2017 год

– Бар «Марли». Bonjour.

– Чарльз, – я задыхаюсь, словно после долгой пробежки, – привет. Это…

– Стефани! – Ума не приложу, как бармен безошибочно узнает мой голос после стольких лет. – Давненько тебя не было слышно. Как поживаешь?

– Отлично, – бросаю я, хотя на деле такого и близко нет. – Послушай, Чарльз, я хотела спросить…

– Если ты ищешь маму, боюсь, огорчу тебя: у нас она не появлялась. На самом деле я уже довольно давно не видел Лору. Надеюсь, у нее все в порядке?

Голос у меня дорожит.

– Да, все нормально. Но я должна найти ее.

– Если увижу, передам, что ты ее искала, – обещает Чарльз.

Поблагодарив бармена, я вешаю трубку и оборачиваюсь к Люку, сидящему на водительском месте. Он смотрит на меня с сочувствием.

– Ты уверена, что стоит бить тревогу? Может, обычный плановый осмотр или вроде того.

Часть меня очень хочет уцепиться за это предположение. Но Лора не из тех, кто аккуратно посещает плановые осмотры. К тому же за последние несколько дней ей уже дважды звонили из клиники. Однако, оставив эти соображения при себе, я лишь рассеянно пожимаю плечами.

– А может, именно сейчас Лора находится в клинике? – делает еще одну попытку Люк.

– Не исключено. – Я снова пожимаю плечами, но что-то подсказывает, что в больнице матери нет.

– А из-за чего, собственно, вы поссорились?

Это последнее, что мне хотелось бы обсуждать с Люком. Я пытаюсь придумать подходящую ложь, но, похоже, мое затянувшееся молчание оказывается красноречивее всяких слов, потому что Люк, скорчив печальную физиономию, начинает говорить раньше меня:

– Твое расследование насчет Мишель?

– Ну, можно и так сказать.

Люк сворачивает на Мейн-стрит и слегка притормаживает. Я вытягиваю шею, оглядывая улицу, хотя прекрасно знаю, что не найду здесь маму. Мы уже пару часов колесим по городу, и ни в одном из ее излюбленных мест так и не обнаружили никаких следов Лоры. И ни малейших признаков старенькой «хонды».

– Если ты действительно так волнуешься, может, стоит позвонить моему отцу? – предлагает Люк, хотя особого энтузиазма в его голосе я не слышу.

– Зачем? Как он поможет?

– Ну, если ты считаешь, что Лора может представлять опасность для самой себя, этим делом должна заниматься полиция.

– Господи! Какая еще опасность?! – огрызаюсь я. – И где ты нахватался таких слов? – Люк выглядит раздосадованным, но его недовольство только сильнее распаляет меня. – Она не опасна для самой себя. Если я хоть немного знаю свою мать, то инстинкт самосохранения никогда ее не подводил. Возможно, это самая сильная Лорина черта.

– И тем не менее ты настолько встревожена, что позвонила мне.

– Лора не собирается убивать себя, – говорю я. – Меня вовсе не это тревожит.

Тогда в чем причина? О чем именно я беспокоюсь? Мне трудно подобрать подходящие слова.

– Я позвонила только потому, что не могу самостоятельно передвигаться по городу с больной ногой.

Люк тяжело вздыхает. Он снова в футболке с логотипом «Металлики», выглядывающей из-под его любимой клетчатой фланельки. Сама не пойму, почему я обращаю внимание на такие мелочи.

– В таком случае, может, нам все же стоит позвонить отцу? – спрашивает он, на этот раз с надеждой.

– И что мы ему скажем?

– Не обязательно посвящать полицию во все подробности. Или говорить, что Лора способна сигануть в машине с утеса или вроде того. Просто предупредим, чтобы был начеку. Отец примет меры, если я попрошу.

Похоже, выбора у меня нет. Мы уже обшарили все места, где могла находиться Лора, но безрезультатно. Так что оповестить полицию точно не помешает. Люк звонит отцу, но Фрэнк не берет трубку. Тогда он оставляет сообщение.

– Пустая трата времени. – Меня душит злость. За окном джипа проплывает Мейн-стрит. Я вижу, как некоторые здания, особенно сильно поврежденные наводнением, готовят к сносу, другие же, которым повезло больше, уже начали восстанавливать. Повсюду валяются кучи мусора, огороженные ярко-оранжевыми пластмассовыми конусами с натянутой между ними полосатой лентой. День выдался солнечный и яркий, и картина даже внушает надежду.

Мы проезжаем мимо парка. Краем глаза я замечаю знакомую куртку-ветровку неопределенного цвета с засаленным меховым воротником. Сердце в груди подпрыгивает и замирает от страха. Но я усилием воли заставляю себя сохранять спокойствие.

– Остановись-ка здесь на секунду, – прошу я Люка.

Он выглядит озадаченным, но притормаживает у входа в парк. К несчастью, выбраться из высокого джипа, опираясь на костыль, оказывается не так-то просто, но я полна решимости справиться самостоятельно, не дожидаясь, пока Люк обойдет автомобиль и поможет мне. Едва коснувшись земли здоровой ногой, я обретаю шаткое равновесие и ковыляю к парковым воротам.

– Эй, Тони!

Позади меня хлопает дверца машины, когда Люк выскакивает из джипа, затем раздаются торопливые шаги: он нагоняет меня.

– Стеф, ты уверена, что это хорошая идея? – ворчит мой бывший бойфренд.

Понятия не имею. Вообще-то, вряд ли. Но других вариантов я не вижу. Так что…

Тони оборачивается. Он выглядит еще более усталым и потрепанным, чем обычно. Свежие полоски грязи видны на рукавах и подоле его ветровки. В устремленном на меня взгляде застыло отсутствующее выражение.

