Именно Фрэнк запретил ей покидать Марли. Сказал, что они с отцом будут приглядывать за ней и не позволят разевать рот, поэтому Лора всегда должна оставаться у них на глазах.
Что она и делала. В течение последних тридцати восьми лет.
Когда у нее диагностировали рак, она впервые попыталась рассказать о случившемся. Тогда Фрэнк привез ее из бара домой, избил и пригрозил: если Лора заговорит, у меня будут серьезные неприятности.
И мама замолчала.
Потом болезнь вернулась, причем метастазы затронули лимфоузлы, кости и другие органы. Поняв, что жить ей остается несколько месяцев, Лора хотела тайком отправиться в отделение Службы безопасности и во всем признаться. Но тут объявилась я.
И она вновь решила промолчать. В конце концов, столько лет прошло, кому теперь это надо?
Но после нашей ссоры и тех вещей, которые я наговорила, мама решилась сбежать. И надо заметить, последняя ее попытка покинуть Марли могла оказаться успешной, если бы я случайно не проболталась Фрэнку об исчезновении Лоры.
Фрэнка арестовали. Поначалу версия выглядела шаткой. Казалось, у шефа полиции есть все шансы выйти сухим из воды, ведь прямых улик нет, лишь его слово против показаний Лоры и моих. Фрэнка могли просто отпустить.
А затем случилось нечто неожиданное: в полицию из пансионата позвонил Пьер Бергман. Последние годы он страдал дегенеративным заболеванием позвоночника и был прикован к постели. Бывший шеф полиции подтвердил историю Лоры: он действительно забрал тело Мишель и спрятал внутри одного из строившихся в то время коттеджей. Тогда мистер Бергман стремился спасти сына. «Но теперь, – пояснил он, – мне нечего терять».
Власти учли состояние старика и решили не предъявлять ему обвинения.
Казалось, дело Мишель наконец-то раскрыто.
Я начала записывать пробный эпизод подкаста для финала, но без особого вдохновения, а потом и вовсе остановилась. И не только из-за причастности к этой истории моей мамы, но и потому, что банальность развязки делала сюжет непригодным – как ни ужасно звучит – для развлекательной программы. Я решила, что попробую вернуться к нему позже, когда Лоры не станет.
В Монреаль я не поехала, решив провести последние месяцы жизни мамы рядом с ней. Но судьба, сделав очередной любопытный поворот, решила, что не Лоре первой суждено покинуть этот мир. Всего через несколько недель после сделанного признания Пьер Бергман перестал сопротивляться болезни, терзавшей его последние годы, и умер.
Разумеется, его уход не стал большой неожиданностью, а вот дальнейшее меня и правда удивило: Лоре позвонили из нотариальной конторы и пригласили на чтение завещания мистера Бергмана.
Но еще удивительнее оказалось другое: когда мы расселись в чопорном кабинете нотариуса под струей воздуха из кондиционера и весьма недружелюбными взглядами жены Фрэнка, нам объявили, что Пьер Бергман разделил свое состояние между внуком Люком и не кем иным, как Лорой О’Мэлли. Старик поместил деньги в трастовый фонд на ее имя, а также на мое, когда узнал об ухудшении здоровья моей мамы.
Жена Фрэнка пришла в бешенство: она кричала и топала ногами, после чего покинула контору, пригрозив грандиозными судебными исками, которые, по всей видимости, не будут иметь силы.
После чтения завещания Лора отправилась покурить. Ей пришлось уйти в дальний конец парковки, поскольку в бизнес-центре, где находилась нотариальная контора, запрещалось курить в радиусе десяти футов от входа. Правило распространялось на всех без исключения, даже на людей, которые, как сердито выразилась Лора, вот-вот рухнут без сил и помрут прямо на пороге. А я тем временем отправилась к машине, где едва не столкнулась нос к носу с Люком, припарковавшим свой внедорожник возле нашей крохотной «хонды».
Встреча, мягко говоря, обещала стать неловкой. Особенно теперь, когда выяснилось, что я отхватила изрядную долю богатств, которые должны были по праву перейти к Люку. Я решила, что не стану осуждать бывшего парня, если сейчас он сделает вид, будто не замечает меня. Пусть садится в свой шикарный внедорожник и катит домой, к законной жене.
