– Мам, – резко говорю я.
Лора не отрывается от тарелки. Похоже, она увлечена смакованием каждого кусочка и не обращает на меня ни малейшего внимания.
– Из-за тебя я пропустила звонок, – кипячусь я.
Лора раздраженно пожимает плечами.
– Если это так важно, перезвонят.
– Тебе-то откуда знать, перезвонят или нет!
Лора окидывает меня критическим взглядом.
– Знаешь, что я думаю? – начинает она. – По-моему, хватит уже ворошить эту историю с Мишель Фортье. Ничего путного из твоей затеи не выйдет, только полезет разная чушь изо всех щелей. Люди обожают трепаться. В лепешку расшибутся, лишь бы привлечь к себе внимание, особенно если их россказни появятся в интернете.
– Да ты понятия не имеешь, чем я занимаюсь! – взрываюсь я.
– Очень даже имею. Думаешь, если я всю жизнь провела в Марли, мозги у меня соображают хуже твоих? – На губах матери играет кривая ухмылка. Я догадываюсь, что, несмотря на вопросительную интонацию, это не вопрос. – У тебя могут быть предрассудки на мой счет, Стефани, но поверь, я не на другой планете живу. И мне прекрасно известно, что такое твой подкаст: ты эксплуатируешь истории о чужих мертвецах ради своего звездного часа. Нет, даже не часа! По нынешним временам, если удастся урвать пять минут внимания – считай, повезло. Потому что достаточно твоему слушателю щелкнуть кнопкой мыши, и перед ним уже другая история, пострашнее и поинтереснее.
«Ненавижу, ненавижу, ненавижу», – клокочет у меня в душе, но, как ни крути, приходится признать: замечание матери не лишено своего рода проницательности. И разве я не убедилась в этом на собственном горьком опыте, когда два года назад собирала материалы для подкаста? Собственно, причина, почему проект провалился, именно в том и заключается: я не сумела наговорить достаточно драматичной чуши, чтобы заинтересовать слушателей.
– Расследованием занимается полиция, – продолжает Лора. – Вот пусть они и делают свою работу.
– Да неужели? Полиция? – с едким смешком выплевываю я. Сегодня на меня что-то нашло, хочется противоречить всем и каждому. – И как думаешь, там сумеют разобраться?
Лора в очередной раз пожимает плечами.
– После стольких лет? Какое теперь это имеет значение. Да и главный подозреваемый уже давным-давно лежит в могиле.
– Ну, не так уж и много лет прошло, всего сорок, – напоминаю я.
Но снова не могу избавиться от ощущения, что мать права. Преступник, кем бы он ни был, успел прожить целую жизнь. В его распоряжении оказалось предостаточно времени, чтобы мирно состариться в кругу любящей семьи, а возможно, и отойти в мир иной. И все это время тело Мишель истлевало, замурованное в стене подвала, и некому было ни найти ее, ни похоронить. Не говоря уже о том, чтобы восстановить справедливость и воздать должное убийце девочки.
– В любом случае, – ворчу я, – ты хоть представляешь, кто это звонил? Голос не узнала?
– Откуда, черт подери, я могу знать, кто тебе звонил? – Лора продолжает с аппетитом уплетать завтрак, отправляя в рот очередной кусок яичницы.
– Может, стоит прослушать еще разок? – Я склоняюсь над доисторическим автоответчиком. Проклятье, как эта штука работает? Наконец вижу большую клавишу с облупившейся надписью «повтор» и нажимаю на нее.
Внезапно Лора вскакивает со стула и в два прыжка оказывается рядом со мной.
– Не трогай! – предупреждает она.
Но воспроизведение уже началось. Из динамика доносится какой-то шум, помехи, а затем включается запись. К моему разочарованию, это совсем не то, что я ожидала услышать. Резкий женский голос с неприятными интонациями произносит: «Здравствуйте. Сообщение для Лоры О’Мэлли». Женщина говорит с сильным французским акцентом либо намеренно коверкает английское произношение фамилии: «О’Маллэ».
– Ну все, хватит! – командует мать и жмет на кнопку «стоп». Запись прерывается с громким щелчком.
– Эй! – возмущаюсь я.
– Сколько ни слушай, толку мало, если нет номера, по которому с ней можно связаться, – говорит Лора. – Подожди, она сама перезвонит.