– Чего тебе надо?

Судя по всему, Тони, как и в прошлый раз, не понимает, кто я такая.

– Ты недавно напугал меня в лесу, помнишь?

Его реакция застает меня врасплох: все лицо у него сминается, он втягивает голову в покатые плечи, рот ползет на сторону. Кажется, еще секунда – и Тони зарыдает.

– Я не хотел, не хотел, – причитает бродяга.

Поначалу мне не удается разобрать ни слова, и я прошу повторить.

– Я не хотел! – выкрикивает он.

– Знаю-знаю, ты не хотел меня обидеть, – как можно мягче произношу я. – Но я могла серьезно пострадать, это ты понимаешь?

Физиономия Тони кривится в болезненной гримасе. Шрам на лбу как будто становится темнее и глубже.

– Стеф, – шипит над ухом Люк, – думаю, нам лучше уйти.

– Погоди, – сердито отмахиваюсь я и снова обращаюсь к Тони: – Ты помнишь, что случилось в лесу? Можешь рассказать?

– Я не виноват, – всхлипывает он. – Это она заставила. Мне очень жаль.

– Кто? Кто заставил?

Тони нервно озирается, словно боится, что нас могут подслушать.

– Ты сама знаешь.

– Нет, не знаю.

– Мишель, – выдает он громким шепотом. – Это была Мишель. Все знают ее.

– Тони, – вздыхаю я, – Мишель умерла сорок лет назад. Это точно не она.

Глаза у бродяги стекленеют. Он начинает сбивчиво бормотать себе под нос.

– Ты видел Лору, Тони? – спрашиваю я.

– Стеф, будь осторожна, – тронув меня за локоть, предупреждает Люк.

Взгляд Тони как будто бы проясняется на долю секунды. Он вытягивает шею и смотрит куда-то поверх моего плеча.

– Он ничего не знает, – опять встревает Люк.

Но я оборачиваюсь и следую за взглядом Тони. Прямо напротив парка через дорогу находится здание церкви. «Paroisse de Saint David de Himmerod», – гласят стершиеся от времени буквы, высеченные на арке над входом.

– Она там, в церкви?

Тони окидывает меня снисходительным взглядом, а затем громко хохочет, запрокинув голову.

– Ладно, хватит. – Люк решительно тянет меня за рукав.

– Нет, давай зайдем туда и проверим. Мне кажется, Тони не просто так указывает на церковь.

Люк недоверчиво хмыкает.

– Лора О’Мэлли в церкви? Хотел бы я на это посмотреть.

Он помогает мне перейти улицу.

– Когда люди оказываются у финальной черты, они часто совершают неожиданные поступки, – говорю я, пока мы мучительно долго карабкаемся по широким ступеням церковного крыльца.

Люк пожимает плечами. Я вижу скептическое выражение, написанное у него на лице, однако он терпеливо идет рядом и придерживает для меня массивную створку двери.

Внутри темно и почти так же холодно, как снаружи. Стук моего костыля гулким эхом отдается под высокими сводами, чужой и неуместный здесь. Я смущаюсь. Воскресная служба была вчера, так что сегодня в церкви ни души. Солнечные лучи просачиваются сквозь пыльные витражи и ложатся на пол цветными пятнами.

– Ау! – зову я и снова чувствую неловкость.

Проходит несколько мгновений, но ответа нет. Не похоже, что здесь вообще кто-то есть. Я уже готова развернуться и похромать вдоль центрального прохода обратно к двери, когда позади алтаря раздаются торопливые шаги и негромкий голос с мягкими интонациями спрашивает:

– Что вам угодно?

Священник немолод; коротко стриженные волосы настолько белые, что трудно понять, какого цвета они были раньше. Лицо у него изрезано глубокими морщинами, но выражение тихое и миролюбивое. Теперь мне неловко вдвойне: я впервые вижу местного священника, хоть и выросла в этом городе, но и я для преподобного, судя по всему, чужая. Да, Люк был прав: не стоило приходить сюда. Глупая затея.

– Полагаю, вы ищете маму? – говорит священник. И, вероятно заметив мой удивленный взгляд, добавляет: – Я хорошо знаю Лору. А вы очень на нее похожи.

– Вот так новость, – бормочу я, радуясь полумраку, скрывающему мое смущение. – Ну, то есть я имею в виду не сходство, а то, что вы сказали раньше.

Пожилой священник улыбается.

– Лора заходит сюда регулярно. – Он старается сохранять нейтральный тон, чтобы еще больше не вгонять меня в краску, ведь речь идет о моей матери, а я, оказывается, как и во многих других случаях, понятия не имею, чем она живет. – Я служу в этой церкви не один десяток лет. И всех в городе знаю по именам.

– Значит, она только что была здесь?

– Была. Не только что, но недавно. Заглянула, как обычно, на пару минут. Поставила свечу и ушла.

– Она что-нибудь сказала? – продолжаю допытываться я. – Или, может быть, выглядела расстроенной?

Преподобный слегка хмурит брови.

– Почему вы спрашиваете?

– Мы не можем ее найти, – вмешивается Люк. – И Стефани немного волнуется.

– Мы нечасто говорим с твоей мамой по душам, Стефани, – поясняет священник. – А ее слова на исповеди, боюсь, я не могу разглашать.

Мы с Люком переглядываемся: теперь и он озадачен не меньше моего.

– Она кое-что сказала, когда заходила в предыдущий раз, – добавляет священник. – Сказала, что пришла пора все исправить. Но Лора не выглядела расстроенной. Скорее наоборот, казалась счастливой и умиротворенной.