Однако, нога за ногу приближаясь к «хонде», я поняла, что Люк припарковался здесь неспроста: он поджидает именно меня.
– Привет, – сказала я. После случившегося самое меньшее, что я могла сделать, это заговорить первой.
– Привет.
Прошла секунда, затем другая.
– И это все? – спросила я и слегка растянула губы в улыбке, надеясь, что она получится примирительной.
– Поздравляю, – кивнул Люк. Возможно, мне только показалось, но его реплика прозвучала вполне искренне. – Неплохая сумма. Достаточно, чтобы все начать сначала.
– Да, – согласилась я. – Извини, что так вышло.
Люк пожал плечами.
– Полагаю, теперь ты вернешься в Монреаль?
– Нет. Пока нет. Думаю, останусь здесь на несколько месяцев, чтобы побыть с Лорой. Ну, ты понимаешь.
– Понимаю, конечно. Соболезную.
Я помолчала несколько мгновений, показавшихся вечностью.
– Стеф, как думаешь, это правда?
– Что именно?
– Слова Мишель, что вся моя семья проклята.
Мне удалось выдавить легкий смешок.
– Конечно, нет. Проклятий не существует. И если честно, пусть Фрэнк и мерзкий тип, но ты, как по мне, человек хороший.
Люк поморщился, и мне стало неловко, что я так отозвалась о его отце.
– Моя жизнь превратилась в полный бардак, – вздохнул Люк. – Сплошное дерьмо.
– Ну перестань.
– Так и есть. Мы с Кэт разводимся. – Люк сделал предупреждающий жест рукой: – Пожалуйста, избавь меня от «я же говорила». У меня и так было предостаточно времени для самобичевания.
– Люк, это всего лишь развод, а не конец света. К тому же Кэт – настоящая психопатка, так что ты хотя бы делаешь шаг в верном направлении.
Его попытка улыбнуться выглядела вымученной.
– Да ладно. Недавно мы крупно поцапались, и она призналась, что добавила мне бутират в напиток. Ну, тогда, на выпускном, – без нужды пояснил Люк.
Однако мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать суть сказанного. Внезапно яркий весенний день померк.
– Словом, наши отношения были основаны на лжи с самого начала. – Люк скривился. – Представляешь, как забавно вышло.
– Люк, – начала я и умолкла.
– Нет, не стоит. А знаешь, почему я начал встречаться с Кэт после твоего ухода? Вовсе не потому, что она мне нравилась. Ты же знаешь, я всегда терпеть ее не мог. Но Кэт заявила, что выдвинет против тебя обвинения в нападении. И была настроена крайне решительно. Я пытался отговорить ее, для чего потребовалось затащить Кэт в постель. – Люк пожал плечами. – После отъезда от тебя ни было никаких вестей. Я решил, что ты нашла себя на новом месте и вполне счастлива. И мне очень не хотелось, чтобы Кэт испортила тебе жизнь.
Закончив рассказ, Люк уселся в свой джип и уехал. А я залезла в «хонду» Лоры. К тому моменту, когда мама вернулась с перекура, мне почти удалось прийти в себя и стереть со щек бегущие ручьем слезы.
Потребовалось еще несколько недель, чтобы получить наследство, оформив предварительно кучу документов, подписывать которые пришлось в той же нотариальной конторе.
Когда с бумагами было покончено и мы собрались уходить, оказалось, что есть еще один документ. Как сказал нотариус, предназначенный лично для меня.
Он вручил мне толстый конверт формата А4, девственно-белый за исключением наклейки, на которой крупными буквами было напечатано мое имя: «Стефани О’Мэлли». Еще там красовалась солидная сургучная печать. Я дождалась, пока мы доберемся до дома, прежде чем сломать печать и открыть конверт.
Внутри обнаружилась аккуратная стопка страниц, плотно заполненных набранным на компьютере текстом.
Едва пробежав глазами заголовок, я почувствовала, как меня накрыла волна страха, а вдоль позвоночника пополз холодок. Я поняла, что не оторвусь от бумаг до тех пор, пока не прочту весь текст до последней буквы.
Я опустилась на тот же шаткий кухонный стул, на котором пару месяцев назад сидела перед Фрэнком, и углубилась в чтение.