Я сердито ворчу и возвращаюсь на свое место. Кофе успел остыть.
– А знаешь, у меня ведь были свои версии насчет исчезновения Мишель, – говорю я.
Лора следует за мной и, усевшись на стул, откидывается на спинку.
– Да-да, помню: якобы это сделали ее родители. Но так ты не привлечешь аудиторию. Примитивная версия. К тому же, скорее всего, ошибочная.
– Мы не можем знать наверняка, – возражаю я. Что касается первой части замечания Лоры, она права. Однако по поводу самой версии – если следовать принципу бритвы Оккама, мое предположение выглядит не таким уж абсурдным. – Они считались богатыми и влиятельными людьми. Им было что терять. Думаю, они убили девочку случайно, а после решили скрыть. По крайней мере, я так считала.
Лора ухмыляется.
– И какова же рабочая версия на сегодняшний день?
– У меня ее нет. Я имею в виду, совершенно непонятно, каким образом тело Мишель оказалась замурованным в подвале у владельца автомастерской.
Лора весело хихикает. Она с наслаждением потягивает кофе, хотя он давно остыл, как и мой.
– Да, действительно, хороший вопрос: как?
– Хочешь сказать, он схватил девочку на улице? Конечно, звучит правдоподобно. Но тогда почему родители не искали ее?
– Кто сказал, что не искали?
– Да ладно, мам. А то я не знаю, как в нашем городе относятся к богатым и уважаемым людям. Если бы пропал, ну, к примеру, ребенок Люка, копы всех поставили бы на уши, прочесали бы каждый дюйм, каждую травинку в полях, весь лес обшарили.
Лора закатывает глаза.
– Тонкий ход, – говорит она и снова усмехается. – У Люка и Кэт нет детей. Пожалуйста, можешь не благодарить за информацию. С какой стати тебе вообще пришел в голову такой пример? Разрабатываешь план атаки?
– Просто предположила, – злюсь я. – Потому что семья Бергманов занимает в городе примерно такое же положение, как когда-то занимали Фортье.
– Ах, ну да, конечно.
– Я серьезно, мам. Мне все равно. Я устала от Люка.
Лора бросает на меня многозначительный взгляд, делает еще один глоток кофе и жмурится от удовольствия.
Ужасное подозрение мгновенно закрадывается мне в душу.
– Мама, – говорю я. – Лора!
– Что? – Она невинно хлопает ресницами.
– Дай-ка сюда твою чашку.
Она пытается увернуться, но я выхватываю посудину из рук матери и делаю глоток. На глаза наворачиваются слезы: жидкость, которой до половины наполнена чашка, – дешевый бренди.
– О боже, Лора!
– Не поминай имя Господа Бога всуе, – как ни в чем не бывало заявляет она.
– И когда ты успела? – восклицаю я раздраженно, понимая в то же время, что вопрос не имеет смысла. Я могла бы следить за ней, как ястреб, не сводя глаз, и все равно Лора улучила бы момент, чтобы плеснуть спиртное в кофе. – Еще и двенадцати нет.
– Доживешь до моих лет – поймешь, – отвечает Лора. – А разве тебе не пора заняться делами? Например, поискать работу.
– Я не собираюсь искать работу! – огрызаюсь я. – И не намерена задерживаться здесь ни одной лишней секунды.
Мама фыркает. Приветливая Лора, с которой мы полчаса назад сели завтракать, исчезла без следа. Передо мной вновь появляется хорошо знакомая женщина с переменчивым нравом и разрушительными замашками, полный негодования комок обиды, вечно кипящий злобой и ненавистью, – мать, рядом с которой я провела первые семнадцать лет жизни.
– Отлично! В таком случае, когда будешь выходить, смотри, чтобы дверь случайно не шлепнула тебя по заднице.
Я уже не ребенок, напоминаю я себе, и все же, покидая дом, довольно сильно хлопаю входной дверью.
«Доживешь до моих лет – поймешь», – звучит в ушах фраза матери. Да пошла ты! Когда доживу до твоих лет, ноги моей здесь не будет. Постараюсь держаться от Марли как можно дальше.
Я сажусь в машину и отправляюсь в центр города, сама пока не зная, чем займусь сегодня. В голове полный бардак. Я пытаюсь побороть душащий меня гнев или хотя бы осмыслить его.
