Он
Она
Он, просто и бедно одетый, снимает с себя рюкзак. Потом достает кусок мела и рисует на полу большой круг. Входит Она — тоже очень просто одетая с сумкой в руках.
Она: Здравствуйте, коллега. Решили заняться магией?
Он: Нет. Просто рисую круг.
Она: Зачем же ограничивать свою свободу?
Он: Он не ограничивает. Но когда окружен чем-то своим, чувствуешь себя уютнее.
Она: Войти-то к вам можно, раз ваш круг не магический?
Он: Круг не магический. Хотя честно сказать, хотелось бы, чтобы он стал магическим.
Она: Раз хочется, пусть будет.
Он: Но как же тогда вы войдете?
Она: Знаю способ. Вдруг мне захочется нарисовать свой круг? Чтобы тоже чувствовать себя здесь уютнее. (Она проводит вокруг себя линию так, что два круга пересекаются). Вот и все. Может, хоть теперь вы со мной поздороваетесь?
Он: Здравствуйте. Правда, сначала нам следовало обменяться паролями.
Она: Бросьте. К чему формальности? Разве в таком месте можно встретиться с посторонним? Нормальный человек разве сюда сунется? Тут ведь того гляди, бандита встретишь. Или — ужас-то какой, шпиона!
Он: Да, здесь ошибиться трудно. Хорошо хоть об этом подумали, назначая нам явку.
Она: Только не подумали, что если нас тут застукают, вряд ли отвертишься. Шпионом признают автоматически.
Он: Как добрались?
Она: Не знаю. То есть, не знаю, как отвечать на подобный вопрос. Если я здесь, значит, не повесили. Если не повесили, значит, не арестовали. А если не арестовали, значит, я добралась нормально.
Он: Вы — мой напарник или привезли инструкции?
Она: Инструкций у меня нет. А поскольку и вы о них спрашиваете, выходит, что мы с вами напарники.
Он: Я просто подумал, вдруг моего напарника по дороге взяли, а вы — связная?
Она: Вынуждена вас огорчить — меня по дороге не взяли.
Он: Интересно, почему нас не познакомили заранее?
Она: Как раз это не лишено смысла. Чтобы быть друг дружке чужими — как все. И тем самым не выделяться их общей массы.
Он: Вам не кажется, что мы хорошо влипли?
Она: Не кажется. Мы хорошо влипли на самом деле
Он: Я не удивлюсь, если связного просто-напросто забыли послать.
Она: Вполне вероятно. Или неправильно объяснили дорогу. Или перепутали время. Или он всего лишь не прошел.
Он: А если прошел, не исключено, что его поймали и повесили за шпионаж.
Она: Аварийных вариантов на эти случаи вам тоже не сообщили?
Он: Думаю, им они и в голову не пришли. А я не поинтересовался. У вас хоть деньги есть?
Она: В некоторой степени. Если можно назвать деньгами восемь шиллингов с мелочью.
Он: Можно. Потому что у меня и того меньше.
Она: И вы, конечно, подумали, что деньги вам передадут через напарника или связного.
Он: Вы это знаете из собственного опыта?
Она: Увы — да. Но у вас хоть снаряжения целый рюкзак. А у меня — то, что на мне, и эта дурацкая сумка.
Он: Вы не на много богаче. Я уже исследовал содержимое. Там одеяло, пара белья, две пачки сигарет и фонарь. Положили, правда, пистолет. Но он на вид какой-то странный. Не исключено, что игрушечный.
Она: Можно проверить. Все равно делать нечего.
Он: Не стоит. Если окажется настоящим, прибегут на шум. А мне хочется пожить, несмотря на весь идиотизм окружающего.
Она: Но он больше похож на игрушечный.
Он: Если окажется игрушечным, придется выбросить. А не хочется. С оружием чувствуешь себя увереннее.
Она: Тогда, по крайней мере, постели одеяло, чтобы можно было сесть. Ходить в грязной юбке мне не улыбается, а почистить ее в ближайшее время возможностей не предвидится.
Он: Кстати, с твоей точки зрения не лишено смысла и то, что мы остались без инструкций. Чтобы ждать их всю жизнь — как все. И тем самым не выделяться.
Она: О, здесь мы в лучшем положении.
Он: Ты думаешь, нам их все-таки пришлют?
Она: Нет. Просто уверена, что у нас побольше опыта. И мы имеем все основания полагать, что если нам даже и пришлют какие-то инструкции, они окажутся не менее дурацкими, чем наша экипировка. Поэтому можем считать, что очутились в положении Адама и Евы — выбросили, в чем есть, черт знает куда, и что хочешь, то и делай.