Зима 1969 года выдалась холодной и снежной. Город буквально завалило снегом. А весной, когда талая вода устремилась в Шодьер, река вышла из берегов.
В те времена люди и слыхом не слыхивали о глобальном потеплении – по крайней мере, в Марли. Но даже те, кому термин был знаком, мало задумывались о самом явлении, и уж конечно никто не видел в произошедшем признака грядущих катастроф. Подобные вещи случались и раньше: наводнения, засухи, ураганы и другие стихийные бедствия. Фермеры умеют справляться с ударами судьбы, что мы и делали.
Жаль было только, что летние домики на берегу сильно пострадали.
Однако в 1969-м все пошло под откос. Оглядываясь назад, можно сказать, что события той весны готовились много лет и это был лишь вопрос времени – случилось то, что должно было случиться.
Когда мы познакомились и поженились, Софи была совсем другой, не такой, какой ее знали в Марли. Прошло немало времени, прежде чем слухи о моей жене распространились по всему городу и Софи превратилась в изгоя, прежде чем она стала носить бесформенные балахоны и перестала следить за собой, а люди начали звать ее Толстой Софи – поначалу за глаза, а после и в лицо.
Позже пошли разговоры, будто Софи владеет темными чарами, будто она заворожила меня или подсыпала в еду приворотное зелье, которое затуманило мне разум и заставило влюбиться в нее. Как мне представлялось, люди просто не могли понять, зачем сын богатого землевладельца женился на безродной простушке из нищих кварталов. В те времена невозможно было даже помыслить, что человек способен переступить принятые нормы, которые считались непреложным законом. Но коль скоро такое случилось – наверняка виной всему колдовство. Ведь иначе весь общественный порядок нашей жизни просто рухнет. Не знаю, может, Софи и правда владела магией или что-то добавила мне в еду. Так или иначе, моя страсть к ней напоминала одержимость, гипнотический транс, пелену на глазах. Потому что к тому моменту, когда морок исчез так же внезапно, как появился, было уже слишком поздно.
И вообще, убеждал я себя, так уж сложилось. В конце концов, я не первый, кто живет в браке без любви, причем живет получше многих: тогда мы с женой еще делили постель, по крайней мере иногда. У нас родилось двое прекрасных сыновей.
Когда мальчики были еще совсем маленькими, мы с Гаэтаном Фортье решили построить парочку летних домиков и выбрали для этого поляну на берегу реки, со всех сторон окруженную деревьями. Место настолько спокойное и тихое, что не сразу и поймешь, что это всего лишь небольшой оазис посреди сельскохозяйственных угодий. Оно казалось нам идеальным для того, чтобы приезжать сюда летом порыбачить, а вечером посидеть возле костра, глядя на звезды, мерцающие сквозь ветви деревьев. Мы построили два домика рядом, бок о бок: один побольше, двухэтажный, для нас с женой и детьми, и второй поменьше, для Гаэтана и Мари, а также их ребенка, который однажды непременно появится.
Остальные жители Марли решили последовать нашему примеру, и вскоре в лесу вырос целый поселок из домиков и домишек разного размера и качества. Но нашим мечтам о вечерах под звездами возле костра не суждено было стать реальностью, как и мечтам Фортье о ребенке. Каждый год повторялась одна и та же история: «Ну вот, следующее лето непременно проведем там, – говорили мы себе. – Надо лишь немного времени, терпения и удачи». Однако наступало следующее лето, и ничего не менялось. Тем временем стало ясно, что у семейства Фортье проблема: что-то не так с Мари, с Гаэтаном или с ними обоими. В результате супругам пришлось принять как факт, что долгожданного наследника у них не будет. Подумать только, поначалу Гаэтан жалел меня, связанного узами брака с Толстой Софи, а я завидовал ему, женатому на красавице с осиной талией и изысканным вкусом. Теперь два моих сына стали живым напоминанием о том, чего каждый из нас лишен. А то, какими глазами Мари смотрела на мальчиков, разрывало сердце.
Но что мы могли поделать?
