Хан: Это большой барабан. Только он стучит неправильно. В былые времена он стучал так — раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два… Это сигнал похода. Это подо мною конь. Это в руке копье. Запах конского пота. И запах степи. Бьет в ноздри, захлебывает легкие, кружит голову. Степной ветер рвет халат. А за спиной диким грохотом катится лавина атакующей конницы…
Наложница: Почему ты думаешь, что он бьет неправильно? Наверное, кто-то просто барабанит от нечего делать.
Хан: Разве может быть нечего делать, когда есть степь? В степи нужно мчаться…
Наложница: Куда мчаться-то? И зачем? Ведь ты уже завоевал все вокруг, что только мог.
Хан: Это самое обидное — мог… Когда-то мог! Мог ведь!
Наложница: Успокойся, повелитель. Тебе вредно волноваться. И без того день тяжелый — такая духотища!
Хан: Да, совсем нечем дышать. Откинь полог, впусти ко мне свежий воздух.
Наложница: Чтобы какой-нибудь случайный сквозняк тебя доконал? Нет, повелитель, и не проси.
Хан: Ты опять мне перечишь? А не боишься лишиться головы?
Наложница: Пожалуйста. Я — твоя рабыня, и моя голова в твоем распоряжении. Только это напрасно. Исполнить приказ все равно будет некому.
Хан: Неужели действительно никого не осталось?
Наложница: Я уже говорила тебе — никого. Все ушли.
Хан: Интересно, далеко?
Наложница: Разве могли они далеко уйти от государя? Да и незачем. Просто на безопасное расстояние. Слышишь, где бьет барабан?
Хан: Странно. Почему такое расстояние они сочли безопасным?
Наложница: Потому что там уже не слышно твоего голоса. Мало ли, что ты можешь сейчас приказать? У больных людей бывают самые неожиданные фантазии.
Хан: Да уж, кто знает, что придет в голову властелину напоследок?
Наложница: Не обязательно напоследок. Может, просто в плохом самочувствии или в бреду. А жить-то всем хочется.
Хан: Но если они так боятся моей агонии, почему не приблизят конец? Прислали бы убийц, и все.
Наложница: Кто ж на это согласится? Появись тут убийцы, ты прикажешь им перебить тех, кто их послал. А потом друг дружку. Разве они смогут ослушаться приказа властелина?
Хан: Поэтому я и жалею, что никто не додумался прислать убийц. Скучно.
Наложница: Единственный шанс убить тебя — застать спящим. Но кто же не знает, как чутко ты спишь?
Хан: В степи от этого часто зависит, проснешься ли.
Наложница: Кроме того, разве я не стерегу твой сон и не готова разбудить тебя при первой же опасности?
Хан: Да, я вижу твою заботу. Даже начал привыкать к тебе. Интересно, правда? Еще недавно для властелина сбивались с ног сотни слуг, а теперь управляется одна рабыня.
Наложница: Конечно, я не в состоянии заменить весь твой двор, чтобы создать для тебя привычные условия, я одна и всего лишь женщина. Но делаю, что в моих силах, да и потребности у тебя стали меньше.
Хан: А почему ты не ушла, как все?
Наложница: Куда? Снова кто-нибудь поймает и на базар — продавать. Очень не люблю, когда меня продают. Торчишь нагишом на солнцепеке, пока договариваются, разглядывают, торгуются из-за каждого медяка. И каждый норовит не прогадать — общупать, пальцы засунуть то в рот, то между ног. А руки грязнущие, того гляди заразу подцепишь.
Хан: Значит, заразы боишься больше, чем властелина? Разве ты не знаешь, сколько моих приближенных расстались с жизнью? И часто случайно, по ошибке.
Наложница: Знаю.
Хан: Врешь. Даже я этого точно не знаю.
Наложница: Зато я знаю точно, что все твои люди разбежались, опасаясь таких случайностей. Поэтому пока ты жив, здесь для меня самое безопасное место.
Хан: Да, уж если мой шатер стал безопасным местом, значит и впрямь недолго осталось. А жаль. Так хотелось еще хоть разок ощутить степь.
Наложница: Зачем хоронить себя прежде времени? Я всего лишь рабыня, но сделаю все, чтобы ты еще жил да жил.
Хан: И это ты называешь жизнью?
Наложница: А чем не жизнь? Ты привык к большему, но тут уж ничего не поделаешь. А все, что зависит от меня, я сделаю.
Хан: Не пойму, зачем ты так стараешься?
Наложница: Чтобы тебе было хорошо.
Хан: А разве ты знаешь, что такое хорошо?
Наложница: Что ж в этом сложного или особенного?
Хан: Сложного — ничего. А особенное — все. Ты знаешь, как пахнет степь?
Наложница: Знаю. Но ничего особенного в этом не нахожу. Это когда гонят с базара на базар. Жара, грязь и пыль.
Хан: Ты ничего не видела в жизни.
Наложница: Я видела базары.
Хан: То есть — ничего.
Наложница: Неправда. Я опытная рабыня. Я видела много базаров.
Хан: Я тоже. Но как раз в них нет ничего особенного.
Наложница: Те базары, до которых добрался ты, были уже мертвы.