Почему Лора никогда не пыталась покинуть Марли? Ведь, похоже, основная причина ее озлобления связана именно с этим. И та сцена с письмом из колледжа, которую она устроила, не имела отношения к ее болезни. Рак был лишь предлогом: Лору взбесил сам факт моего побега.
Однако я росла в тех же условиях, что и она, с теми же возможностями или, точнее, отсутствием каких-либо возможностей. Но я брала студенческие кредиты в банке, работала в забегаловках, обслуживала столики в кафе и наливала коктейли за стойкой бара. Я делала все это, а она даже не пыталась. В детстве я считала, что моя мать – такая же трусливая и ограниченная, как многие в нашем захолустье. Но позже поняла: если ее и можно обвинить в нерешительности, то ограниченность – нет, это точно не про Лору О’Мэлли.
Тогда почему же она осталась в Марли?
На главной магистрали города царит необычайное оживление: дорога забита фургонами клининговых компаний и строительных подрядчиков. Похоже, работа по ликвидации последствий наводнения идет полным ходом. Я сворачиваю с шумной улицы и оставляю машину на стоянке возле парка. Когда-то парк был излюбленным местом досуга городских пьянчужек. Как выясняется, они и по сей день собираются на его аллеях.
Тот человек, которого я ищу, тоже здесь.
Сколько себя помню, мы, дети, знали: от Тони Бергмана следует держаться подальше. Никто и никогда не предостерегал нас специально, и тем не менее всем об этом было хорошо известно.
Увидев Тони Бергмана – а мы частенько видели его слоняющимся возле магазина или вдрызг пьяного, шатающегося среди деревьев парка, – вы ни за что не поверили бы, что этот человек неопределенного возраста с наружностью опустившегося наркомана, круглый год одетый в одну и ту же засаленную куртку-ветровку и грубые истоптанные башмаки, связан узами родства с самыми уважаемыми людьми города и носит ту же фамилию, что и Пьер Бергман, разъезжающий по городу в дорогих старинных авто, или отец Люка, или сам Люк. Тони не раз замечали возле стадиона позади школы, особенно когда на переменах туда высыпали младшие школьники или во время уроков физкультуры бегали старшеклассники. Иногда его видели под трибунами, откуда он, словно притаившийся под корягой лесной тролль, с вожделением глазел на девушек. Иногда можно было наблюдать, как Тони, усевшись на ступнях церкви, завывает жутким голосом и швыряет непотребные ругательства в серые каменные стены, равнодушные и холодные.
По городу ходило множество самых разнообразных слухов по поводу Тони. Что было довольно странно, если учесть, что речь идет о Марли, где секретов нет. Но, полагаю, столь влиятельные персоны, какими были и до сих пор остаются Бергманы, знали, каким образом скрыть от общественности нежелательную для них информацию. Поэтому сплетникам оставалось довольствоваться домыслами: якобы семья несколько раз отправляла Тони на лечение в реабилитационный центр, или, возможно, это была психиатрическая клиника. Наверняка никто ничего не мог сказать, кроме одного: все оказалось напрасно, усилия не дали результатов.
Вероятно, речь шла о наркотической зависимости – самое простое и наиболее вероятное объяснение. Но некоторые утверждали, что еще в подростковом возрасте у Тони развилась шизофрения. Другие отмечали жутковатый вертикальный шрам, который был заметен даже под козырьком его вечно засаленной бейсболки: он пересекал лоб, разреза́л правую бровь и оттягивал кверху правое веко, придавая Тони еще более безумный вид. Полагали, что в какой-то момент Тони Бергман получил травму головы, отчего пострадали и его умственные способности.
Кроме того, ходили совсем уж фантастические слухи о неудачной операции на мозге и об одержимости дьяволом (обе версии подтверждались шрамом на лбу и дикими криками на ступеньках церкви). Но, думаю, большинство из нас, детей, понимали, что все это чушь. В любом случае, каковы бы ни были причины странного поведения Тони, мы знали, что лучше к нему не приближаться. Он мог с одинаковым успехом облапать тебя грязными ручищами либо запустить в голову пивной бутылкой. При этом власти не предпринимали попыток тем или иным образом ограничить присутствие Тони на улицах Марли. Он оставался своего рода неотъемлемой частью городской жизни, неприятным напоминанием о том, какие тайны скрываются под ее поверхностью.