Полагаю, к весне 1969 года жизнь обеих семей превратилась в рутину: мы погрузились в некое оцепенение, означавшее, что каждый из нас безропотно принял свою судьбу. К тому времени о домиках на берегу мы почти забыли, к тому же мальчики стали уже слишком взрослыми, чтобы поводить там лето. Фортье совершенно отстранились от участия в общественной жизни, какой бы скудной она ни была в нашем городке. Жена Гаэтана и вовсе перестала появляться за пределами особняка, за исключением тех случаев, когда разъезжала по улицам в своем огромном автомобиле, который подарил ей муж, беспрестанно куря сигарету за сигаретой, чем вызывала негодование городских сплетников и церковных кумушек. Фортье заперлись в своем роскошном пустом доме, затворив двери и окна. Я, возможно, был единственным, кто знал, что их финансовые дела пошатнулись. Прошло еще несколько лет, прежде чем правда выплыла наружу, но к тому моменту бизнес Гаэтана уже был на грани краха.
Видимо, наводнение стало катализатором. В нашей жизни накопилось столько противоречий, что мы больше не могли стоять на месте: что-то должно было произойти, и это что-то пришло в виде природного катаклизма. Стихийное бедствие, Господня длань, как назвали случившееся газеты. И точно, катастрофа воспринималась как Божье наказание.
К тому моменту Софи окончательно пошла вразнос. Она начала сбегать из дома, иногда исчезала на несколько дней. Я знал, что́ болтали по этому поводу: мол, моя жена завела любовника в соседнем городе. На первый взгляд предположение казалось нелепым: Толстая Софи и любовник! Нет, абсолютно невозможно. Она превратилась в мрачную, преждевременно постаревшую женщину с изрезанными красными прожилками щеками и маленькими злобными глазками, настороженно поблескивающими на рыхлом лице, грузную, облаченную в засаленные платья-балахоны, грубо сшитые вручную из самой дешевой ткани. В то время у нас еще водились деньжата, но жена не притрагивалась к ним. Может быть, из принципа, предпочитая выглядеть как нищенка. Таинственное зелье, которое подсыпают в напиток, заклинания, произносимые в полночь, жертвы загадочным божествам: она навела на меня чары, так люди объясняли наш союз. И если Софи однажды уже проделала это со мной, почему бы теперь ей не отыскать новую жертву? Как знать, возможно, в домыслах кумушек и была доля правды.
Впрочем, к тому моменту мне уже было все равно. Сыновья подрастали, жизнь шла своим чередом.
От соседей, которые, как и мы, обзавелись бунгало на берегу реки, я узнал, что постройки затопило и бо́льшая часть из них теперь вовсе непригодна для жилья. Поначалу я обрадовался, что ненужное нам имущество превратилось в руины и о нем попросту можно забыть. Но Фортье пришел ко мне и попросил помочь привести в порядок их домик. Итак, одним весенним днем мы отправились в лес.
Позади бунгало мы обнаружили Софи. Жена зарывала в землю деревянный ящичек, плотно накрытый крышкой.
Заслышав наши шаги, она обернулась. Глаза у нее были совершенно безумные, а на щеке виднелась размазанная полоска крови. Софи вскочила и, ни слова не говоря, опрометью бросилась в лес.
И тут мы услышали плач, доносившийся из ящика, уже наполовину засыпанного влажной землей.
Я бросился догонять Софи. Это оказалось не так-то просто. Невероятно, но жена неслась почти с той же скоростью, что и я. Только возле самого берега мне удалось настичь ее. Она сражалась, как дикая кошка: кусалась, царапалась, рычала и визжала нечеловеческим голосом. В ней вообще не осталось ничего человеческого. Понимаю, вы решите, что я все это выдумал, чтобы оправдать свои последующие действия – и действия семьи Фортье. Но клянусь Богом, это чистая правда. Не знаю, как так получилось, что я вцепился руками ей в горло. Помню лишь, что сжимал шею Софи все крепче и крепче, пока глаза у нее не закатились, а тело не обмякло. Затем я выждал еще немного, не ослабляя хватки, пока не убедился, что жена мертва.
Я поднялся. Пот градом бежал по лицу. Сердце колотилось как бешеное. Я смотрел на нее: Софи лежала у моих ног бесформенной грудой – неподвижная, мертвая и больше не способная никому причинить вреда.
Она была мертва, однако новорожденный младенец цеплялся за жизнь, которая едва-едва теплилась в нем.
Фортье сказал, что нужно вызвать полицию. А мне пришлось напомнить, что я и есть полиция. Тогда мой друг предложил позвонить еще кому-нибудь.