Хан: Не всегда. В Дамаске, например, еще торговали. Правда, когда я после осады вошел в город, лучшими товарами там считались собачье мясо и человечина. Ну и что? В Ширазе наоборот, уцелело столько жителей, что цена на раба упала ниже миски плова. Все равно ничего интересного.
Наложница: О, ты видел снаружи, а не изнутри. Тебя никогда не продавали на базаре, да и сам ты никогда не продавал и не покупал. Это другая жизнь, недоступная тебе. Например, ты собираешь войско и идешь в другие страны…
Хан: Да. Для этого большой барабан бьет сигнал похода. И через степи начинает движение лавина моей конницы…
Наложница: А на базаре эти страны собираются в одном месте. Даже те, которые уже уничтожены. Меня в Хайрабаде покупали и продавали вавилонские купцы, хотя ты уже утопил их город.
Хан: Неправда. Я не топил города. Я утопил только население.
Наложница: Для тебя событие — битва. Но и для базара твоя битва — событие. Новые рабы, новые рассказы. Для тебя победа — груды богатств. Но от твоих воинов богатства все равно попадут на базар.
Хан: Тебя послушать, так твой базар и есть полнокровная жизнь.
Наложница: Одна старая славянка так и говорила. Когда было хорошо: базар — это жизнь! Когда было плохо: жизнь — это базар.
Хан: Дура она была, эта твоя старая славянка.
Наложница: Нет, она не была дурой. Ее продавали раз тридцать от Магриба до Китая. Славяне вообще хорошие рабы, послушные и выносливые.
Хан: Но разве это — жизнь?
Наложница: А чем она хуже любой другой?
Хан: Хотя бы тем, что в моей жизни нет купцов, которые засовывают грязные пальцы в рот и между ног.
Наложница: Зато много других недостатков.
Хан: Ты права. Мне труднее ощущать свою беспомощность.
Наложница: Это и не нужно ощущать. С этим приходится смириться.
Хан: В том-то и дело, что смириться с этим я не могу.
Наложница: Почему?
Хан: Потому что для меня степь пахнет совсем не так, как для тебя.
Наложница: Я могу доказать тебе, что беспомощность — далеко не самое худшее.
Хан: Нет, не сможешь. Потому что я рассвирепею и прикажу посадить тебя на кол.
Наложница: Пожалуйста. Я — твоя рабыня, и мой зад в твоем распоряжении.
Хан: Да, задница у тебя аппетитная. Но если ты считаешь, что это спасает от наказания, то ошибаешься. Гораздо более совершенные зады корячились на колах. Если бы ты видела, какие ягодицы были у Гюзели! Когда она мне изменила, палач Фархад аж стонал, работая над ними.
Наложница: Что ты, повелитель! Я прекрасно сознаю, что всего лишь второсортная наложница, на которую еще недавно ты и не обратил бы внимания. И что связана с тобой лишь волей случая, а не из-за каких-то своих качеств. Но Фархад уже мертв, а все остальные предпочитают оставаться живыми и ушли на безопасное расстояние.
Хан: Это правда. Недавно я и не знал о твоем существовании, мало ли вас было в гареме. И неужели все, кроме тебя, тоже разбежались?
Наложница: Все. Беспомощность властелина слишком опасна.
Хан: Действительно, хоть убийц бы подослали. А вон там — не они?
Наложница: Нет, повелитель, это просто тени.
Хан: Чьи?
Наложница: Кто знает? Я от той же славянки на базаре слышала, что к людям в их последние дни иногда приходят тени их жертв. Не знаю, правда ли, но славяне в это верят.
Хан: Жертв? Но тогда почему их всего две?
Наложница: Может, они не приходят помногу? Может, это самые важные — какие-нибудь цари, вельможи?
Хан: Я убил многих царей и еще больше вельмож.
Наложница: Тогда может, кто-то из близких, жен.
Хан: Чепуха. Я казнил многих близких и жен. Но если все же так, то вон та тень похожа на Зубейду. Веселая была женщина, задорная. И шея такая, что даже жаль было рубить. Впрочем, она сама виновата, не надо было доводить меня до такого. А другая тень похожа на визиря Юсуфа. Умный человек, всегда сидел у меня по правую руку… И на персидского шаха тоже похоже. Хотя шаха так истоптали лошадьми, что я могу и ошибиться. Все равно не пойму! Почему Юсуф, почему шах, а не Фархад? Он был мне гораздо ближе. И почему Зубейда, а не Чичак? Чичак я любил сильнее, да и казнил напрасно, по ошибке. Нет, и не спорь, Чичак была намного лучше Зубейды. И нежнее, и ласковее. И обладала редким качеством — когда не нужна, умела быть незаметной.
Наложница: Хорошо, я постараюсь подражать ей, повелитель.
Хан: Подражать все равно не получится. Мне нравились ее родинки, а у тебя таких нет. Одна, очень трогательная, на левой груди ниже соска. И три рядышком, треугольником, на пояснице.
Наложница: А может, это уже наши собственные тени? Старая славянка рассказывала, что к людям приходят и собственные тени, но уже совсем близко от смерти.
Хан: По-моему, она все-таки была дурой, эта твоя старая славянка. Близко от смерти! Ты что, решилась провожать меня на тот свет, чтобы и там оберегать от сквозняков?
Наложница: Во всяком случае, после твоей смерти я не жду ничего хорошего.
Хан: И что же еще мудрого рассказывала твоя старая славянка?
