитель? Кто же за тобой будет присматривать?
Хан: Успокойся, женщина, уже не ты.
Наложница: Все равно больше некому.
Хан: Ты ошибаешься. Свято место пусто не бывает — так, кажется, говорила одна старая славянка на базаре? (Вбегает Танцовщица, начинает пляску). Видите, это танцовщица. Она вспомнила, что пришло время обеда и пора развлекать государя. Правда, она глупа, зато дисциплинирована.
Обмывальщица: Смотрите, она рискнула танцевать “Извивающуюся кобру”‛ Это же варварский ритуальный танец! Половина танцовщиц, пытающихся его исполнить, ломают себе позвоночник.
Лекарь: Главное внимание здесь надо обращать на поясницу и шею. Чтобы не упустить момент, когда это произойдет.
Хан: Стоп, хватит! Девочка, мне нужна твоя помощь. Ты сумеешь казнить этих трех человек?
Танцовщица: Нет, повелитель, нас этому не учили. Нас учили лишь танцам и прочим способам угождать повелителю.
Хан: А как вас учили угождать?
Танцовщица: Нас учили всем ласкам, всем играм и всем способам любви для повелителя. Учили, как говорить с повелителем, как глядеть на повелителя, а если не угодим ему, учили держаться при любой казни, чтобы это понравилось повелителю.
Хан: Тьфу, шакалы! Даже из смерти ухитрились понаделать бирюлек.
Танцовщица: И моя смерть, и моя жизнь принадлежат повелителю. Если пожелаешь, я даже готова специально сделать ошибку в танце “Извивающаяся кобра”.
Хан: Нет, девочка. Ты нужна мне живая. Сегодня ты достигнешь цели своей жизни и угодишь повелителю. Так, как не смог ему угодить еще никто.
Танцовщица: Все что у меня есть — твое, повелитель.
Хан: У тебя есть красивые, сильные ноги. И гибкие руки. Твои ноги донесут тебя до выхода моего шатра, а руки откинут настежь проклятый полог!
Наложница: Нет! Одумайся!
Хан: Цыц, воронье! Вы верно служили мне в немощи. Заботились о моей беспомощности и нянчились с моей слабостью. Вы заслужили награду. И, пожалуй, я подарю вам ваши жизни.
Лекарь: Ты отпускаешь нас?
Хан: Разве можно так просто? У каждого своя жизнь, не похожая на другие. Значит, и дарить их нужно по-разному. Тебе, женщина, я дарю тебя в качестве рабыни.
Наложница: Выходит, я теперь свободна? Я хозяйка самой себе?
Хан: Наоборот. Ты — рабыня самой себя. А твоей хозяйке я приказываю отвести свою рабыню на базар и продать. Ты получишь неплохую выручку за саму себя, вот и будешь вознаграждена за труды. А тебе, лекарь, я отдаю тебя в жены. Ты сам соглашался на роль наложницы, так что законной женой быть тем более не зазорно. А развод дать ты не осмелишься, потому что тебя сочетал браком сам властелин. Я объявляю тебя мужем и женой!
Лекарь: Значит, теперь я ни от кого не зависим?
Хан: А от самого себя? Я приказываю тебе всенародно оповестить о своем браке и устроить пышную свадьбу. Заботься о своей жене, ласкай, не изменяй ей, регулярно выполняй супружеские обязанности, следи за ее здоровьем. Да, и уж постарайся народить детишек, а первенца назови в мою честь. Ну а если твоя супруга окажется бесплодной, ты ее вылечишь, правда?… Кто там еще остался? Ах, обмывальщица трупов. Бедняжка, какое рискованное у тебя ремесло, и какое непостоянное — чуть не погибла, а самый выгодный клиент из-под носа ушел. Не горюй, я помогу тебе. Ты станешь единственной обмывальщицей трупов, имеющей постоянного клиента. Ты ведь все равно уже мысленно распрощалась с жизнью, я же тебя насквозь вижу. Вот я и дарю тебе тебя в качестве покойницы.
Обмывальщица: И что я должна буду делать?
Хан: Как что? Если в твоем доме каждый день будет покойница, ты должна будешь каждый день себя обмывать, обряжать, готовить к погребению и оплакивать. На моей службе ты поднакопила деньжат, значит, и платить себе сможешь щедро. Вот и все. Вы получили те награды, которые выслужили. А больше я не хочу вас видеть.
Наложница: Но почему, повелитель?
Хан: Да потому что вы мне надоели! Кыш, воронье! Не мешайте мне — я чую запах! Я же говорил, сегодня ветер из степей! Спасибо, девочка!
Танцовщица: Я жду дальнейших указаний повелителя.
Хан: Возьми этот перстень. Это знак моей власти. Увидев его, все упадут к твоим ногам. А они у тебя здоровые и сильные. Они могут быстро бегать. Ты быстро побежишь, покажешь перстень и передашь мои приказы.
Танцовщица: Я готова.
Хан: Нет, ты еще не готова. Но ты танцовщица, у тебя хорошее чувство ритма. Повторяй за мной и запоминай. Раз-два-три, еще — раз-два-три, теперь так — раз-два, раз-два. Теперь все вместе: раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два… Ты запомнила этот ритм?
Танцовщица: Да, повелитель. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два.
Хан: Ты побежишь. Ты быстро побежишь своими красивыми ногами к большому барабану. И прикажешь барабанщику бить этот ритм! Повтори его… Правильно. Но еще не все. Если ты родилась и выросла при дворе, то знаешь, где конюшни.
Танцовщица: Знаю, повелитель.
Хан: Там ты покажешь перстень конюхам и приведешь сюда моего коня. Он очень норовистый и злой. Он может тебя искалечить, но это уже неважно. Главное, пока не искалечил, выпусти его из стойла. Он знает дорогу и знает сигнал барабана, услышав его, он сам прибежит ко мне. Ты все поняла? Не перепутай! Сначала к барабанщику! Если конь искалечит тебя, ты не сможешь передать ритм!
Танцовщица: Я не перепутаю, повелитель. Я никогда не путаю последовательности движений.
Хан: У тебя прекрасные ноги, девочка! У тебя лучшие ноги на свете! Беги! Беги и повторяй про себя сигнал: раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два! Раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два! Это сигнал похода! Это подо мною конь! Это в руке копье! Это ветер рвет халат! Это запах степи бьет в ноздри, захлебывает легкие, кружит голову! А за спиной диким ревом катится лавина моей атакующей конницы!
Большой барабан начинает бить сигнал похода.