Я смотрю поверх плеча священника на стоящий в углу подсвечник. Среди коротких огарков мерцает новая свеча.

– Она часто так делает? – я киваю в ту сторону. – Ставит свечи.

– Всякий раз, когда бывает в церкви, – священник тоже подтверждает свои слова утвердительным кивком.

– И давно она ходит в церковь?

– Давно. Все началось еще до твоего рождения.

– А вы не знаете, куда она могла направиться?

– Понятия не имею. Но если хотите мое мнение, то причин для беспокойства нет. Лора выглядела так, будто точно знает, что делает.

На мой взгляд, признак не особо обнадеживающий. Но я оставляю свои сомнения при себе, вежливо прощаюсь со священником и позволяю Люку помочь мне доковылять до машины и забраться внутрь, хотя уже научилась довольно лихо управляться с костылем и в санитаре не нуждаюсь. Пока я устраиваюсь на пассажирском сиденье, Люк обходит джип и садится на место водителя, а я захлопываю дверцу со своей стороны.

Едва мы трогаемся, как раздается телефонный звонок.

– Это отец, – с облегчением произносит Люк. – Можешь ответить?

Я достаю мобильник из подстаканника, в котором держит его Люк, и, помедлив в нерешительности пару секунд, принимаю звонок.

– Мистер Бергман…

– Стефани! – Судя по голосу, мистер Бергман не сильно удивлен, что я отвечаю по мобильнику Люка. – Я получил сообщение. Что у вас там стряслось?

В глубине души я чувствую благодарность: Фрэнк имеет полное право спросить, какого черта я разъезжаю в машине вместе с его сыном, примерным семьянином.

– Дело в Лоре, – говорю я, – моей маме.

– Что с ней?

Я вкратце посвящаю его в детали произошедшего: как Лора сорвалась из дома и теперь мы нигде не можем ее найти, а затем передаю слова священника.

– Лора сказала, что собирается все исправить? – переспрашивает Фрэнк.

– Да. Священник, похоже, не видит повода для волнения, но я переживаю. Боюсь… – У меня перехватывает дыхание, я с трудом подбираю слова. – Боюсь, как бы Лора не натворила глупостей. Нужно найти ее как можно скорее.

– Согласен, – говорит Фрэнк. – Ты абсолютно права. Ситуация очень тревожная. Давай так: вы продолжайте поиски, поспрашивайте знакомых Лоры, а я со своей стороны приму меры. Если что-то выясню, сразу позвоню Люку. Договорились?

Я горячо благодарю его и вешаю трубку. Возвращая телефон на место, я замечаю странное выражение на лице Люка.

– Что? – Вопрос звучит несколько резче, чем мне хотелось бы.

– Лора вела вторую тайную жизнь истинной христианки? – Он удивленно вскидывает брови. – Кто бы мог подумать. Ты что-нибудь знала об этом?

– Ни сном ни духом. Поверь, я удивлена не меньше тебя. Интересно, чего еще я не знаю о собственной матери.

Люк грустно качает головой.

– Мне не нужна жалость, – вспыхиваю я. – Особенно от тебя.

– Это не жалость, – откликается он. – Просто для человека, профессионально занимающегося журналистикой, ты не очень-то наблюдательна.

– Ага, значит, теперь я еще и невнимательная?

– Если честно, да, до некоторой степени. Ты упускаешь важные детали, потому что изначально зациклилась на предвзятом мнении о ситуации в целом.

– Ну что же, может быть, на этот раз тебе следует поехать вместе со мной в Монреаль, Люк Бергман? Из тебя вышел бы отличный журналист, гораздо более цепкий, чем я. Ах да, прости, тебе же отказали на факультете журналистики.

Люк морщится.

– Послушай, Стефани, я уже понял, что ты ненавидишь этот город и считаешь себя лучше нас. И ждешь, что местные на блюдечке с голубой каемочкой принесут тебе информацию, за которой ты охотишься. Но с чего бы людям идти тебе навстречу, если ты относишься к ним с таким презрением?

– Ты сейчас говоришь точь-в-точь как Лора.

– Тогда, возможно, тебе следует прислушиваться к матери. Хотя бы изредка.

– О, если бы я слушала Лору, то ничего не добилась бы в жизни.

Люк снова смотрит на меня с тем же странным выражением лица. Он молчит, но слова буквально витают в воздухе: «А ты чего-то добилась?» Вероятно, он прав, но я хотя бы попыталась.

– Если желаешь поговорить о неудачниках, поглядел бы в зеркало, – резко бросаю я.

Люк поворачивает ключ зажигания в замке.

– Итак, куда теперь?

Но я пропускаю вопрос мимо ушей. Мысли сами собой уносят меня в другую сторону, и я разражаюсь тирадой:

– Ну серьезно, ты женился на Кэт? Почему из всех возможных вариантов ты выбрал именно ее? Конечно, не обязательно было бежать вместе со мной или сидеть здесь и дожидаться моего возвращения, но Кэт – почему она? Ты ведь всегда презирал ее, помнишь? А после нашей стычки сам говорил, что эта мстительная психопатка разрушит мою жизнь!

Люк молчит. Демонстрируя чудеса выдержки, он отъезжает от тротуара, снова выворачивает на Мейн-стрит и движется в обратном направлении – туда, откуда мы приехали. На этот раз джип несется на всех парах, Люк даже слегка превышает допустимую скорость.

– Что, так ничего и не скажешь? Знаю, иногда меня заносит, но я ничего не могу с собой поделать.

– На самом деле она не такая уж и плохая, – не очень уверенно произносит он.