Наложница: Что умершие иногда слетаются на свежую кровь, иногда на человеческое тепло, иногда на свет.
Хан: На свежую кровь? Умершие? Нет, что ни говори, а она дура.
Наложница: Все равно ты скучаешь. Давай я зажгу второй светильник и проверим, не слетятся ли новые тени… Видишь, их стало четыре!
Хан: Опять слишком мало. И опять между ними нет Чичак. И других нет самых достойных. Нет царя Сирии, нет эмира Джафара. Нет даже Гюзели! Она была прекрасной и свободолюбивой, как дикая кошка. Фархад аж стонал, когда она попала в его руки! И даже в смерти была так красива, что я поцеловал ее в губы. Несмотря на измену! И почему среди теней нет моих полководцев, Фаруха и Марбека?
Наложница: Зачем ты зовешь мертвых? Неужели тебе не страшно, если бы они все пришли — тысячи, сотни тысяч!
Хан: Больше. Наверное, миллионы. Но почему мне должно быть страшно? Я вспомнил бы их всех, от первого до последнего. У меня была богатая жизнь. Потому что я — мог! Потому что в руке было копье… степной ветер рвал халат… грохот атакующей конницы… Нет, я с большим удовольствием вспомнил бы каждого.
Наложница: Но как же их не бояться, если их так много?
Хан: А зачем бояться? Они все время со мной. Они живут в моей голове — и отдельные лица, и толпы, которые конница сгоняла в пропасть. И города, в развалинах которых сегодня гнездятся совы и шакалы. Наверное, остался я один, кто все это помнит. И все это окончательно умрет вместе со мной. Любопытно, да? Моя смерть будет смертью миллионов, которые я же убил… Только это, пожалуй, слишком сложно для тебя. Да сложно, если, ухаживая за мною, ты боишься всего лишь мертвецов.
Наложница: Боюсь. Хотя они действительно не страшнее одного живого тебя.
Хан: Едва живого.
Наложница: Разве это менее опасно?
Хан: Нет. Но более обидно.
Наложница: Это твоя беда. Это плата за жизнь, в которой не суют грязных пальцев между ног. Зато жизнь на базарах и грязные пальцы отучают от понятия “обидно”.
Хан: Тебе не кажется, что ты забываешься?
Наложница: Ох, и вправду забылась — пора готовить ужин.
Хан: А что, повара тоже попрятались?
Наложница: В первую очередь. Больному так легко не угодить. (Рабыня уходит).
Хан: Все-таки интересно, неужели барабанщик так быстро забыл самый важный сигнал? Раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два… (Входит Лекарь). Смотри-ка, лекарь пожаловал! А я, признаться, уже думал, что мне больше не суждено увидеть ни одной физиономии.
Лекарь: Как можно, государь! Это мой долг.
Хан: Долг? Странное слово. Разве ты у меня что-то одалживал?
Лекарь: Лекарь одалживает опыт всего человечества, когда учится. А потом он возвращает этот долг. Каждому, в том числе и тебе, которому я служу.
Хан: Мне многие служат. Но пришел только ты. Зачем?
Лекарь: Чтобы узнать, как твое здоровье.
Хан: Его нет, и тебе это известно. А я пока есть. Тут все ясно. Неясно лишь, зачем ты ходишь сюда? Я понимаю, как людям интересно знать, долго ли мне осталось. Но зачем твои визиты нужны мне?
Лекарь: Я надеюсь, что они все же приносят тебе пользу.
Хан: Какую? Правду от тебя все равно не узнаешь, потому что я знаю ее лучше тебя, а ты боишься в ней признаться даже самому себе…
Лекарь: Я принес тебе новые лекарства?
Хан: Разве они помогают от старости и беспомощности? Разве они способны вернуть мне вчерашний день или подарить завтрашний? В лучшем случае — продлить сегодняшний.
Лекарь: Это тоже немало.
Хан: Да кому он нужен, вот такой сегодняшний?
Лекарь: Не надо так, государь! Для твоего возраста, твоих ран и болезней состояние очень неплохое. Ты можешь видеть, немного двигаться, говорить.
Хан: Э, даже говорить, и то не с кем. Пожалуй, польза в твоем посещении все же есть, а то я уже устал от базарной бабьей болтовни. Смешно! Какая жизнь стала — чтобы поговорить об умных вещах, приходится ждать лекаря!
Лекарь: Я счастлив, если мое общество может быть приятно.
Хан: Может. Другого-то все равно нет. А ты много учился, видел много стран.
Лекарь: Это правда. Если выбрал путь служения добру, надо отдавать себя целиком. Сначала — чтобы получить знания, потом — чтобы нести их людям. Поэтому настоящий лекарь всю жизнь в дороге, как перекати-поле.
Хан: Да, перекати-поле — это жизнь. Ветер подхватывает его клубками и несет… под копыта… Значит, ты любишь степь?
Лекарь: Люблю, государь.
Хан: И я. Только никак не могу это объяснить словами.
Лекарь: Слова бедны, ими не все объяснимо. Я в степи чувствую себя иначе.
Хан: Верно! Совсем-совсем иначе!
Лекарь: Города — это люди. Но люди для меня — это еще и болезни. Болезни, болезни… Конечно, это моя работа, но беспрерывная работа отупляет, теряешь какую-то путеводную нить. А в степи этого нет.
