Мы отпеваем Лору в той же церкви, куда она почти сорок лет приходила каждую неделю, чтобы поставить свечу в память о Мишель. День солнечный и не по сезону теплый. Свет льется через высокие витражные окна: целый каскад разноцветных лучей, которые ложатся яркими пятнами на пол и деревянные скамьи. Покидая церковный зал, я поднимаю взгляд на круглое витражное окно над входной дверью: Давид Химмеродский, изгоняющий бесов. Выражение лица у него спокойное, почти скучающее, будто у святого идет обычный рабочий день. Я задумываюсь о художнике, который полтора столетия назад изобразил Давида именно таким. Было ли это художественное решение, или автор лишь стремился упростить себе задачу? А может, святых и принято рисовать невозмутимыми. Или, возможно, единственный способ победить зло – не поддаваться ему, не позволять демонам исказить ваш лик и изменить вас самих.

Люк берет меня за руку. Я прихожу в себя и понимаю, что уже довольно долго стою посреди прохода.

– Ну же, – тихо говорит он, – идем.

Я решила никуда не уезжать. Останусь здесь, в Марли, вместе с Люком – во всех смыслах слова. Конверт, который передал для меня Пьер Бергман, спрятан в надежном месте. Я планирую выбрать удобный момент и скормить его содержимое огню в камине нашего нового дома. Делать из истории Мишель сюжет для подкаста я больше не собираюсь, придя к заключению, что не всё можно превратить в источник дохода. Что касается эффективности работы Службы безопасности, тут Фрэнк в кои-то веки оказался прав. Пусть сами делают свою работу, если сумеют.

Город провел ревизию своих святых и грешников, настала пора двигаться дальше. Мейн-стрит восстанавливают. Власти решили построить ирригационный канал, чтобы предотвратить новые затопления. Череда громких разоблачений создала имя Марли: о нас заговорили, и даже появились желающие перебраться в наши края. Вскоре на углу Мейн-стрит, как ни удивительно, откроется самое настоящее котокафе, где можно будет не только перекусить, но и поиграть с питомцами. Кафе расположится рядом с краеведческим музеем Марли.

Мишель похоронили в семейном склепе Фортье рядом с Гаэтаном и Мари, которая недавно скончалась. Покупателей на владения семьи так и не нашлось: сам дом сильно пострадал во время наводнения и не подлежал восстановлению, а земля в зоне затопления не принесла бы новому хозяину существенной прибыли. В конечном итоге особняк снесли, фундамент выкопали, а котлован засыпали землей. Теперь эта живописная поляна в излучине реки заросла бурьяном.

Лора нашла последнее пристанище на городском кладбище рядом со своими родителями. Надгробие для ее могилы уже готово: мраморная плита с изображением сложенных в молитве рук и подходящей к случаю цитатой о прощении.

Прощение, как мне думается, является ответом на многие наши вопросы. Простить не значит забыть. Хотя, полагаю, в какой-то момент эти понятия начинают сближаться и перетекают одно в другое.

На следующий день после похорон Лоры я узнаю́, что Тони Бергман скончался. Женщина из благотворительной церковной миссии нашла его в парке, прямо через дорогу от храма. Казалось, Тони задремал на скамейке. Волонтер говорит, что лицо у него было чистым и умиротворенным, почти как у ребенка.

«Если простите другим согрешения их, – гласит надпись, высеченная над могилой Лоры, – простит и вам Отец ваш Небесный» [17].

Думаю, Тони тоже выбрал прощение. Простил свою мать, Лору и город.

Как и я.