Он: Нет, Адам с Евой получили довольно исчерпывающие инструкции.
Она: Ах, да — плодитесь и размножайтесь.
Он: Я имел в виду другое. Добывайте свой хлеб насущный в поте лица своего.
Она: Все равно, начальная точка обозначается как нулевая. А конечная?
Он: Конечная очевидна. В обществе, где все только и знают, что ловить шпионов, быть шпионом — не самое приятное ремесло. Очень может статься, что рано или поздно нас поймают и повесят. Лично мне хотелось бы отдалить данную процедуру.
Она: Мне тоже. Вот видишь, мы нашли еще одну точку соприкосновения. Наши планы совпадают. Остается плодотворнее и ярче заполнить промежуток.
Он: Знаешь, я рад, что мой напарник оказался женщиной. Так все же интереснее.
Она: О вкусах не спорят. Я ничего не имею против того, что мой напарник оказался мужчиной.
Он: Исходя из этих соображений, можно для начала познакомиться.
Она: Разве мы недостаточно знакомы? Я — это я. Ты — это ты. Если понадобится отличать друг друга еще от кого-то, можно будет и усложнить обозначения.
Он: Ты здраво мыслишь. Может, у тебя есть и предложения, как связанные друг с дружкой я и ты будут проводить время, раз оно у нас пока есть? Какие возможны варианты?
Она: Ты мог бы попытаться мною овладеть.
Он: Не хочется. Не то настроение. К тому же, ты сказала “попытаться”, значит, все равно не дала бы.
Она: Конечно. У меня тоже не подходящее настроение. И я все равно тебя отшила бы. Но хоть какое-то развлечение. Так что если захочешь, можешь попробовать.
Он: Слишком пошло, прямолинейно и очевидно. И не очень-то большое удовольствие — наспех, в таком месте и таких условиях. Если не возражаешь, мы это отложим на будущее.
Она: Интересно, как я могу возражать, если не собираюсь заниматься любовью в одиночку?
Он: Какая прелесть! Появилось целое поле деятельности — можно строить планы, предвкушать, мысленно обставлять формальностями и удобствами.
Она: Надо же, так запутать совершенно простое! Хотя как знаешь. Только предупреждаю, какими бы ни были твои планы и предвкушения, если у меня не будет настроения, я тебя все равно отошью.
Он: Я все думаю, может, самим попробовать выйти на связь, поискать контакты?
Она: Не буду и тебе не позволю. Снарядили черт знает как, экипировали чем придется, денег нет, инструкций тоже! Ладно, работать я согласна, в конце концов, на это мы шли. Но ради чего я буду стараться за других, голову в петлю совать? Нужно же иметь и собственное достоинство. Это их дело, пусть сами и шевелятся!
Он: А ты с характером. Словом, интересная женщина.
Она: Иначе и быть не могло, потому что другого объекта для твоего интереса все равно нет.
Он: Как и для твоего.
Она: Допустим. Но не шпионить же нам друг за другом… Кстати, я хотела спросить, тебе эта работа нравится? Не претит следить за людьми?
Он: Что делать, если сами они разучились следить за собой? Кто-то должен заниматься и этим.
Она: Ты прав. С тех пор, как началась эта повальная ловля шпионов, они совсем опустились, ни до чего другого у них руки не доходят.
Он: К тому же, это дело напоминает мне театр. Будто вот эта черта сохраняется все время, а я за ней — чужой, посторонний. Зритель. А вокруг идет спектакль. И я по-своему оцениваю сценарий, игру исполнителей, развитие сюжета. Нравится?
Она: Не очень. Нельзя уйти с надоевшей пьесы и выбрать другую.
Он: Это зависит от личного восприятия.
Она: Все равно скучновато. Твои герои не будут живыми.
Он: Почему?
Она: Они получатся слишком одинаковыми.
Он: Они вовсе не так одинаковы. А пол, возраст, одежда, поведение?
Она: Слишком незначительные отличия. В толпе они незаметны.
Он: А если одушевить их? Сделать настоящими?
Она: Тогда они тут же разбегутся ловить шпионов.
Он: Но должно же хоть что-то и тебя привлекать в нашей работе?
Она: Я как раз наоборот, люблю играть сама. Чувствовать себя актрисой.
Он: Так в чем же дело? Видишь, как все чудесно складывается. Эту черту можно провести и между нами. Я по одну сторону сцены — ты по другую.
Она: Разве в этом дело? Ты уверен, что я знаю, как играть?
Он: Это зависит от тебя.