Хан: Правильно! Правильно, лекарь! В степи нет болезни! Там есть только жизнь. И смерть.
Лекарь: Ну, признаться, я об этом не задумывался. Жизнь и смерть в компетенции высших сил, а не лекаря. Зато можно расслабиться, отвлеченно поразмышлять. Степь, с этой точки зрения — просто кладезь мудрости.
Хан: Конечно! Чего стоит один запах! Ты помнишь запах степи?
Лекарь: Честно говоря, я стараюсь не отвлекаться на такие частности, хотя это не всегда удается. Отдельные запахи лекарственных трав сознание отмечает само — профессиональная привычка.
Хан: Вот как? Может, ты и ветер умеешь не замечать?
Лекарь: Как же его не заметишь? Постоянно мешает, сбивает с мысли. Только углубишься в какую-нибудь важную проблему, а он тут как тут.
Хан: Постой, лекарь! Если убрать запах и ветер, то что вообще остается в степи? О чем же там еще можно размышлять?
Лекарь: Ученые люди привыкли размышлять о вещах более прочных и фундаментальных, можно сказать вечных. О государствах, народах, человеке.
Хан: Но эти вещи наоборот, самые непрочные! Призрачные! Сегодня они есть, а завтра — пыль! Сегодня могучая империя, а завтра забывают ее название, сегодня народ, считающий себя великим, а завтра это рассеянные вереницы нищих. Разве не глупо размышлять о таких мелочах?
Лекарь: Об этом не мне судить. У каждого свой жизненный путь и свое призвание, один служит добру, другой разрушает.
Хан: Опять ты пытаешься не замечать целого и выделять какие-то отдельные запахи! Но так не бывает! Жизнь тоже разрушает, а смерть тоже созидает. Я уничтожил много городов, но из их богатств и мастерства их жителей возникли новые. А пепелища империй расчистили и удобрили почву для свежих порослей, других народов.
Лекарь: Вот видишь, государь, всегда любопытно размышлять о скрытых от нас явлениях и взаимосвязях.
Хан: Сейчас — да. Но как можно о подобных глупостях думать в степи?
Лекарь: Просто там, как и сейчас, это лучший и полезнейший способ занять время.
Хан: Разве в степи может быть лишнее время? Ведь сама степь подсказывает, что по ней нужно мчаться!
Лекарь: С какой целью, государь? Ты уже завоевал все вокруг, что только мог.
Хан: Вот именно — мог. Это и есть самое горькое.
Лекарь: Что ты, повелитель! Когда знакомишься с людьми через их болезни, привыкаешь видеть жизнь несколько иначе. Это мир несчастных, и многие несут куда более тяжкое бремя, чем ты.
Хан: Несут. Только был ли хоть кто-то из них властелином?
Лекарь: Нет. Но все они — люди. Поэтому и нуждаются во мне.
Хан: А ты в них разве не нуждаешься? И в их болезнях?
Лекарь: И я в них, конечно, нуждаюсь. Какой же я лекарь, если не донесу свое искусство до человека?
Хан: А ты знаешь, что такое человек?
Лекарь: Как же мне этого не знать? Устройство человеческого тела я изучил в совершенстве.
Хан: Да, помню. Палач Фархад хвалил твои знания. Он, кажется, даже учился у тебя.
Лекарь: Он часто приходил, интересовался. Расспрашивал о болевых точках, узнавал, как работают разные органы, и как они связаны между собой. Но он и сам неплохо разбирался в этих вопросах.
Хан: Да уж, про каждую жилочку знал — не только куда ведет, но и как на человека действует. И массаж делал замечательно.
Лекарь: С ним было любопытно общаться. Он даже показал мне оригинальный способ прощупывания одного нервного узла.
Хан: Так он же не только у тебя учился — у китайцев, у европейцев. Зато уж дело знал! Казалось бы, ну чего проще — посадить человека на кол? Но он ухитрялся сделать это так ювелирно, чтобы не задеть ни одного важного органа, и тот жил на колу еще неделю! Каково?
Лекарь: Для этого нужно основательное знание анатомии.
Хан: И я о том говорю. Даже жаль, что пришлось казнить. Все жадность! Зарабатывал хорошо, одежда приговоренных тоже ему шла, так еще зачем-то понадобилось брать с них взятки! Ну и что, пригодились ему эти лишние деньги? Глупо.
Лекарь: Истинную ценность представляют только знания. Ведь они преобразуют самого человека. Увы, большинство людей в этом отношении действительно слепы.
Хан: А как же тебе удалось прозреть?
Лекарь: В процессе учебы. Благодаря тем же знаниям.
Хан: А где ты учился?
Лекарь: В разных местах, у разных учителей.
Хан: Понятно. Чтобы иметь в запасе разные точки зрения на каждый случай.
Лекарь: Просто у разных учителей разные школы и подходы. Я учился в Герате, Дели, Багдаде, Ширазе, Вавилоне и Дамаске.
Хан: Хорошие были города, я их помню. Подумать только, в Ширазе было столько жителей, что цена за раба упала ниже миски плова! А в Дамаске за время осады половина вымерла и была съедена оставшимися. Самое занятное было в Вавилоне, когда я приказал собрать всех жителей, и гнать плетьми в воду.