Естественно, Тони Бергман попал в поле моего зрения два года назад, когда я занималась расследованием дела Мишель. Хотя указывать пальцем на городского сумасшедшего было бы слишком просто, все же не следовало полностью сбрасывать со счетов возможную причастность Тони к исчезновению девочки. В то время ему едва исполнилось пятнадцать и проблемы с психикой были еще не столь очевидны, хотя уже тогда Тони считался закоренелым смутьяном. Я нашла упоминание в местной газете о том, как парень вломился в дом к пожилой женщине с намерением ограбить старушку, – единственное официальное свидетельство о правонарушении, совершенном Тони. Но нетрудно представить, сколько других инцидентов было замято благодаря влиянию отца, пока тот не смирился с тем, что не может исправить сына, и не перестал покрывать его.
Два года назад я тоже хотела поговорить с Тони, но не смогла отыскать его. Он и раньше исчезал из города на неделю-другую, а затем появлялся вновь. Может, отправлялся в соседние городки – попрошайничать и пугать местных жителей. А может, Бергманы до сих пор не отказались от надежды справиться с отпрыском и время от времени отправляют его в реабилитационный центр, как знать. Однако сегодня мне везет: я почти сразу замечаю Тони на дорожке парка.
И хотя я заранее знала, с чем придется столкнуться, зрелище производит удручающее впечатление. Тони по-прежнему одет в засаленную куртку-ветровку; воротник из искусственного меха облысел и приобрел такой причудливый оттенок, что изначальный цвет невозможно определить. Подойдя ближе, я поражаюсь, насколько мало Тони изменился за минувшие десять лет. Он, как и прежде, выглядит человеком без возраста и одновременно глубоким стариком. Бергман сидит на асфальте, привалившись спиной к ограде парка. Рядом стоит початая банка пива, но он, похоже, не замечает ее. Глаза бродяги устремлены на меня, и при моем приближении губы Тони растягиваются в гримасе, напоминающей улыбку.
– Привет, Тони, – осторожно произношу я, стараясь сохранять нейтральный тон.
Оскал становится шире.
– Лора, – тянет он.
Черт. Уже второй человек за последние сутки принимает меня за Лору. Я начинаю опасаться, что обо мне это говорит не меньше, чем о самих безумцах.
– Я не Лора, – поправляю я. – Меня зовут Стефани.
– Ты можешь изменить имя, – пожимает плечами Тони, – но не в силах изменить свою сущность. В конце концов, имя ничего не значит.
– Я дочь Лоры.
Он усмехается.
– Ну да, конечно. Понятия не имею, кто ты такая, но, черт меня дери, ты точно слишком старая, чтобы быть дочерью Лоры.
Теперь к моей тревоге примешивается легкое возбуждение: я понимаю, что для Тони Бергмана воспоминания о последних тридцати годах или около того подернуты туманной дымкой. В лучшем случае его чувство времени довольно расплывчато. Не исключено, что в глубине души он до сих пор считает себя подростком-хулиганом.
Данное обстоятельство может сыграть мне на руку, однако не следует торопить события, иначе я рискую упустить шанс. Лучше начать издалека.
– Выглядит скверно, – я киваю на шрам, который, как обычно, выползает из-под козырька бейсболки Тони. – Что случилось?
– Как будто ты не знаешь, что случилось, – бормочет Тони. Он морщится, вскидывает руку (я вижу заскорузлую кожу с глубоко въевшийся грязью и черные полоски под неровно обкусанными ногтями) и трет шрам над бровью, словно рана совсем свежая и все еще причиняет ему беспокойство. Кажется, с годами отметина на обветренном лбу Тони стала еще глубже.
Я жду продолжения, но он молчит.
– Тони, у меня есть сигареты, – пробую я другой ход. – Хочешь, могу угостить?
– Не нужны мне твои дурацкие сигареты, – рычит бродяга, но выражение его лица говорит об обратном: он смотрит на меня жадным взглядом. Я даю ему сигарету, которую стащила из пачки матери перед уходом. Тони выуживает пластиковую зажигалку из нагрудного кармана ветровки. – Проклятье, это нечестно, – бормочет он, прикуривая. – Да, чертовски несправедливо.
– Что несправедливо?
– Я не злой парень, – резко произносит Тони, повышая голос и заставляя меня вздрогнуть. – Я не плохой парень. Все считают меня плохим, но это несправедливо! Я ничего не делал. Я не трогал животных. А все думают, будто это сделал я.