Она: И от публики. Что интересного для публики я смогла бы сделать в данной ситуации?
Он: Не знаю, что хочешь. Самое простое — раздеться.
Она: Зачем?
Он: Чтобы играть наверняка. Публике всегда нравится, когда у нее на глазах раздевается женщина.
Она: Да какой публике-то?
Он: Любой. Одним нравится само раздевание. А другим — нет, и поэтому нравится, когда женщина прилюдно раздевается, чтобы это осуждать.
Она: Я не о том. Просто пытаюсь уяснить мотивы интереса. По-моему, сейчас трудно найти мужчину, который не видел бы раздетых женщин. А любая женщина может подойти к зеркалу и смотреть хоть круглосуточно. Почему же такое зрелище должно нравиться? Я устроена точно так же, как остальные.
Он: Важна не женщина как таковая, а сам процесс. Зрительниц он волнует как раз потому, что они так же устроены, и они мысленно переносят раздевание на себя. А зрителям интересно предвкушение. Ожидание незнакомого, хоть в мелочах отличающегося от виденного раньше.
Она: Значит, суть в процессе, а когда открыто все — уже не интересно?
Он: Совершенно верно. То, что еще закрыто, представляет собой поле для фантазии.
Она: Растолковал доходчиво. Ну что ж, если это действительно так интересно, я готова. Соответствующую музыку тоже можешь включить в план тренировок своей фантазии. (Она встает и медленными движениями, как в стриптизе, снимает туфлю. Немного подумав — вторую. Потом раскланивается).
Он: И все? А остальное?
Она: Остальное, как просил — поле для фантазии. Что тебя не устраивает? Виден цвет кожи, видны линии, а все прочее может дорисовать воображение. Видишь, какое богатое поле для фантазии я тебе оставила. Или я в чем-то ошиблась?
Он: В принципе, нет. Хотя поле для фантазии можно было оставить и поменьше. Вид некоторых предметов туалета сам по себе развивает воображение.
Она: Для этого, когда выберемся, тебе стоит заглянуть в магазин дамского белья. Там такие предметы выглядят и свежее и интимнее, поскольку еще свободны от своего прямого назначения. Ты, кажется, что-то говорил о сигаретах в рюкзаке?
Он: Да, прошу.
Она: Если уж хочешь быть любезным до конца, сядь пожалуйста ко мне спиной.
Он: Зачем?
Она: Чтобы я могла на тебя опереться. Посидеть вот так и поблаженствовать Сейчас мы с тобой похожи на нормальную супружескую пару.
Он: Разве?
Она: Поразительно похожи. Для чего же еще люди создают семьи?
Он: Наверное, надеются стать счастливыми.
Она: Они же не слепые. Они прекрасно видят и окружающих, и предшественников.
Он: Мне кажется, они обычно ищут другой опоры. Другими точками.
Она: Что ты! Это не из той оперы! Другими точками без предварительных ритуалов и взаимных обязательств действовать проще, а часто и приятнее.
Он: Значит, семья только для того, чтобы опереться?
Она: Ну да. Эдакое состояние неустойчивого удобства. Как у нас с тобой.
Он: Когда один захочет пошевелиться, другому станет неудобно.
Она: Совершенно справедливо. А если у одного устанет спина, и он захочет распрямиться, другой потеряет равновесие и может грохнуться.
Он: Ты была замужем?
Она: Каждая женщина должна быть загадкой, а уж шпионка тем более. Поэтому можешь разгадывать такие загадки сам, сколько душе угодно.
Он: Ты еще не рассказала, чем тебя удосужились экипировать.
Она: Оцени сам. Расческа, кошелек, косметичка, жевательная резинка, записная книжка, две пачки противозачаточных пилюль и единственный полезный предмет — иголка с ниткой. Только нитка красного цвета и, по-моему, гнилая.
Он: Ты ломаешь все мои представления. Я считал, что наши снабженцы вообще не умеют думать. А оказывается, кто-то сообразил, что отправляют вместе мужчину и женщину.
Она: Нет. Скорее, получил взятку от аптечного управления, чтобы хоть куда-то сбыть такую дрянь. Подобными пилюлями пользуются лишь несовершеннолетние девчонки, которые еще не научились бояться за свое здоровье.
Он: Предельно ясно. Твои сокровища стоят моих.
Она: Ну да! Ты богач. Целую пару белья положили. А те, кто собирал меня, сочли это излишеством. Решили, что если придется постирать то, что на мне, я смогу обойтись и верхней одеждой.
Он: Остается утешаться тем, что возможности стирки в ближайшем обозримом будущем не предвидится.