Лекарь: Четыреста тысяч человек…
Хан: Что ты, гораздо меньше! Перед этим были бои, штурм. Так что всего тысяч триста. Но все равно получилось впечатляюще. Представляешь — непрерывный поток голых людей во главе с царем и его семейством. Их подстегивают, и они идут топиться. Идут день, другой…
Лекарь: Мне трудно это представить. В Вавилоне я лечил людей от холеры. И остальные города помню живыми, многолюдными. Они были довольно красивы.
Хан: Да, очень красивы. Я их тоже помню еще не разрушенными. Как раз перед твоим приходом я пытался втолковать рабыне интересную мысль — в моей голове сохранились города, государства, люди, целый мир, которого никто уже не увидит. Мир, который я же уничтожил.
Лекарь: Один мудрец сказал, что каждый человек — это целый мир.
Хан: Такое могла сказать и глупая старая славянка. Разве так уж мудро изрекать очевидные вещи? (Вбегает Танцовщица и начинает танец.) А это что еще такое?
Лекарь: Кажется, это танцовщица.
Хан: Зачем она здесь?
Лекарь: Наверное, вспомнила, что во время ужина положено развлекать государя.
Хан: Она что, так глупа?
Лекарь: Может, просто дисциплинирована.
Хан: И что это она изображает?
Лекарь: Это “Бегущий ручей”, магрибский танец. Он успокаивает, несет прохладу. Здесь основное внимание надо обращать на контраст между крепостью мышц спины и мягкими движениями живота — будто вода струится по каменистому ложу…
Хан: Стоп, хватит! Девочка, может быть, ты поможешь мне разрешить один спор. Тебя когда-нибудь продавали на базаре?
Танцовщица: Нет, повелитель. Я родилась при дворе.
Хан: И степи ты тоже не видела?
Танцовщица: Нет, повелитель. Я при дворе и росла, и воспитывалась, и училась.
Хан: Чему же тебя тут могли научить?
Танцовщица: Разным танцам и всем прочим способам угождать повелителю.
Хан: Тогда угоди мне. Сгинь с моих глаз. (Танцовщица убегает.) А где ты научился разбираться в танцах?
Лекарь: Я служил у многих владык, и везде приходилось осматривать танцовщиц на предмет здоровья.
Хан: Да, в твоем возрасте это, пожалуй, еще приятно. Аппетитные сисечки, попочки…
Лекарь: Мы привыкаем видеть это несколько иначе. Ты назвал некоторые органы аппетитными, а для лекаря это складки, в которых может притаиться лишай или грибок. Для любовника промежность — лишь вожделенная цель, а для меня — необходимость проверить, нет ли там гнойных выделений или другой дурной болезни…
Хан: Так ты что — аскет или… в этом роде?
Лекарь: На пути служения людям приходится во многом себя ограничивать. Ремеслу лекаря надо отдавать себя целиком, не размениваясь на мелочи.
Хан: Наверное, это трудно?
Лекарь: Сначала — да. А потом обретенное знание помогает не замечать второстепенного. Скажем, если человек для придворной карьеры решил стать евнухом, ему тоже сначала трудно. Но потом он переходит в другое качество с другой системой ценностей.
Хан: Как ради должностей и власти становятся евнухами, понятно. Но какова твоя цель?
Лекарь: Я же говорил — служение людям.
Хан: Это средство.
Лекарь: Служение людям — это одновременно и цель.
Хан: Как у евнуха? Он ведь тоже видит средство в служении определенным людям, а цель — в служении на более высоком посту, с большей властью и большими возможностями обогащения?
Лекарь: Есть и разница. Ведь я еще и несу людям добро.
Хан: Да откуда ты знаешь, что такое добро, раз в степи ты отбрасываешь ветер и запах, а в женском теле замечаешь лишь гнойные выделения?
Лекарь: Такова уж моя жизненная дорога. Хотя конечно, она не единственная.
Хан: Почему же тогда ты считаешь, что добро — одно?
Лекарь: Так уж устроен мир. В нем много сложных вопросов.
Хан: Много. Например — почему я тебя не убил?
Лекарь: Наверное, потому что я лекарь. И имею репутацию хорошего лекаря
Хан: Неправильно. Разве я убил мало хороших лекарей? В том же Вавилоне, в Индии…
Лекарь: Тогда мне просто повезло. Когда лекарь был тебе не нужен, наши дороги не пересекались. А когда тебе понадобилось мое искусство, я оказался поблизости.
Хан: Может, и повезло. Посмотрим. Но сейчас твоего искусства мне не надо. Иди и забери свои лекарства.
Лекарь: Если ты опасаешься, что они отравлены, я могу отпить.
Хан: Не надо. Вдруг мне опять захочется пообщаться с ученым человеком? А лекарства вдруг действительно отравлены? (Лекарь уходит. Тут же появляется Наложница.)
Наложница: Я уж заждалась, да и лепешки остывают. Ты чем-то взволнован?
Хан: Просто удивлен. Всегда считал своего лекаря трусом, который скорее сам себя оскопит, чем решится на что-то рискованное. А он не побоялся прийти сюда.
Наложница: Ты забыл, что одному человеку находиться возле тебя безопасно. Кто ж его казнит? Лекарь сидел в саду за кустами и ждал, когда я от тебя выйду.