Но мы никому не позвонили. Представьте, какой поднялся бы шум. К тому же я все время думал о мальчиках, о том, как случившееся отразится на них. Или, возможно, это тоже было лишь оправдание.
Итак, в тот день мы похоронили Софи под полом нашего летнего домика. Прямо возле окна. Там вы и сможете найти ее. Больше об этом никто не знает.
Фортье поклялся сохранить тайну. Впрочем, я и так был уверен в друге. А младенца, девочку, мы решили отдать Мари. «Другого ребенка у нее не будет, – сказал Гаэтан. – Мы каждое воскресенье ходили в церковь и молились, чтобы Бог даровал нам дитя. Но в конце концов на наши молитвы ответил дьявол».
Вот так все и было.
В течение последующих нескольких лет жизнь, казалось, наладилась. По крайней мере, на первый взгляд. Девочка росла здоровой и красивой. Софи считалась пропавшей, ее так и не нашли. Да никто особенно и не задавался вопросом, куда она подевалась, словно люди давно ожидали чего-то подобного. Ходили безумные слухи о ведьме, которая якобы поселилась в лесу и наблюдает за городом. Но это были всего лишь досужие выдумки, а жизнь шла своим чередом.
Хотя, конечно, с мальчиками начались нелады. Тони вскоре стал вести себя странно, а Фрэнк сделался мрачным и замкнутым. До меня то и дело доходили новости о нем – нехорошие новости. Я настоял на том, чтобы старший сын пошел по моим стопам и стал офицером полиции: надеялся направить его агрессию в полезное русло.
А что касается Мишель, то довольно быстро и там дела пошли скверно.
Поначалу страдали мелкие животные, птицы, затем – кошки и собаки. Впервые девочка сбежала из дома в шесть-семь лет. Фортье позвонили мне, и мы отправились на поиски: обшарили лес, прошли вверх и вниз по реке. Мари буквально сходила с ума: считала, что дочка утонула. А затем мы нашли малышку в летнем домике, целую и невредимую: она поймала кролика и расчленила его прямо на полу посреди гостиной.
После той первой вылазки Мишель начала регулярно исчезать. Однажды она стащила драгоценности Мари. Фортье решили, что их ограбили, и даже подали заявление в полицию. А потом одно из украшений обнаружили в кармане у Мишель. Гаэтан пытался принять меры: обнес особняк высоким забором, а на окнах нижнего этажа установил решетки. Но девочка все равно ухитрялась улизнуть из дома.
Когда Мишель умерла, я испытал облегчение. Я пришел в дом Фортье посреди ночи, увидел девочку лежащей на полу в бильярдной и почувствовал легкость, какой не знал последний десяток лет. Словно с нас сняли проклятие. Я завернул тело Мишель в брезент – точно так же, как когда-то поступил с ее матерью, – и похоронил в стене строящегося коттеджа.
Вот такая история. Увы, смерть маленького чудовища никоим образом не избавила нас от проклятия, которое никуда не делось и продолжало действовать. Сперва оно забрало рассудок младшего сына, затем лишило совести старшего, а теперь отнимает и мои силы – понемногу, неумолимо, изо дня в день.
Действие этого проклятия не закончится на нас. Думаю, весь город проклят. Как ни старался святой покровитель Марли Давид Химмеродский изгнать дьявола, ему так и не удалось спасти нас. А может, никакого святого здесь отродясь не было и все легенды о его чудесах – сплошная выдумка. Ложь, которую нам рассказывали с детства и которую мы сами внушали нашим детям. Или, возможно, город тут ни при чем и наш род единственный, кому придется ответить за совершенные здесь злодеяния.
Вероятно, не за горами тот день, когда болезнь лишит меня последней возможности двигаться и пользоваться компьютером. Но, по крайней мере, я успел записать признание. Остальное не в нашей власти. Мы сделали то, что сделали, и получилось то, что получилось. Жалею ли я об этом? Да, но в конце жизни бесполезно сокрушаться.
Когда мы умрем, нас будет судить Бог.
Мы с Лорой отправились в лес на следующий день. Во второй раз после возвращения в Марли я оказалась там. Поначалу меня терзали сомнения, стоит ли вовлекать маму, но что еще оставалось: в городе не было ни единого человека, кому я могла бы довериться.