– Нет, она плохая! И всегда была такой!

– Когда-то это не мешало тебе оставаться ее лучшей подругой, – замечает он.

– Ага. Пока мы учились в школе.

Я чувствую себя паршиво просто оттого, что произношу эти слова. Люк прав, оправдание так себе. Он бросает на меня взгляд, который говорит сам за себя.

– Ну знаешь, Стефани…

– Школа – это ненастоящая жизнь. Весь этот город ненастоящий, – выпаливаю я на одном дыхании. – И ты последний человек, который имеет право поучать других, как им следует жить.

Уголком глаза я вижу, как на скулах Люка ходят желваки. За окном автомобиля мелькают каменные постройки Мейн-стрит, вскоре они остаются позади, и мы сворачиваем туда, где живу я, – на улицу с одноэтажными щитовыми домишками.

Я едва не вскрикиваю от накатившего облегчения, когда замечаю потрепанную «хонду», припаркованную на дорожке перед домом.

– Кажется, мама вернулась, – говорю я.

– Угу, – невнятно мычит Люк.

– Ну вот, значит, наши гонки окончены.

– М-м, да, – снова тянет он.

Я чувствую себя огромным куском дерьма, но гордость не позволяет признать очевидный факт.

– Спасибо, что подвез, – нескладно благодарю я.

– Пожалуйста, мне было не трудно. Помочь выбраться?

Глупый Люк с его дурацкой вежливостью, из-за которой так трудно ненавидеть его.

– Нет, но все равно спасибо.

Я вылезаю из джипа, делаю шаг, спотыкаюсь о собственный костыль и как подкошенная валюсь на дорожку лицом в гравий. Думаю, я заслужила это.

– Уверена, что помощь не нужна? – спрашивает Люк, наклоняясь через пассажирское сиденье к распахнутой дверце.

– Нет-нет, все в порядке. Пока. Увидимся.

Я провожаю глазами отъезжающий джип, ковыляю к входной двери и дергаю за ручку. Дверь дребезжит, но не поддается. Черт подери, да вы издеваетесь надо мной!

Оказывается, на то, чтобы выудить ключ из-под цветочного горшка, опираясь при этом на костыль и держа больную ногу на весу, уходит уйма времени. К тому моменту, когда мне все-таки удается справиться с задачей, я взмокла от пота и ужасно зла на Лору: сперва эти загадочные визиты в церковь, а теперь запертая изнутри дверь. Кажется, маме придется многое объяснить мне.

Дом встречает меня пустотой и безмолвием.

Прислонив костыль к стене, я с трудом высвобождаюсь из куртки.

– Лора? – Молчание. Черт бы ее подрал. – Лора!

Проклятье. Куда она подевалась? Может, курит на заднем крыльце? Нет, Лора услышала бы, как я вошла.

– Боюсь, твоя мама немного не форме, – раздается знакомый голос.

Фрэнк выходит из кухни и останавливается посреди гостиной. Сегодня на нем нет мундира: шеф полиции одет в гражданскую одежду.

– Ой, – вырывается у меня при виде гостя.

– Звонок обеспокоил меня, – поясняет Фрэнк. – Судя по твоему рассказу, Лора действительно была не в себе и могла натворить глупостей. Поэтому я отправился на поиски, поговорил кое с кем и вскоре обнаружил ее пьяной в стельку. Подумал, что лучше сам отвезу ее домой: не хотел, чтобы она вляпалась в неприятности.

– Вы привезли маму на ее «хонде»?

– Да. Чтобы завтра тебе не пришлось забирать машину со стоянки. Ты ведь тоже пользуешься «хондой».

– Как мило с вашей стороны.

Чувство тревоги, охватившее меня в тот момент, когда, переступив порог дома, я не нашла Лору, нарастает. Могу поклясться, мама умчалась прочь вовсе не для того, чтобы напиться.

– Она прилично набралась и теперь отсыпается, – с улыбкой добавляет Фрэнк. В обычной одежде вид у него несколько неряшливый и вовсе не такой солидный, как в полицейской форме. Мистер Бергман похож на типичного жителя провинциального городка: в шестьдесят выглядит старше своих лет и больше всего любит посидеть с бутылочкой пива на лужайке перед домом.

– И вы решили подождать меня здесь, вместо того чтобы просто позвонить Люку и сообщить, что Лора нашлась.

Фрэнк пожимает плечами.

– Не хотелось оставлять ее одну в таком состоянии.

В доме царит полнейший хаос. Так было и утром? Лора не отличается аккуратностью, поэтому сложно сказать наверняка, изменилось ли что-то за время моего отсутствия. И все же настольная лампа валяется на полу, хотя абажур цел. На глаза мне попадается автоответчик: лампочка, сигнализирующая о поступивших сообщениях, не мигает. То есть совсем не горит. Такое впечатление, что автоответчик отключен. А затем я перевожу взгляд на телефонный аппарат. Вот оно: идущий от розетки провод перерезан.

– Надеюсь, она не села за руль пьяной, – быстро спрашиваю я, стараясь отвлечь внимание шефа полиции на тот случай, если он вдруг заметил, как я осматриваю комнату. – Где в итоге вы нашли ее?

– Да в баре у Чарльза. Он как раз собирался выставить Лору вон, так что я подоспел вовремя. Хорошо, что у меня сегодня выходной.