Хан: А ты что же?
Наложница: Потом я сидела за кустами и ждала, пока он выйдет.
Хан: Погаси второй светильник, и так душно. Значит, единственный смелый человек при дворе — девчонка-танцовщица?
Наложница: Ее здесь и вырастили, и воспитали, поэтому она просто не имеет понятия, что жизнь нужно беречь. Нет, искать смельчаков вокруг тебя бесполезно.
Хан: А как же воины, которые когда-то без страха кидались вперед?
Наложница: Да, вперед. Но ведь сзади был ты. (Осторожно заглядывает Обмывальщица Трупов).
Хан: Бесполезно искать? А это кто? Ну-ка покажись!
Обмывальщица: Я заглянула узнать, не могу ли чем-нибудь услужить.
Хан: Твое лицо кажется мне знакомым. Ты давно при моем дворе?
Обмывальщица: Достаточно давно.
Хан: Странно. Почему же я тебя не помню? Может, ты убийца?
Обмывальщица: Нет, повелитель.
Хан: Не убийца, а лицо все равно знакомое. Вызываешься услужить — а я даже не помню, умелая ли ты прислужница…
Обмывальщица: На мою работу еще никто никогда не жаловался.
Хан: Не жаловался? Ты так хорошо умеешь обслуживать высокопоставленных особ?
Обмывальщица: Я обслуживала и царей. И твоих приближенных, жен… Просто обычно я не люблю привлекать к себе внимание…
Хан: Постой-постой! Кажется, узнал! Когда мы встречались в последний раз?
Обмывальщица: Не так давно. Когда казнили палача Фархада.
Хан: Точно! Ты — обмывальщица трупов!
Обмывальщица: Да, я обмываю тела, обряжаю, готовлю к погребению и оплакиваю.
Хан: То-то я сразу приметил, что лицо знакомое!
Обмывальщица: Мы ведь часто встречались.
Хан: Как интересно! Значит все, кого я отправлял на тот свет, проходили через твои руки?
Обмывальщица: Нет, только те, кого ты разрешал хоронить. Но все равно, работы хватало. ‛
Наложница: Ну и работа!
Обмывальщица: Мне она нравится. Все время новые люди, новые лица. И заработок сносный.
Хан: Вот так встреча! В конце жизни наткнуться на того, кто помнит столько соратников и близких, врагов и друзей. Да ты садись рядом, обмывальщица трупов. Бери лепешку, не стесняйся! У нас же столько общих знакомых!
Обмывальщица: Память у меня хорошая. Когда вспоминаешь и сравниваешь, возникает интерес к своему делу.
Наложница: От таких воспоминаний наизнанку воротит.
Хан: Не слушай эту девку. Она молода и глупа. Представляешь, она слушает россказни всяких старых славянок и боится покойников! А сама, небось, даже и не знает, зачем обмывают трупы.
Наложница: Велика мудрость! Чтобы смыть пыль и пот, прежде чем одеть в чистое.
Хан: Нет, ты слышала — пыль и пот! Я ж говорил, она ничего не знает, кроме базаров, где ее продавали! Объясни ей!
Обмывальщица: Это же так просто. В момент смерти все перестает работать — и кишечник, и мочевой пузырь. Они сжимаются в судорогах, а потом все отверстия расслабляются…
Хан: Человек в момент смерти обделывается, понятно? Ты даже этого не знаешь, поэтому и не лезь в разговоры старших. Да ты угощайся, обмывальщица трупов, не жалей живота, пока он варит. Помнишь, так любил говаривать Юсуф?
Обмывальщица: Который?
Хан: Визирь, он всегда сидел у меня по правую руку.
Обмывальщица: Помню, совсем старенький был. Приходилось обращаться аккуратно, как с ребеночком. Все складочки ему протерла, все морщиночки. Очень я его жалела.
Хан: Я потом тоже. И Чичак жалел. Помнишь Чичак?
Обмывальщица: Разве забудешь такое роскошное тело?
Хан: Ты права, невозможно забыть. Может помнишь, у нее родинка была на левой груди возле соска?
Обмывальщица: Помню. Очень трогательная. И три рядом, треугольничком на пояснице. А работы было совсем немного, Фархад ее очень бережно заколол, почти без крови.
Хан: Да, Фархад тогда постарался, чтобы красоту такую не испортить. Что ни говори, а свое дело он знал. Уж казалось бы, чего проще — на кол посадить, а и то умел, чтобы и помучился человек подальше, и чтобы смотрелось.
Обмывальщица: Да, я и это помню — одну ты даже мертвую поцеловал. Но и она того стоила — стройная, гибкая, прямо как дикая кошка. Фархад аж стонал, когда трудился над ней.
Хан: Я ее губы как сейчас вижу. Красные, сочные, будто живые. А на самом деле холодные и вкус соленый.
Обмывальщица: Я тогда хотела предупредить, что это кровь выступила и запеклась, но не решилась. А уж потом смывать не осмелилась, так и похоронили. Но какие похороны были!
Хан: Я похоронил ее, как любимую жену. Хотя она мне и изменила.