Погода стала заметно теплее, хотя после первого моего визита к заброшенным бунгало прошло всего несколько недель. Но пейзаж переменился до неузнаваемости. День выдался солнечным и жарким. Свет проникал уже не сквозь голые ветви деревьев, а сочился через нежную майскую зелень. Воздух был полон свежести и звуков – гудения насекомых и нескончаемого щебетания птиц, – а ландыши проросли из каждой трещинки, покрывая землю серебристым ковром. Не верилось, что это та самая чаща, где я бежала по хлюпающей мартовской грязи, спасая собственную жизнь. Место выглядело настолько иным, что без Лоры я, пожалуй, не смогла бы отыскать дорогу к летним домикам на берегу реки.
Здоровье мамы постепенно ухудшалось, и поход в лес отнял те немногие силы, которые у нее еще оставались. Поначалу она возглавила нашу экспедицию, но по мере приближения к бунгало начала сдавать и пропустила меня вперед. Я шла, то и дело поглядывая на маму через плечо. Лора тяжело дышала, лицо у нее посерело, но всякий раз, когда я оборачивалась, она ободряюще кивала и показывала жестом, чтобы я шла дальше.
Наконец из-за деревьев, обступивших нас со всех сторон, показались домики. Покосившиеся, покрытые мхом, с каждой весной они все больше превращались в часть леса. Настанет день, когда природа окончательно поглотит их.
Но не раньше, чем мы убедимся в том, ради чего проделали этот путь.
В свое оправдание должна заметить, что вовсе не собиралась заниматься частным расследованием. Прочитав признание Пьера Бергмана, я хотела сразу же сообщить о нем властям. Но Лора настояла, чтобы прежде мы сами осмотрели место преступления. Мама не объяснила причину своего намерения, но смерила меня таким взглядом, что сразу стало понятно: мне лучше заткнуться и сделать так, как она велит. И поскольку роль Лоры в тех трагических событиях была далеко не последней, я подумала, что она имеет право диктовать условия. Если кому и решать, то, безусловно, Лоре.
В тот момент, когда дверь летнего домика со скрипом отворилась и в нос нам ударил затхлый запах сырости и плесени, по спине у меня пробежали мурашки. Воспоминания о последнем визите сюда нахлынули с такой силой, что я невольно вздрогнула, как от удара током; волна паники сжала сердце, а на лбу выступил холодный пот. Я украдкой покосилась на Лору: она выглядела не менее встревоженной.
– Еще не поздно отступить, – начала я. – Можно все-таки…
Лора качнула головой.
– Мам, но когда-нибудь придется рассказать. Если мы начнем копать сами, получится только хуже.
– Все эти тайны были похоронены в течение пятидесяти лет, и ничего, – возразила Лора.
– Предлагаешь оставить как есть?
– Я просто хочу сказать… – Лора неуверенно пожала плечами. – Зачем ворошить прошлое?
– Ну не знаю, – в замешательстве отозвалась я. – Чтобы добиться справедливости?
Но едва слова слетели с языка, мне стало ясно, как глупо они звучат. Я повторяла их десятки раз всем, у кого брала интервью, но в этом не было никакого смысла. Я не добилась справедливости ни для кого – ее добилась Лора. После долгих раздумий мне пришлось признать, что с самого начала я старалась только ради себя.
Лора вздохнула.
– Справедливости? Для кого? Можно считать, что никого не осталось. Тони превратился в жалкое подобие самого себя, а Фрэнк… – Лора махнула рукой и пренебрежительно поморщилась. – Единственный, кто мне по-настоящему небезразличен, так это Люк. Подумай, Стефани: действительно ли Люку нужно знать, что произошло между его дедом и бабкой?
У меня не нашлось ответа на этот вопрос, и мы молча переступили порог дома.
Внутри все выглядело в точности таким, как в прошлый раз. Половицы так же поскрипывали под ногами, хотя сейчас, в теплую погоду, тяжелый запах сырости казался чуть менее удушающим. Воспоминания о том мартовском дне – наш с Люком поцелуй, а затем ожесточенная ссора – сами собой всплыли в памяти, заставляя щеки пылать от стыда.
Долгие годы ответ на многочисленные вопросы находился тут, в заброшенном бунгало посреди леса.