Она: Да, хотя обозримое будущее у нас коротковато. Я его представляю минут на пять. Дальше в таком положении либо ты не высидишь, либо я не высижу.
Он: Тебе не кажется, что следовало бы уйти отсюда?
Она: Ты еще веришь в волшебные страны?
Он: Если бы верил, не оказался бы здесь.
Она: Тогда давай считать, что мы уже ушли и находимся в другом точно таком же месте.
Он: Ты хорошо находишь оптимальные решения. И вообще ты чем-то необычна, но не могу понять — чем?
Она: Как ты можешь это понять, если готовился следить за обычными и разбираться в обычных?
Он: Не пойму, чем ты от них отличаешься — излишней добротой или излишней жесткостью?
Она: Когда их видишь, изучаешь, следишь, появляется потребность отличаться. Чем — не играет роли. Защитная реакция организма. Хотя, наверное, это плохо. На этом можно погореть.
Он: Плохо или нет — трудно судить. С одной стороны действительно, это могут заметить. А с другой стороны, что будет, если не отличаться? Потеряешься в толпе. И сам не заметишь, как побежишь вместе со всеми ловить шпионов.
Она: Думаешь, я не ловила? Еще как ловила! С каким трудом специальную литературу доставала, штудировала в свободное время, ночами…
Он: И неужели поймала кого-нибудь?
Она: Если бы поймала, не находилась сейчас с тобой в этом месте.
Он: Зато теоретически, наверное, сколько раз ловила? Саму себя, да?
Она: Любые теории в первую очередь примеряются к себе.
Он: Как считаешь, выкладки тех, кто сейчас ловит нас, совпадают с твоими тогдашними?
Она: Вряд ли. Ведь и они, по твоей схеме, ловят самих себя, а меня физически тянет от них отличаться.
Он: А когда ловила, ты представляла себя такую, как сейчас?
Она: Уж конечно, нет. Наверное, и ты представлял ремесло шпиона иначе. Небось, видел себя не в таком месте, не в такой одежде и не с таким пистолетом — правда, кто знает, вдруг он настоящий? Видел себя курящим не такие сигареты и общающимся не на таком одеяле не с такими женщинами…
Он: Хочешь, поделюсь наблюдениями? Все женщины абсолютно уверены в своей правоте. Но когда они решают, что умеют читать чужие мысли, процент попаданий очень невелик.
Она: В данном случае промахнуться куда труднее, чем из твоего пистолета, настоящий он или игрушечный. Неужели, думая о будущем, ты представлял рядом меня, а не рекламную девицу в полтора раза моложе?
Он: Если и так, то что? По-моему, мечты — нормальное свойство здорового организма.
Она: Не только свойство, но и потребность. Такая же нормальная, как потребность отличаться от неприятного.
Он: Согласен. Естественны все потребности, которые нельзя не удовлетворять.
Она: Что, какую-нибудь испытываешь? Мне отвернуться?
Он: Отворачиваться не обязательно, потому что это потребность в молитве.
Она: Я никогда не причисляла ее к остальным.
Он: Почему? Разве она не столь же естественна, как другие потребности — дышать, есть, пить?
Она: Не продолжай, а то все испортишь.
Он: Не продолжу. Я сказал достаточно.
Она: Разве в этом месте есть, чему молиться? Неужели тут может быть хоть что-то святое или священное?
Он: Это всегда есть. Например здесь — ты.
Она: Чем же я заслужила подобную честь?
Он: Просто своим существованием сейчас в этом месте.
Она: В какое же божество ты меня прочишь? На роль богини любви я, пожалуй, уже не гожусь. В богини домашнего очага меня не возьмут по анкетным данным, а в богини разума — по определению. Разумный в шпионы не пойдет.
Он: Божество всегда одно, только проявления разные. Оно во всем. А в том, что сильнее и совершеннее, его сконцентрировано больше.
Она: Поэтому для людей такой предмет и олицетворяет само божество?
Он: Я думаю, да. Сначала они выбирали для молитвы самое могучее дерево. Потом научились делать статуи и стали молиться статуям. Потом научились сооружать храмы и начали молиться там, потому что храмы были в их мире самым совершенным. А сейчас в этом месте самое совершенное — ты, вот я и молюсь тебе.
Она: То есть, невелика заслуга. А я, признаться, о себе невесть что подумала. Начала искать внешние признаки.
Он: Разве их нет? Вспомни, сам облик босоногой женщины несет в себе какую-то святость, какую-то ритуальность.
Она: Не только босоногой. Ты забыл, что я сейчас совершенно раздета, а все, что на мне — лишь поле для твоей фантазии.