– Странно, – говорю я, – как это она умудрилась ни разу не попасться на вождении в нетрезвом виде. Конечно, сейчас она пьет поменьше, но в былые времена, когда я еще жила здесь…

– Пожалуй, я всегда беспокоился о Лоре, – доверительным тоном сообщает Фрэнк. Каждая фраза, слетающая с его уст, звучит округло и гладко. Такое впечатление, что он старательно репетировал этот дурацкий спектакль: столп общества, победитель в номинации «Человек года». – Не хотел усложнять и без того непростую ситуацию. Особенно когда вы с Люком были… ну ты понимаешь.

– Мы больше не вместе. И уже давно. И никогда вместе не будем. Он теперь женат на девушке из приличной семьи.

– Вот ты так говоришь, но я думаю по-другому, – возражает Фрэнк. – Мне кажется несправедливым ставить человеку в вину его происхождение или прошлое его семьи. Я за то, чтобы оценивать людей по их личным заслугам.

Голова у меня идет кругом. Но нельзя показывать смятение. Фрэнк по-прежнему сохраняет невозмутимый вид. Но я уверена: Лоры в доме нет. Или ее вообще больше нет.

Под кожей у меня шевелится ужас: что за хрень? Как и когда Лора О’Мэлли умудрилась перейти дорогу шефу полиции?

– Спасибо, что привезли маму домой, – говорю я, чувствуя себя актрисой в дурном спектакле: должен же Фрэнк понимать, что я заподозрила неладное. Или он считает меня полной дурой? – И прошу прощения за испорченный выходной.

– Пожалуйста, не стоит извиняться, – шеф полиции расплывается в улыбке, широкой и насквозь фальшивой. – Рад помочь. Когда служишь обществу, выходных не бывает. К тому же когда-то мы были почти родственниками.

«Говнюк, – мысленно отвечаю я. – Проклятье, где же все-таки мама?»

– Да-да, конечно. Но теперь, думаю, вы можете вернуться домой, к настоящим родственникам. – Я тоже растягиваю губы в улыбке.

– Если не возражаешь, я подожду здесь: за мной должны приехать. Моя машина осталась на парковке возле бара, поскольку сюда мы приехали на Лориной.

Вот зараза. Я сглатываю подступивший к горлу ком, надеясь, что Фрэнк не заметит. Нужно как можно скорее выбираться отсюда. Мне даже не придется далеко бежать: всего-то доковылять до соседнего дома, где есть телефон. Я пока не знаю, кому стану звонить и что скажу, зато знаю наверняка: пора сматываться.

– Присаживайся, – Фрэнк любезно указывает на стул возле кухонной стойки. – Я там видел в буфете банку кофе. Хочешь, сварю нам по чашечке?

– Ну, вообще-то, я собиралась сбегать в магазин, – начинаю я, заранее уверенная, что попытка обречена на провал. – Надо купить… – Я бросаю взгляд на пустую керамическую миску для ключей, стоящую на краю стола. – Э-э… а ключи от маминой машины, случайно, не у вас?

К моему удивлению, Фрэнк выуживает ключи из кармана джинсов и бросает их мне через стол. Все происходит так быстро, что я не успеваю среагировать: связка пролетает мимо и, жалобно звякнув, падает на пол позади меня.

– Ох, вот я дурак, – сокрушается шеф полиции. – Ты ведь ограничена в движениях. Кстати, как нога? – Фрэнк сочувственно морщится, однако не делает попытки поднять ключи. Как и я.

– Гораздо лучше, – отвечаю я. Теперь шеф полиции открыто издевается надо мной, в этом сомневаться не приходится. Как и в том, что он не намерен выпускать меня из дома.

– Стефани, я хотел поговорить с тобой кое о чем, – после короткой паузы начинает Фрэнк. – Это касается Лоры.

– И при чем тут Лора?

У него еще хватает наглости притворяться расстроенным.

– Я знаю, у нее были проблемы со здоровьем последние лет десять…

– У нее был рак, – я не даю ему договорить. – Потом наступила ремиссия. А сейчас болезнь вернулась.

– Да-да, – кивает он. – Можно и так сказать.

– Что вы имеете в виду? – грубо спрашиваю я, больше не утруждая себя притворной вежливостью, и на всякий случай украдкой оглядываюсь по сторонам, ища какой-нибудь предмет, который можно использовать в качестве оружия для самообороны. Но, увы, не нахожу ничего подходящего.

– Рак вернулся, – едва заметно вздыхает он, – и, боюсь, на этот раз окончательно.

Несколько секунд я сижу молча, переваривая услышанное.

– То есть у нее четвертая стадия, – добавляет Фрэнк. – А четвертая стадия означает…

– Мне известно, что означает четвертая стадия, – перебиваю я. Трудно понять, врет он или нет, но у меня есть предчувствие, что в данный момент Фрэнк говорит правду.

– Я думаю, Лора… ну, я уверен, что не скажу тебе ничего нового, но твоя мать всю жизнь копила обиду. У нее была привычка винить в своих несчастьях людей, которые на самом деле были ни при чем. И не только людей: весь город в целом. А потом, когда началась кутерьма с наводнением да еще нашли человеческие останки…

– Труп ребенка, – уточняю я, чувствуя прилив мстительного злорадства.

Несколько секунд Фрэнк сверлит меня взглядом. Он явно борется с собой, пытаясь сдержать гнев.

– Когда нашли тело, – медленно произносит он, – из горожан полезло самое худшее. Уверен, ты и сама успела заметить. Люди болтают всякую чушь. Носятся с какими-то дурацкими слухами. И все ради смешной надежды оказаться в центре внимания, урвать свою минуту славы. И Лора, увы, не исключение. Понимаю, тебе хотелось бы верить ее безумным историям просто потому, что она твоя мама. Но прежде всего, Стефани, ты журналист. У тебя есть этические принципы. Верно?