И все же мне до сих пор не верилось.
– Ну же, давай, – решительно произнесла Лора, явно не собираясь попусту терять время. – Помоги мне.
Без лишних слов мама опустилась на колени возле окна и просунула пальцы в щель между рассохшимися досками пола. Древесина скрипнула, но не поддалась – пока что. Я бросилась на помощь и принялась орудовать ломом, который предусмотрительно прихватила с собой. Вторая попытка оказалась более удачной: мне удалось приподнять доску. Она легко сдвинулась, выпустив из-под себя густое облако пыли прямо нам в лицо. Лора закашлялась, а я прикрыла воротом водолазки рот и нос и продолжила крушить пол. Вторая доска отошла так же легко, как и первая, затем еще одна. Этого хватило: не успела я полностью выломать третью половицу, как мы уже поняли, что Пьер Бергман написал чистую правду.
Конечно, от Толстой Софи осталась лишь куча хрупких костей, из года в год омываемых водами разливающейся реки. Но каким-то удивительным образом на них сохранились обрывки одежды: я сразу узнала аляповатый цветочный орнамент с той самой фотографии на лужайке позади особняка Фортье, которую Люк забрал с собой, чтобы показать отцу.
При виде скелета я непроизвольно отпрянула, с языка сорвалось ругательство. Лора же, напротив, осталась стоять на коленях. Спокойно оглядев останки, она медленно перекрестилась.
– Ну что, – спросила я, – теперь мы можем позвонить в полицию?
Лора отрицательно покачала головой.
– Мам! – воскликнула я, пытаясь урезонить ее.
– Погоди немного.
К моему величайшему удивлению, она начала отдирать следующую доску.
– Что ты делаешь? Зачем? Мы ведь уже нашли ее.
Лора окинула меня быстрым взглядом, повернулась к захоронению и продолжила разбирать пол. Я стояла, тупо наблюдая за мамой и гадая, что за хрень она творит, но через несколько мгновений пришла в себя и бросилась помогать.
Четвертая и пятая доска были благополучно сняты, и теперь в пыльном дневном свете мы видели скелет Софи Бергман полностью, с головы до ног.
– Ну что, довольна? – спросила я Лору, с трудом переводя дух. Перчатки, которые я благоразумно натянула перед работой, были полны мелких заноз, я вспотела под слишком теплой курткой и уже готова была объявить дело сделанным, отправиться домой и позвонить наконец властям, как и следовало поступить с самого начала.
– Не торопись, – сказала мама, отодрала еще одну половицу, что потребовало немалого напряжения, и отбросила доску через плечо. Та с грохотом упала на пол у мамы за спиной.
Мы обе застыли, глядя в открывшуюся полость.
– Охренеть, – пробормотала я в натянутый до самых глаз ворот водолазки.
– Так я и знала, – тихо произнесла Лора. – Поможешь снять остальные доски или твоей умирающей матери все придется делать самой?
Не говоря больше ни слова, я ринулась орудовать ломом. Вскоре половина пола ветхого бунгало была разобрана.
Всего их оказалось четыре – четыре маленьких свертка, полных крошечных костей, которые торчали сквозь прорехи в распадающейся ткани. Они выглядели ненастоящими. Наверняка чья-нибудь дурная шутка.
– Может, это останки животных? – сказала я, чувствуя себя полной идиоткой.
Лора молчала. Сперва я решила, что мама не считает нужным удостаивать ответом мое дурацкое предположение, но затем повернулась и увидела, что она стоит на коленях с закрытыми глазами и молится.
Как будто молитва могла стать ответом на случившееся. Могла что-то исправить или кого-то вернуть.
– Мишель была не первым ребенком Софи, – мрачно произнесла я вслух. – Так вот куда она постоянно исчезала.
Лора закончила молитву, подняла на меня глаза и кивнула.
– Думаешь, Пьер нашел их?
Она неопределенно пожала плечами.
– Должен был найти, – рассудила я. – Но если так, он упомянул бы об этом в признании, верно?
– Или намеренно ничего не сказал. Хотел, чтобы мы сами обнаружили их. Если вообще осмелимся прийти сюда.
– То есть он оставил дело на волю случая? – горько вздохнула я.
– Ну, что-то в этом роде. Хотя какая разница. Что это меняет?