Он: Тем более.
Она: И что, я должна принять какую-нибудь позу? Будды, Христа или, может, Венеры Милосской? Или ты собираешься молиться не всей мне, а одному из моих органов — наиболее совершенному с твоей точки зрения?
Он: Нет, я молюсь тебе. И не надо никаких поз. Ты здесь, и этого достаточно.
Она: И о чем же ты молишься?
Он: Не знаю. Обо всем, что накопилось на душе.
Она: Значит, ты серьезно? Извини. Я думала, что ты просто заигрываешь и искала, как поэффектнее тебя отшить, потому что для сексуальных игр у меня неподходящее настроение.
Он: У меня тоже.
Она: Я, наверное, мешаю тебе сосредоточиться?
Он: Не мешаешь. Я привык молиться не словами. Открываешь душу Божеству, и это помогает. Что-то приходит в порядок, а иногда даже исполняются желания.
Она: Представляю. Но я никогда так не молилась.
Он: Молилась, только сама не замечала. Когда от страха кричала “мама”, то мама была для тебя олицетворением Божества. Или очень хотела, чтобы обстоятельства сложились хорошо, а не складывались плохо, и твоя душа просила этого.
Она: Или натворила гадостей и хотела их забыть.
Он: И забываешь. Твоя душа истекает молитвой, и Божество прощает тебя.
Она: Знаешь, я ведь сама себя окрестила. Был момент, когда потребность в молитве оказалась особенно сильной, я и пошла в храм. Но там была очередь, и все дети — и младенцы, и подростки. Мне представилось, как будет выглядеть в этой очереди взрослая раздетая тетя, и как подростки будут много вечеров ее вспоминать. Почему-то не захотелось становиться заочной любовницей целого выводка детворы — и я просто стала заучивать обряд наизусть. А вечером поехала в лес, нашла озерцо и все сделала сама. Так и не знаю, кто я теперь — христианка или язычница?
Он: А ты что-нибудь чувствовала?
Она: Чувствовала. Только мое крещение действовало не очень религиозно. Луна, лес, трава лижет ноги, мокрые листья гладят кожу, темная яма с водой и пугает, и затягивает. Не знаю насчет таинств, но возбуждает очень сильно. Одним словом, мужика хотелось. Ты мне веришь?
Он: Верю.
Она: А почему ушел в себя? О чем задумался?
Он: Вспоминаю. Я сам был однажды настоящим язычником.
Она: Расскажи.
Он: Я этого никогда не рассказываю. Боюсь, что неправильно поймешь.
Она: Все равно делать нечего. Да и какая разница, как пойму? Я не жена, не сбегу.
Он: Мы раскапывали древний храм и нашли идола. Сейчас-то мы с тобой инструкций ждем, а тогда все как-то само, безо всяких инструкций началось. То ли идол своим видом подействовал, то ли атмосфера вокруг него была особенная. Сначала на радостях пьяные плясали, какие-то непристойные пляски сами собой рождались. А потом кто-то предложил жертву принести. Конечно, в шутку, а восприняли почему-то всерьез. У нас практикантка была — тихая, забитая, а тут вдруг смущенно так сама предложила себя в жертву.
Она: Неужто принесли?
Он: Да. Оказалось, что эта девица с детства увлекалась всякими экзотическими обрядами. Ее и не замечал-то раньше никто, а тут вся преобразилась, загорелась, ну и нас своим энтузиазмом заразила. Больше всего переживала, что уникальная возможность застала ее врасплох и приходится импровизировать. Как готовилась! Гнула из проволоки браслеты для рук и ног, красила соски губной помадой, рисовала на себе орнаменты. Легла примерно так же, как ты сейчас…
Она: Вот только идолов здесь нет и подобные удовольствия не для меня. И вообще, предполагая даже полное сумасшествие, я никогда не рискнула бы на что-то решаться, предварительно не оценив, как это выглядит со стороны.
Он: Со стороны это выглядело настолько омерзительно…
Она: Да ладно, не расписывай, Тебе же все это просто приснилось.
Он: Знаешь, я часто так и думал, что был бы счастлив, если бы мне это только приснилось.
Она: Вот уж не подозревала, что подобных сновидений достаточно для счастья.
Он: Но по сравнению с тем, что было наяву…
Она: Брось. Откуда мне знать, что и как было наяву? А свою историю ты придумал. Посмотрел на меня, лежащую. На содержимое моей сумки. И придумал Что дуешься? Я же не отказываюсь, что историю с самокрещением тоже придумала. Но в отличие от тебя, придумала интереснее. Даже самой захотелось повторить это на самом деле.