– Ну, если честно, мистер Бергман, радиостанция, где я работала, когда два года назад начинала расследование, закрыла мою программу, а меня уволили. Так что не уверена, что могу называться журналистом.

– Но ведь у тебя диплом журналиста. И призвание. А значит, ты всегда им остаешься. Как я всегда остаюсь полицейским, даже если в данный момент на мне нет формы.

Мне показалось или это действительно плохо скрываемая угроза?

– Не знаю. Недавно я поняла, что у меня не особо получается. Я ужасный журналист. Поэтому подумываю сменить карьеру.

– Вот так новость! – Фрэнк подтягивает к себе второй стул – на кухне у нас их всего два – и лениво усаживается на него верхом. Что еще он задумал? – И какую же стезю ты намерена выбрать? Думаешь стать фермером? Но позволь предупредить: в одиночку с такой работой не справиться. К тому же жизнь в большом городе превратила тебя в неженку. А кроме фермерства у нас в Марли больше нечем заняться.

– Однако ваша семья процветает, – небрежно бросаю я. – И всегда неплохо жила. Пьер Бергман сколотил приличное состояньице, не так ли? Откуда вообще у вас в семье такие деньги? Извините, если вопрос звучит невежливо.

Физиономия шефа полиции расплывается в кривоватой ухмылке. Я вижу, что терпение у него на исходе.

– Много лет назад отец продал родовое поместье, – признается он. Даже мне, не искушенной в подобных делах, видно, как его злит поступок отца: с гораздо большей охотой Фрэнк унаследовал бы земли, чем счет в банке, пусть и довольно кругленький, который беспощадно сжирает инфляция.

– Полагаю, ваш отец не видел походящего наследника, которому можно было бы оставить поместье. – Я с невинным видом пожимаю плечами. – С Тони и так все понятно, а вы предпочли сосредоточиться на юриспруденции и охране общественного порядка.

– Так и есть, – кивает Фрэнк. – И, должен признаться, ни разу не пожалел о своем выборе.

Я продолжаю подыгрывать:

– Конечно, этому городу нужна твердая рука.

Фрэнк понимает, что над ним издеваются, но мне пока не удалось довести его до крайности: шеф полиции все еще сохраняет благопристойный вид.

– Вот именно, – снова кивает он. – Ты, может, так не считаешь, но представь, во что превратился бы Марли, не будь меня. Другие провинциальные городки кишат наркоманами, которые разбирают машину на запчасти, пока хозяин отлучится в ближайший киоск за сигаретами. Где еще можно оставить входную дверь незапертой и спокойно лечь спать?

– А если вдруг кто-то нарушает установленный порядок вещей, вы вмиг явитесь и устраните угрозу, – подхватываю я. – Всегда готовы прийти на помощь жителям города.

– Точно.

– Так случилось и с Лорой?

В воздухе повисает пауза.

– Я хотела бы увидеть маму, – заявляю я. – Если она просто спит у себя в комнате, проблем не будет. Так что позвольте мне пройти к ней прямо сейчас.

– Боюсь, это не очень хорошая идея.

– Потому что Лоры там нет? Что вы с ней сделали?

– Стефани, – он слегка повышает голос, – я тебя предупредил.

– А как насчет Мишель? Девятилетняя девочка тоже была угрозой для города?

Выражение лица Фрэнка меняется. Вроде бы перемена незначительна, но не заметить ее невозможно. Ага. Я таки достала его.

– Вижу, Лора уже начала пичкать тебя своими историями, – кривится Фрэнк. – Ну еще бы, она первым делом взялась за нашу маленькую доверчивую писательницу, будущего лауреата Пулитцеровской премии.

– Когда Лора примет рюмку-другую, она становится ужасно разговорчивой, – поддакиваю я. – Это всем известно.

Шеф полиции бросает на меня странный взгляд, значение которого я не могу разгадать.

– Где моя мама, Фрэнк?

Лицо у него дергается.

– Где Лора? Я уже записала все, что она сообщила мне. Запись спрятана в надежном месте. И если вы не скажете, где мама, будьте уверены: я позабочусь о том, чтобы информация попала в интернет.

– Ты лжешь, – медленно произносит Фрэнк с улыбкой, больше похожей на оскал.

Сейчас он очень напоминает брата. Сходство настолько разительное, что я удивляюсь, как не замечала этого раньше. Фрэнк тоже безумен, только по-своему. Возможно, даже безумнее, чем Тони, и наверняка гораздо опаснее. Или Тони просто не пытался изображать нормального?

– Ты лжешь, – повторяет он. – Лора не болтает, когда пьяна. Она умеет хранить секреты, если только не решит, что больше не хочет держать язык за зубами.

– Похоже, Лора приняла решение.

– Она не успела бы выложить тебе свои секреты. Ты ничегошеньки не знаешь.

– Я знаю, что вы причастны к смерти Мишель…

– Понятия не имею, о чем ты, – отмахивается шеф полиции. – И вообще, я был уверен, что Мишель жива, до сих пор скитается по окрестным лесам и заманивает в чащу маленьких детей. – Он разражается омерзительным хохотом. – Теперь понимаешь, как глупо звучат твои байки? И ты еще удивлялась, почему в Службе безопасности не восприняли тебя всерьез. Кто в здравом уме станет слушать этот бред?

Я с досадой сжимаю кулаки.

– Стефани, сейчас я объясню тебе, что будет дальше. Поверь, у меня нет ни малейшего желания прибегать к насилию. Я отвезу тебя в гостиницу – они, кстати, снова работают, открылись сегодня утром, и постояльцы им точно не помешают. Ты снимешь милую уютную комнату и останешься там. А я тем временем разберусь с Лорой. Надеюсь, ее удастся урезонить. Но если твоя мама вздумает сопротивляться офицеру полиции…

– Я никуда не поеду.