– Ладно. Но нужно сообщить властям. Мы же не можем оставить все как есть.
Лора вновь смерила меня выразительным взглядом.
– Можем.
– Ты ведь шутишь? – усмехнулась я, действительно считая, что мама пошутила.
– Сделанное уже не исправишь, – резонно заметила она. – И сейчас мы только навредим живым. Например, Люку. Ты этого хочешь?
Я задумалась.
– Мам, полиция…
– Полиция не знает, где у нее голова, а где задница, – отрезала Лора. – У следователей есть ДНК Мишель, но я очень сомневаюсь, что они станут тратить свое время и деньги налогоплательщиков, чтобы и дальше раскручивать дело, после того как убийца пойман и заключен в тюрьму. Если разберутся, значит, разберутся. Но мы им помогать не станем. Надеюсь, ты не показала Люку признание его деда?
– Конечно, нет.
– Сожги письмо, и как можно скорее.
Я замялась, а Лора деловито развернулась и начала возвращать половицы на место.
– Мам, – промямлила я.
– Сюда никто не ходит. Байки о ведьмах заставляют людей держаться подальше от этих мест. Тем лучше. Мы забьем дверь гвоздями. Еще пара-тройка таких наводнений, и хибара рухнет, окончательно похоронив под обломками свои жуткие тайны. И тогда в целом мире останутся только двое, кому известна правда. Причем одной из этих двоих недолго коптить небо. – Мама ухмыльнулась.
Я молчала. Лора вопросительно заглянула мне в глаза. Выражение лица у нее было крайне серьезным.
– Стефани, ты ведь будешь держать язык за зубами?
– Я…
– Ты сейчас думаешь о своем радиошоу?
Впервые с тех пор, как мы явились сюда, я улыбнулась.
– Вот уж вряд ли.
И это была чистая правда.
Мы вернулись в наш передвижной домик, когда день клонился к вечеру. Оставив Лору на диване перед телевизором, я отправилась в магазин купить нам еды на ужин. А по возвращении обнаружила, что гостиная пуста. Дом погрузился в зыбкий полумрак. В спальне мамы тоже не оказалось. Я окинула взглядом царящий здесь беспорядок, сваленную в кучу одежду и разбросанные по комоду упаковки с лекарствами, а потом вышла, прикрыв за собой дверь. Я не ошиблась, решив, что найду маму на заднем крыльце. Лора сидела на старом пластиковом стуле, посеревшем от времени и непогоды. На полу возле ножки стула стояла непочатая банка пива, а забытая сигарета медленно превращалась в столбик пепла в самодельной жестяной пепельнице.
Я проследила за взглядом Лоры: она наблюдала за закатом – одним из наших знаменитых сельских закатов с великолепием разливающейся по небу цветовой гаммы.
– Ты купила пиццу, которая мне нравится? – не оборачиваясь, спросила Лора. – Ту, что с кусочками бекона.
– С беконом не было. Я взяла пепперони.
Лора вздохнула и проворчала:
– Мне жить осталось несколько недель, а она не может принести мою любимую пиццу.
Мы помолчали несколько мгновений, наблюдая за быстро меняющимися оттенками вечернего неба, которое угасало на наших глазах. Но у меня не было сил и дальше притворяться, что ничего не произошло.
– Лора, – сказала я, – как думаешь, Бог будет судить нас, когда мы умрем?
– Нет. У нас была веская причина так поступить.
Я покачала головой:
– Я не про сегодняшнее, а вообще.
– Намереваюсь выяснить это в самое ближайшее время, – усмехнулась Лора. – Правда, не уверена, что смогу вернуться и поделиться с тобой информацией.
– Мам!
– Да ладно, ладно. Если хочешь, то преподобный Майкл Легран из нашей церкви уверяет, что старый пройдоха на небесах не такой уж мстительный, как считают люди.
– Да уж надеюсь.
– А вот я определенно на это рассчитываю, – хихикнула Лора.
– Чудесный закат, – сказала я.
Мать кивнула. Ее лицо выглядело торжественным, свободным от разрушительных последствий возраста и болезни. Мягкий свет стер с черт приметы страданий, разгладил морщины и разогнал тени. Лора выглядела безмятежной и прекрасной.
– Это точно, – вздохнула она.