Он: Извини, я, наверное, действительно рассказывал нудно и утомительно А ты и без того устала с дороги. Хочешь, отдохни, а я покараулю?
Она: Станешь своим пистолетом разгонять кошмары?
Он: На это он, возможно, и сгодится. Смотря какие кошмары тебя посещают
Она: Не классические. Хотя и неприятные. Вот вчера приснилось время.
Он: И в каком же обличье? Как оно выглядело?
Она: В собственном обличье, то есть никак. Просто шло, только быстро. Не успеешь помечтать — все уже исполнилось. Только начнешь к чему-то готовиться — а оно уже позади. И во сне сознаешь, как все это быстро…
Он: Интересно, чем ты занималась до того, как попала в шпионы?
Она: Продавала молоденьких, глупых девчонок в бардаки.
Он: И многих успела продать?
Она: Более чем достаточно. Одну.
Он: Себя?
Она: Разумеется. Разве весь мир — не большой бардак?
Он: И выгодно продала?
Она: Если бы продала выгодно, не очутилась бы сейчас с тобой.
Он: Какое мрачное прошлое!
Она: О чем ты? Великолепное.
Он: По-моему, ты только что сказала другое.
Она: Не путай. Одно дело, когда продажа состоялась, а другое — когда она еще впереди и сулит неизвестные перспективы. Ты сохранил что-нибудь из своего прошлого? Хоть ниточку?
Он: Ниточку — нет. Все внутри меня. А остальное — лишь экипировка.
Она: А я сохранила вот этот шарфик. Он оттуда.
Он: Как же ты ухитрилась его протащить?
Она: Он почти воздушный. Беру в руку — и его нет.
Он: Стоило ли возиться? Я не думал, что ты сентиментальна.
Она: Просто это такая редкая вещь, которая мне повинуется. Я умею превращать его, во что захочу. Вот смотри, я превратила его в огонь. Почти настоящий, возле него даже теплее. А вот превратила в воду. Он скользит по ногам, и я чувствую, будто опустила их в ручей. Похоже?
Он: Когда изображаешь огонь, ты движешь рукой, вот и согреваешь себя.
Она: А почему же он холодит, когда изображает воду? Ты и это так же просто можешь объяснить?
Он: Так же просто не получится.
Она: А у меня получается.
Он: Наверное, и впрямь каждому нужна в жизни любимая игрушка. Иначе было бы слишком одиноко.
Она: Произвольная игрушка тут не годится. Например, этот шарфик и я действительно нужны друг другу. Он мне подчиняется, а я, если надо, прячу его в руке.
Он: Оказывается, ты умеешь быть разной.
Она: Такие вещи надо замечать раньше или не замечать вообще.
Он: Кстати, в твоей записной книжке есть какие-то телефоны. Может, это выход для нас?
Она: Нет, это не выход.
Он: Таких людей не существует?
Она: Все они умерли.
Он: Тогда это улика. Достаточно одного звонка…
Она: Нет, это не улика. Я действительно всех их знала.
Он: Что, среди твоих знакомых прошла эпидемия?
Она: Обычная жизнь. Каждый знакомый рано или поздно умирает для нас. В настоящем его больше нет, он остается только в прошлом. Так всегда бывает.
Он: Вот в чем дело! Но с такими мертвецами и встретиться бывает интересно.
Она: Только иногда и совершенно бесполезно. Все равно что увидеть сон или вызвать духа. Встречаешься только с прошлым.
Он: Зачем же тогда таскаешь ненужное? Выбрось.
Она: Не стоит. Ведь других книжек нет, и я уже привыкла к этой. Я ее перечитываю по вечерам. Каждая страница — свой сюжет, свой рассказ.
Он: И ты в каждом — главная героиня.
Она: Главная только в некоторых.
Он: Разве интересно читать, заранее зная судьбу действующих лиц?
Она: Люди же читают и Шекспира, и Сервантеса, и Толстого. И переживают за героев, хотя описанные события происходили давным-давно, а значит и все герои заведомо умерли.
Он: А неужели не любопытно узнать, как поживают сейчас твои знакомые?
Она: В моей жизни их больше нет.
Он: Как сказать! Наверное, они сейчас вместе со всеми ловят шпионов.
Она: Будто ты их не ловил!
Он: Да, ловил. Но в отличие от некоторых, уже тогда сознавал, как это глупо! И в отличие от некоторых, участвовал в этом балагане только для вида, а не разыскивал специальную литературу и не просиживал над ней ночами!