Какие животные? О чем он толкует?
– А ведь это проделки вашей малышки Мишель, – сипит Тони. От его слов сердце у меня в груди подпрыгивает и застревает где-то в районе горла. – Она вовсе не такой ангел, как все считают.
– Тони, что с Мишель? Где она сейчас?
Тони скалится и вдруг вскакивает. Я не успеваю отпрянуть, и в следующий миг его руки сжимают лацканы моей куртки. Исходящее от него зловоние трудно описать. Я вдруг осознаю, насколько этот человек выше меня ростом и насколько он силен, несмотря на обманчиво хрупкий вид.
– Мишель в стене подвала, – нараспев тянет Тони. – В стене, в стене, в стене…
Потом он отпускает меня. Сердце громыхает кузнечным молотом. Я пытаюсь собраться с духом, но это не так-то просто.
– Откуда ты знаешь?
Тони хохочет.
– Люди считают меня дурачком. Пришла река и затопила город, а когда вода отступила, Мишель вылезла из стены подвала. Ее выпустила ты. Это всем известно.
Я делаю шаг назад. Возможно, я все же ошибалась на его счет и Тони не так уж плохо ориентируется во времени.
– Ты выпустила ее! – кричит он мне в спину, когда я поворачиваюсь, собираясь уходить. – И вот она здесь! Вернулась, чтобы закончить начатое. На этот раз она доберется до всех нас!
Голос Тони звучит у меня в ушах до самой машины. Я забираюсь внутрь, захлопываю дверцу, запираю на замок и только после этого чувствую себя более-менее в безопасности. Завожу двигатель и вылетаю с парковки настолько быстро, насколько позволяют законы физики.
За то время, пока меня не было дома, Лора успела успокоиться. Она сидит на диване, смотрит новости телевизору и небрежно курит. Запах сигаретного дыма напоминает о Тони, и по спине пробегает крупная дрожь.
– Гляди-ка, кто вернулся, – ухмыляется мать, не отводя глаз от экрана. – Как успехи в расследовании?
Я ничего не могу с собой поделать и срываюсь на колкость:
– Значит, тебя волнует мое расследование?
– Ну, поскольку ни полиция, ни Служба безопасности не продвинулись ни на шаг, пора Стефани приниматься за дело. Как знать, вдруг тебя ждет беспрецедентный успех.
Сознание цепляется за слово «беспрецедентный». Я мысленно отмахиваюсь от него.
– Повтори, что ты сейчас сказала.
Глаза у матери округляются, на лице появляется выражение ликующего восторга, как у человека, наблюдающего за напряженным развитием сюжета какого-нибудь реалити-шоу.
– А, так ты не в курсе?
– Не в курсе чего? – Я начинаю по-настоящему заводиться.
О, этот знакомый блеск в глазах: видимо, начав за завтраком, она так и продолжала весь день прикладываться к спиртному. Ну конечно, вон початая бутылка бренди стоит рядом на импровизированном столике из вороха старых газет.
– Если не веришь матери на слово, глянь сама. – Теперь становится очевидным, что язык у Лоры заплетается. – Сюжет снова гоняют в новостях.
Лора тянется к телевизионному пульту и прибавляет громкость. Я смотрю на экран: там появляется фотография Мишель – та самая выцветшая сепия, которую я когда-то отыскала в архиве и намеревалась использовать в заставке подкаста.
«Новые подробности по делу о трупе, найденном после наводнения в Марли, округ Бос, – звучит за кадром ровный голос диктора. – Напомним, тело ребенка было обнаружено в доме, разрушенном паводковыми водами, когда на прошлой неделе река Шодьер вышла из берегов и затопила центральную часть города. По предварительным данным, тело пролежало замурованным в стене подвала несколько десятилетий. Ранее считалось, что оно принадлежит Мишель Фортье, девятилетней дочери одного из жителей Марли, которая бесследно исчезла в семьдесят девятом году».
Во рту у меня пересыхает: «ранее считалось…» – что они хотят сказать?
«Однако ведущая расследование Служба безопасности только что опубликовала заявление, в котором говорится, что после тщательного анализа имеющихся данных ДНК эксперты установили, что обнаруженное тело не принадлежит Мишель Фортье».