– Боюсь, это не тебе решать.

А что там заткнуто за пояс джинсов Фрэнка? У него пистолет. Ну конечно, шеф полиции всегда при оружии.

– Все увидят, как вы уводите меня под дулом пистолета.

– Нет. Никто ничего не увидит. Дом справа пустует. Уже год стоит заброшенный. А соседи слева прекрасно знают, что лучше держать рот на замке, потому что за систематическое вождение в нетрезвом виде можно и в тюрьму угодить.

Похоже, мистер Бергман неплохо подготовился. Также становится понятным странное отсутствие проблем с законом у Лоры, которой частенько случалось садиться за руль после рюмки-другой.

– Так что, Стефани, рекомендую тебе надеть куртку и двигаться к выходу, потому что нам пора ехать.

– Я никуда не поеду, – упрямо повторяю я, стараясь сдержать дрожь в голосе. – Не будете же вы, в самом деле, стрелять в меня. Иначе весь ваш план насмарку.

Фрэнк вскидывает брови.

– Да неужели?

– Я имею в виду, вам трудно будет объяснить случившееся. Тем более многие в городе знают, какое расследование я веду…

Он закатывает глаза. Улыбка, похожая на волчий оскал, возвращается.

– Да, а также многие знают, что ты чокнутая городская девица, которая плетет вздорные байки об одичавших детях и о сатанистах, которые приносят в жертву домашних животных. Если ты не в курсе, Стефани, никто здесь не воспринимает тебя всерьез – тебя и твой идиотский подкаст. Я же, с другой стороны, пользуюсь доверием и уважением жителей Марли. И знаешь почему? Потому что я заслужил и то, и другое. Да, мне было бы гораздо проще свалить в столицу, но я не сделал этого. Я остался и служил родному городу верой и правдой…

– Ой, умоляю, – фыркаю я, чувствуя, как от напряжения по спине ползут струйки пота. Нужно заставить его говорить: пусть болтает себе, пока я соображаю, что делать дальше. – Вы остались только потому, что предпочли наслаждаться своим положением здесь, в Марли, чем быть никем там, где фамилия Бергман ничего не значит. Еще бы, ведь так приятно ощущать себя важной шишкой, видя, как люди целуют землю, по которой ты ступаешь. Да и уважают вас вовсе не за ваши заслуги, а за то, кем некогда был ваш отец. Фрэнк, да вы просто живое воплощение поговорки «молодец среди овец».

Он бьет меня. Я успеваю заметить, как его кулак летит мне в лицо, но, когда удар достигает цели, понимаю, что Фрэнк ударил меня рукояткой пистолета.

Боль застает врасплох. Мир переворачивается, когда я падаю со стула на пол. От удара перехватывает дыхание. Перед глазами плывут радужные пятна, в ушах звенит.

– Получи, помойное отродье! – слышу я злобное шипение. – Давно пора задать тебе хорошую трепку. Может, это научит тебя манерам! Ты права, Стефани, у меня нет ни малейшего желания убивать тебя, но, клянусь, я сделаю это, если придется. Если ты не оставишь мне выбора.

– Где моя мама? – сиплю я, хватая воздух разинутым ртом и глядя сквозь красноватый туман на возвышающегося надо мной Фрэнка.

Тот пропускает вопрос мимо ушей и рявкает:

– Поднимайся!

– Нет, пока не скажете, где…

– Вставай. И выходи на улицу. Поверь, не стоит усложнять и без того непростую ситуацию.

– Если убьете меня, – хватаюсь я за последний аргумент, без которого надеялась обойтись, – если убьете меня, то, невзирая на любые оправдания, даже если весь город поверит вам, еще остается ваш сын. Никогда в жизни Люк больше не посмотрит в вашу сторону.

При упоминании сына Фрэнк оглушительно хохочет – слишком беззаботно и слишком громко.

– Мы с Люком решили, что снова будем вместе, – видя его реакцию, блефую я. – Да, он намерен развестись с Кэт. Конечно, вы можете скормить людям любую ложь, но что вы скажете Люку?

– Чушь собачья, – бросает он. – У вас с Люком никогда не было будущего и уж точно не будет. Бергманы не связываются с отбросами вроде тебя. Можешь спросить у Лоры, она подтвердит.

Что, черт подери, он хочет этим сказать? Скула, которой я ударилась об пол, пульсирует от боли, мне трудно сосредоточиться.

– Думаю, не вам решать, кого выберет Люк, – парирую я.

– Да ты хоть понимаешь, соплячка, что сейчас даешь мне лишний повод пристрелить тебя? – Он склоняется надо мной чуть ниже. – Ага, вижу, начинает доходить. А теперь, будь добра, вставай.

Фрэнк протягивает левую руку – в правой у него зажат пистолет.

– Я не смогу так подняться. Дайте мне костыль.

– Нет.

Кажется, я слышу какой-то шум. Он доносится снаружи или в доме кто-то есть? Взгляд мечется по сторонам, пока я пытаюсь понять, откуда идет звук, но Фрэнк и глазом не моргнул. Может, мне померещилось? Да, вполне вероятно.

Выбирать не приходится. Я цепляюсь за запястье Фрэнка и позволяю ему поднять меня. Держа больную ногу на весу, шатко балансирую на здоровой. Можно притвориться, что я потеряла равновесие, падая, навалиться на него всем телом и постараться опрокинуть на пол. Но действовать надо наверняка. У меня будет всего одна попытка. Нельзя облажаться.