Она: Почему ты злишься? Ты забыл, что я совершенно раздета, а обнаженная женщина — символ беззащитности. Не совестно набрасываться на беззащитных?
Он: Извини, я действительно забыл, что ты раздета. Вылетело из головы.
Она: Значит, все же не хватает фантазии?
Он: Наверное, поле для нее осталось слишком велико.
Она: Могу доказать, что дело не в этом. Дай-ка одеяло. Я завернусь в него… Ну а сейчас разве не похоже?
Он: Сейчас похоже.
Она: Вот как? А ведь тряпок на мне стало больше. И поле для твоей фантазии больше. Ты же не знаешь, что сейчас под этим одеялом скрывается. Вдруг я там уже все сняла? Смотри внимательно — я сейчас его сброшу. Ты ведь можешь только гадать, что тебе откроется. Через несколько секунд. Нет, еще не сейчас. Немного покрасуюсь, потяну, испытаю твое терпение и сброшу… Вот теперь сбрасываю… Не сразу, конечно. Расправлю и постою к тебе спиной. Все уже открылось, но ты этого еще не видишь… Приготовься… Ну? (Она поворачивается, сбрасывая одеяло, и оказывается одетой так же, как раньше).
Он: Неплохо. Мне и в самом деле захотелось овладеть тобой. Ты этого добивалась?
Она: Конечно. Чтобы за грубость ответить тебе отказом.
Он: Ты импровизировала или эта игра входила в твой курс обучения?
Она: Где ты видел, чтобы учили чему-то нужному? Хотя возможно, для тебя сделали исключение.
Он: Почему ты так считаешь.
Она: Снарядили-то по-королевски. Пара белья, пистолет.
Он: Скорее всего, игрушечный.
Она: А может, настоящий? Но в любом случае, мне и такого не дали.
Он: А интересно сравнить — что ты чувствовала сразу после заброски?
Она: В этом сумасшедшем доме?
Он: Ну да, когда кругом призывы ловить шпионов, разговоры о шпионах, передачи о шпионах. Было не по себе?
Она: Естественно. Казалось, что все именно за мной охотятся, разве что пальцами не указывают. Словно зверь, из зоопарка сбежавший. Или голая посреди улицы очутилась.
Он: У меня то же самое. А потом наоборот, хотелось надо всеми смеяться. Такое превосходство наполняло: вы все меня ловите, а я вот он и плюю на вас.
Она: Да. А потом свыклась. Примелькалось все — и призывы, и люди.
Он: Нет, сначала опротивели, раздражали ужасно, а уж потом примелькались.
Она: Возможно. Я не помню. Но в итоге как-то свыклась, поняла, что жить можно.
Он: Если бы можно было только жить!
Она: Что же тебя смущает?
Он: То, что за шпионами не просто охотятся, а иногда и ловят. И вешают.
Она: В конце концов, можно пройти и через такое паскудство. Ведь те, кого поймали, уже прошли. Жаль, что ни один из них не может рассказать, как это бывает.
Он: Как это бывает? Изволь. Свяжут, пришпилят листок бумаги…
Она: С надписью “Шпион”?
Он: Карандашом. Печатными буквами. Разорвут воротник, снимут туфли, обрежут покороче волосы и поведут.
Она: При людях?
Он: Между двумя толпами, которые будут обсасывать тебя глазами, изнемогая от любопытства и истекая слюной от нетерпения.,
Она: Заставят взойти на помост?
Он: На помост? На колченогую табуретку. На стремянку, облепленную известкой. Или осклизлую скамью из трактира.
Она: Потом?
Он: Потом наденут петлю, пробубнят нечто безграмотное, минутку потянут для смака и выбьют опору. Теперь все понятно?
Она: Не все. Ясно насчет воротника, волос, скамьи. А зачем снимать туфли?
Он: Не знаю. Может, чтобы человек секундой раньше, чем горлом, ощутил мгновение смерти. А может, чтобы зрители полнее насладились содроганиями ног.
Она: Это всего лишь твои догадки?
Он: Да, конечно. Просто так положено.
Она: Откуда ты знаешь?
Он: Я однажды видел, как вешали шпионов.
Она: Разумеется, тоже во сне. Или опять придумал?
Он: Почему ты мне не веришь?
Она: Если бы ты видел это наяву, то разве пошел бы в шпионы?
Он: Почему же нет? Все люди видели похороны. И, тем не менее, не только живут, но и продолжают зачинать детей.
Она: Погоди. Я хочу представить, как это бывает
Он: Что — зачатие детей?
Она: Ты понял, о чем идет речь. Значит, руки связаны… пройти между толпами… Потом подняться… Вот так?