Обмывальщица: Я вообще люблю тех, кого сняли с кола — тело и целое, и прямое, и не обделанное — кол ничего наружу не выпускает. Не то что расчлененные — все в кровище, все по отдельности, скрюченное. Хотя и тут бывали приличные трупы. У одной, помню, уж такая шея, что даже жаль, что перерублено…
Хан: А, Зубейда! Но она сама виновата, не следовало меня доводить до такого. А с умершими от пыток трудно тебе было?
Обмывальщица: Иногда неприятно, но в общем терпимо. А когда Фархад брал с них взятки, трупы были совсем сносными.
Хан: Полководцев моих тоже помнишь? Фаруха, Марбека?
Обмывальщица: О, может ли хоть одна женщина, увидевшая тело Фаруха, забыть его? Я прямо млела над ним, сердце замирало. Какой рост, какие мускулы, какие мужские части! Обмываю, а сама представляю, что ласкаю… А Марбек-то оказался евнухом! Я и не догадывалась!
Хан: Ты и не могла этого знать, евнухом он стал незадолго до смерти.
Обмывальщица: Я и чужеземцев помню. Прямо сгорала от любопытства, когда ты велел удавить черного эфиопского принца.
Хан: Погоди немножко. Эй, женщина, что ты там примолкла в углу? Обиделась, что ли?
Наложница: Нет, повелитель. Обиды — это неприятная сторона твоей жизни. А жизнь на базарах отучает от такого понятия. Она ведь не похожа на твою.
Хан: И я о том же толкую. Послушай-ка обмывальщицу трупов — тоже другая жизнь, и в ней тоже все есть — чужеземные страны, интриги, любовь, битвы.
Обмывальщица: Вот после битв как раз тяжелее всего. Тоже месиво, но с этого месива надо еще одежду отодрать, остатки доспехов, а пока найдут, принесут — уже воняет. Да еще, того гляди, в теле обломок оружия или наконечник остался, проморгаешь — и на тот свет отправиться недолго. С трупами ведь работа опасная, одной царапинки достаточно.
Хан: Так ты и в походах меня сопровождала?
Обмывальщица: А как же! В походах — самая работа. Дома ты то ли казнишь кого, то ли нет, разрешишь погребение или велишь собакам бросить? А в походе только поворачивайся, и платят с добычи не скупясь — кому друга похоронить, кому брата, кому любовника. Я в обозе всегда ездила.
Хан: Тогда ты помнишь и другое — большой барабан бьет — раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два. И сплошная лавина конницы! А кругом степь! Ты любишь степь?
Обмывальщица: Нет, степь не люблю. Жара, трупы быстро разлагаются, а воду для обмывания попробуй найди. То ли дело в городе — все тела под рукой, на виду, и для работы все удобства.
Хан: Да что в них хорошего, в городах! Вонища какая! В Герате, помнишь, как раз от трупной вони холера началась. А в Дамаске что, лучше было, где жители друг друга переели? Разве это сравнить с тем, как пахнет степь?
Обмывальщица: Государь, я не различаю запахов. Это профессиональное, мне иначе нельзя.
Наложница: А ты ее еще со своего стола угощаешь! А ей все равно, что лепешки свежие, что падаль нюхать!
Обмывальщица: Еще недавно, если бы рабыня позволила себе так дерзить государю, то вскоре я ее обмывала бы. Эту было бы приятно обмывать, у нее мягкое и гладкое тело.
Хан: Ее можно понять. Она долго стерегла меня от сквозняков и убийц, а получается, что ты ее оттеснила. Это ведь и в самом деле не очень справедливо, правда? Давай, ты лучше пересядешь рядом с ней, хорошо? Думаю, что это не помешает нашей беседе. Да ты угощайся лепешками, не стесняйся!.. Так значит, ты сочла, что я уже умер и пришла меня обмывать?
Обмывальщица: Только узнать, не нужны ли мои услуги…
Хан: Что-то ты раньше не заявлялась ко мне с такими вопросами.
Обмывальщица: Раньше меня вызывали.
Хан: А сейчас испугалась, что не вызовут? Эй, женщина, хочешь, я расскажу, почему к нам пришла обмывальщица трупов? Наверняка тоже сидела где-то за кустами. Увидела, как вылетела вон танцовщица. Как поспешно ушел лекарь и унес обратно лекарства. А потом погас светильник! И она решила, что я умер, иначе не рискнула бы! Так было, обмывальщица трупов? Говори, я же тебя насквозь вижу.
Обмывальщица: Так, повелитель.
Хан: Ты прекрасно знала, чем грозит тебе ошибка.
Обмывальщица: Мое ремесло вообще опасное. Надо быть ближе и к битвам, и к тебе. Да и с трупами возиться — иногда царапинки достаточно.
Хан: Ты хотела застать трупик посвежее, не такой опасный? Да знаю, знаю, я же сказал, что вижу тебя насквозь, даже через шаровары. Женщина, хочешь открою, почему пошла на риск обмывальщица трупов? Из жадности. Здесь оставалась ты, и она побоялась упустить столь выгодную работу!.. Что пригорюнилась, обмывальщица трупов? Уже оцениваешь собственное тело?
Обмывальщица: Нет, повелитель.
Хан: Правильно, это уже другие будут его оценивать. Ты человек опытный и знаешь, что такое принять живого властелина за покойника. Поэтому даже обижаться не на что. Женщина, убей эту обмывальщицу трупов.
Наложница: Как это?