– Ну же, идем, – командует Фрэнк. – Проще простого: разворачиваешься и шагаешь к выходу.

Продолжая опираться на руку моего мучителя, я подпрыгиваю на одной ноге и делаю крошечный шажок к двери. Пистолет направлен мне в бок. Я еще раз подпрыгиваю.

– Поживее, – рычит над ухом шеф полиции. Я чувствую его влажное дыхание у себя на мочке. – У нас не так много времени.

– Что вы собираетесь сделать с моей мамой? – снова бормочу я. Веки жжет от подступивших слез, зрение затуманивается.

– Собираюсь убедить ее не распространять вздорные слухи, – усмехается Фрэнк. – Надеюсь, Лора будет сговорчивой и такой же благоразумной, какой была до сих пор, все эти годы. За исключением одного раза незадолго до твоего отъезда из Марли. Однажды мне пришлось доставить ее домой: в тот вечер твоя мама немного перебрала в баре, у нее развязался язык, и Лора слишком много возомнила о себе. Начала говорить вещи, которые могли бы навредить… решительно всем.

Я помню: тот мужчина, с которым она вернулась домой в ночь перед моим выпускным и который дал ей пощечину.

Так это был Фрэнк?

А я столько лет не понимала…

Господи, какая же я идиотка!

– Тогда я привел ее в чувство, сумею образумить и теперь. Она практичная женщина, наша Лора. Много раз за эти годы могла бы попытаться свалить отсюда, но осталась. Сидела на месте, как послушная девочка. Заметь, если бы твоя мать сбежала, вам обеим не поздоровилось бы.

– Фрэнк, ты просто подонок, – говорю я тихо и твердо.

– Давай пошевеливайся, – он слегка подталкивает меня, – хватит болтать.

Я балансирую на одной ноге, притворяясь более неустойчивой, чем на самом деле.

И тут мы оба отчетливо слышим шум в задней части дома: что-то тяжелое опрокидывается на пол. Фрэнк хмурится и резко оборачивается, направив пистолет на дверь спальни.

Я не теряю времени даром. Какой там у меня был основной девиз с тех пор, как я вернулась в родной город? Не думай слишком долго. Вот и теперь не имеет смысла начинать думать. Черт бы подрал вывихнутую лодыжку: я с трудом дотягиваюсь до костыля, прислоненного к кухонной стойке. В моем распоряжении доля секунды, если не меньше. Схватив наконец костыль, я прицеливаюсь и со всей силы бью Фрэнка по затылку.

Но, похоже, доли секунды не хватило: Фрэнк уже начал разворачиваться в мою сторону, в результате вместо затылка я попадаю ему рукояткой костыля прямо в лицо. Удар не вырубает его, как я надеялась, однако сбивает с ног. Приплясывая на одной ноге, я снова замахиваюсь, но теряю равновесие и тоже начинаю падать. В последний момент я успеваю ухватиться свободной рукой за край стола, но костыль свистит мимо цели. Одновременно с этим стол опрокидывается, а стоявшая на нем посуда с грохотом разлетается по кухне.

Фрэнк хватается за пистолет. Я вижу, как он направляет оружие на меня, но не успеваю ничего сделать.

Дверь спальни с грохотом распахивается, и на пороге появляется Лора. Нос у нее разбит, на лбу тоже размазана кровь.

Фрэнк оборачивается и разражается проклятиями. А затем – не знаю как и где, потому что со своего места толком ничего не вижу, – гремит выстрел.

Я успеваю зажмуриться. И хотя ничего не вижу, но отчетливо слышу тяжелый стук падающего тела.

Я кричу, закрыв лицо ладонями, уверенная, что случилось непоправимое. Он выстрелил в маму, она мертва. Лоры больше нет. И ее история, которую она так никому и не рассказала, ушла вместе с ней навсегда – та правда, которую я так долго и тщетно искала и которая все это время была у меня перед носом.

Если бы только у меня хватило ума понять! Если бы я оказалась достаточно наблюдательной, если бы проявила внимание и толику сочувствия, чтобы разглядеть улики, если бы сумела сложить их воедино – трагедии удалось бы избежать. И Фрэнк не застрелил бы прямо у меня на глазах мою маму, единственного близкого человека, который остался у меня на свете.

Но поскольку я не обладала ни одним из нужных качеств, а была высокомерной, предвзятой и абсолютно слепой, теперь всему конец. Мишель никогда не будет отомщена, как и Лора.

Все зависело только от меня, но я упустила свой шанс.

А затем слышится звук бьющегося стекла. Он настолько внезапный и громкий, что на миг оглушает меня. Я вздрагиваю и открываю глаза. И не смею поверить тому, что вижу: Лора возится на четвереньках у входа на кухню и неловко пытается подняться на ноги. Дыхание с хрипом вырывается у нее из груди, в руке у мамы зажат матерчатый абажур – все, что осталось от настольной лампы, которая почему-то валялась на полу, когда я вернулась домой.

Фрэнк лежит без сознания посреди кухни, вокруг разбросаны осколки от керамического корпуса лампы, из раны на голове у шефа полиции сочится кровь.

Не теряя времени, я быстро подползаю к нему и тянусь к пистолету.

– Нет, – осипшим голосом выдыхает Лора, – не трогай. Лучше я.

Я повинуюсь. Она вынимает пистолет из ослабевших пальцев Фрэнка.

– Думаю, нам нужно позвать на помощь, – говорю я.

– Да, – соглашается Лора. Голос у нее дрожит, как и руки, в которых она сжимает оружие. – Мы определенно должны позвать кого-нибудь. Настала пора рассказать правду.