Он: Да, примерно.
Она: Жаль, что нет большого зеркала и нельзя увидеть, как это выглядит со стороны.
Он: Похоже на то, что изобразила ты. Только ты совсем раздета, а они в этих процедурах строго целомудренны. Снимают только туфли.
Она: Все, я представила. Это настолько плохо, что я не хочу, чтобы это было. Никогда.
Он: Если бы подобное зависело от нас!
Она: А если нам с тобой схитрить?
Он: Перестать быть шпионами?
Она: Просто забыть, что мы шпионы.
Он: Поздно. Уже не получится. Ведь тогда придется ловить шпионов, и мы будем чувствовать, что ловим таких же, как мы. Самих себя. А если ловить понарошку, опять будем чувствовать себя шпионами.
Она: Тебя не тянет сказать сейчас какую-нибудь банальность? Вроде того, что хорошо бы, мол, найти место, где никто никого не ловит…
Он: Возможно, мы и прилипли к этому месту, потому что тут пока никто никого не ловит.
Она: Да, оно очаровывает иллюзией безопасности.
Он: Кстати, а от всего остального мира мы отгородились вполне добротными кругами.
Она: А чем не жизнь? Есть сигареты, есть собеседник, и даже противоположного пола, есть одеяло…
Он: Которое, как ты рассчитываешь, я уступлю тебе.
Она: Разумеется. Ведь и ты рассчитываешь, что глядя на тебя, мерзнущего на земле, я сжалюсь и позову к себе.
Он: И я получу возможность отказаться. Отплатив за твой предыдущий отказ.
Она: Видишь, у нас появились и определенные правила игры.
Он: Есть даже книжка, чтобы скрасить часы досуга. Правда, я твою книжку не умею читать.
Она: Я со временем тебя научу. Это нетрудно. Если бы еще можно было развести огонь, наше место превратилось бы в настоящее жилище.
Он: Огонь, к сожалению, обойдется нам слишком дорого.
Она: Если вещь не по карману, пользуются ее суррогатом. На первое время могу вместо огня предложить свой шарфик. Он способен в какой-то степени заменить и воду, но не одновременно с огнем. По очереди. Пока пусть побудет огнем.
Он: Почему ты остановила его?
Она: Это не я. Когда сроднишься с вещью, учишься понимать ее. Ты заметил, как шарфик вздрогнул? Он предупреждает об опасности.
Он: Он дрогнул, потому что дрогнула твоя рука.
Она: А рука дрогнула, потому что я услышала посторонний звук. Сюда идут. Это место перестало быть безопасным.
Он: А вдруг, это связной с инструкциями?
Она: Мне кажется, это не связной с инструкциями. Мне кажется, там не один человек.
Он: Сейчас посмотрим. Где-то был фонарь.
Она: Оставь. Он наверняка неисправный. А если и исправный, то без батареек. Или они сели.
Он: Чего же мы ждем?
Она: Не дергайся. Звук был очень близко. Сейчас они, наверное, обнаружат себя… (В глубине сцены загораются несколько фонарей). Вот видишь.
Он: Они не подходят. Опасаются. Значит, их не так много. Беги. Ты беги, а я тебя прикрою…
Она: Погоди, не стреляй.
Он: Почему?
Она: А вдруг пистолет игрушечный?
Он: Но наш единственный шанс — если он все же настоящий…
Она: А если нет? Если нет, мы будем жить, пока остается надежда, что он настоящий. Если нажмешь спуск, и эта надежда исчезнет, в ту же секунду кончится и жизнь. Останутся только неприятные формальности. Не стреляй пока. Мне хочется пожить подольше.
Он: Я подожду…
Она: Давай подольше поживем. Сколько сможем. Попробуй стрелять позже, когда тянуть будет уже нельзя.
Он: Хорошо. Будем жить дольше. Сколько сможем.
Она: Смотри! Машут фонарями.
Он: Зовут к себе.
Она: Прикрой меня.
Он: Уже сейчас?
Она: Я не об этом. Прикрой меня в прямом смысле. Ты забыл, что я сейчас совершенно раздета. Я не хочу предстать перед ними в таком виде. (Он загораживает ее одеялом. Она надевает туфли).
Он: Мы оставляем здесь после себя только круги…
Она: Может, в каком-то отношении это и к лучшему, что мы оставляем их? Ведь замкнутый круг — это еще и безвыходность. И, в конце концов, разве так важно, что человек оставляет? Гораздо важнее, что он уносит с собой… Вот и все. А теперь пойдем. Помедленнее…