Хан: Фархада из тебя все равно не получится, поэтому просто прирежь или пристукни чем-нибудь. Не волнуйся, если сразу не сумеешь, она потерпит. Она же слышала мой приказ.
Наложница: Нет, повелитель, я не буду ее убивать. Мне нельзя.
Хан: Почему?
Наложница: Кто ж меня потом купит? Кому нужна рабыня, убивавшая людей? Так и проторчу всю жизнь на одном базаре.
Хан: Ты так считаешь? Ладно, тогда не убивай. Обмывальщица трупов, ты можешь идти. Постой, завтра приходи еще! Поболтаем, нам есть что вспомнить. Ну ступай! (Обмывальщица Трупов уходит.)
Наложница: Почему же ты не приказал ей казнить меня за ослушание?
Хан: Пока не хочется. Тогда ухаживать за мной осталась бы она, а это как ворона возле издыхающего зверя. Раздражает… (Вбегает Танцовщица и начинает пляску.) Это еще что такое?
Наложница: Танцовщица. Наверное, вспомнила, что пора возбуждать повелителя на ночь.
Хан: Она что, так дисциплинирована?
Наложница: Может, просто глупа.
Хан: И что это она изображает?
Наложница: Это “Жаркий огонь”, индийский танец. Он разжигает мужскую страсть. Она постепенно раздевается, будто ей жарко. Но основное внимание туг надо обращать на ступни ног — они будто скачут по горячим углям…
Хан: Стой, хватит! Девочка, ты помнишь визиря Юсуфа? Он всегда сидел у меня по правую руку.
Танцовщица: Нет, повелитель. Нас учили смотреть только на тебя.
Хан: И палача Фархада не помнишь?
Танцовщица: Нет, повелитель. Ты еще не приказывал казнить меня.
Хан: И Марбека не помнишь? И Фаруха — такой незабываемый мужчина?
Танцовщица: Нас учили не видеть мужчин, кроме повелителя.
Хан: Чему же еще вас учили?
Танцовщица: Разным танцам и другим способам угождать повелителю.
Хан: Танцев не надо. Здесь и без индийского огня душно. А на твои ноги я уже обратил внимание — они красивые, сильные и могут быстро бегать. Вот и беги отсюда. (Танцовщица убегает.) Где ты научилась разбираться в танцах?
Наложница: На базаре, где же еще. Там часто выступали танцовщицы.
Хан: Опять базар! Я уже устал от твоего базара.
Наложница: Да, ты выглядишь утомленным. Только думаю, что ты устал не от моих базаров, а опять растравил себя ненужными воспоминаниями.
Хан: Ненужными? А что у меня еще осталось кроме воспоминаний!?
Наложница: Вот что осталось, то и нужно беречь, а не изводить себя.
Хан: Все-то ты знаешь!
Наложница: Не все, но мне этого хватает. Знаю, например, что ты устал, и тебе надо поспать.
Хан: Да, устал. Помоги мне лечь.
Наложница: Мне лечь рядом с тобой?
Хан: Как хочешь.
Наложница: Я лягу. Старая славянка рассказывала, что царю Сулейману в старости специально клали в постель молодых девушек, чтобы поддерживать силы.
Хан: Дура она была, твоя старая славянка. Но все равно, ложись. Вдруг меня опять будет знобить.
Наложница: Сейчас, только разденусь.
Хан: Ты тоже решила исполнить индийский танец огня? Уж не хочешь ли соблазнить старика?
Наложница: Нет. Просто и в самом деле душно.
Хан: Так открой полог. Там, наверное, пришла ночная прохлада, оживает трава, листья…
Наложница: И не проси, повелитель. Сколько трудов, хлопот, переживаний — и чтобы один сквозняк все погубил? Нет уж, я могу и потерпеть.
Хан: А я?
Наложница: И ты тоже. Другого тебе все равно не остается.
Хан: Ты наглеешь. Смотри — доиграешься. И зря ты надеешься на отсутствие палача — вот прикажу самой удавиться…
Наложница: Пожалуйста. Я — твоя рабыня, и мое тело в твоем распоряжении. А с кем останешься? Обмывальщица трупов за тобой ухаживать будет? Или девчонка-танцовщица?
Хан: Ладно уж, ложись. У тебя аппетитные сисечки. Даже старику приятно посмотреть.
Наложница: Хочешь, обниму тебя? Будет теплее.
Хан: Не надо. Еще приснится, что это уже земля давит. А такое удовольствие от меня не убежит. К тому же грудь у меня никогда не мерзнет. Привыкла к ветру, он всегда лез под халат. Ложись сзади. Если будет знобить — прижмусь спиной. И буду представлять, что это тепло костра или лошадиного бока на привале…
Наложница: Разреши, я светильник оставлю зажженным. Мне так легче не заснуть, а то вдруг придут убийцы.
Хан: Оставь, мне он не мешает. Наоборот, когда прикроешь глаза, тоже будто пламя костра. Только барабан мешает сосредоточиться.
Наложница: Очень мешает. Его мерные звуки вгоняют в сон.
Хан: Да, сон… Тяжелый, однообразный сон. А когда поход, звуки другие. Они сжимают нервы в кулак. Они зовут. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два… Это ветер. Это кони. Это степь. А за спиной — было же такое — грохот атакующей конницы…
Глухо, монотонно бьет большой барабан.