– Просто с ума сойти! – восклицает официантка, наполняя мою чашку из запотевшего стеклянного кофейника.
Я рассеянно киваю. Закусочная забита до отказа. Телевизор над стойкой настроен на новостной канал, где снова и снова крутят один и тот же сюжет. Как меня сюда занесло, я и сама толком не помню: просто выскочила из дома, села за руль и поехала на автопилоте куда глаза глядят. К моему величайшему удивлению, знакомая закусочная оказалась на месте. В те дни, когда Марли был и моим родным городом, мы, подростки, обходили это место стороной, считая, что здесь собирается одно старичье. Кроме того, владелец закусочной хоть и имел лицензию на продажу пива, но с рвением религиозного фанатика следил за тем, чтобы ни одна банка не попала в руки несовершеннолетним.
В настоящий момент я не отказалась бы от банки пива, но благоразумно решаю ограничиться смолянисто-черным кофе. Похоже, внимание посетителей по-прежнему приковано к новостям. Но, подозреваю, любые возможные новости они уже слышали. Во всяком случае, из числа тех, которые в принципе можно узнать из репортажа, более чем скупого на подробности: «Найденное тело идентифицировано как не принадлежащее Мишель Фортье» – и все, ничего конкретного, и делайте с этой информацией что хотите.
– Стефани, ты решила, что закажешь? – ласковым голосом спрашивает официантка. Я слегка ошарашена такой фамильярностью. А ведь я не называла ей своего имени. Значит, женщина помнит меня со школьных лет. Либо кто-то из посетителей или сотрудников кафе успел просветить ее?
– А? Что?
– Ладно, дам тебе еще пару минут.
– Да нет, я… сэндвич с курицей, хорошо?
– Конечно! – Официантка бросает на меня странно-многозначительный взгляд. Или у меня просто разыгралось воображение?
– Вы помните, как пропала Мишель, – я украдкой кошусь на бирку с именем, приколотую к лямке ее форменного передника (откуда, черт подери, она знает, как меня зовут, притом что я понятия не имею, с кем говорю), – Женевьева?
Женевьева пожимает плечами, но я вижу расплывающуюся у нее на лице гримасу удовольствия: ее звездный час настал – долгожданный момент, который она долго будет смаковать впоследствии.
– О, в то время я была еще слишком мала. Не уверена даже, какие из воспоминаний мои, а что я услышала позже от старших. Ведь историю о пропавшей девочке обсуждали у нас годами.
«Однако немногие из горожан вызвались помочь с поисками пропавшего ребенка», – думаю я. Мысль возвращает меня к словам Тони. Скорее всего, это просто болтовня парня, у которого не все дома. И все же сказанное бродягой запало мне в душу.
– Сегодня я разговаривала с Тони Бергманом, – как бы между прочим сообщаю я.
Брови Женевьевы ползут вверх. Я с опозданием понимаю, что с моей стороны это было опрометчивое замечание: до конца дня официантка растрезвонит о моем свидании с Тони всем, кто только согласится выслушать ее трескотню.
– Ах вот как? Оставьте беднягу в покое. Он и так достаточно натерпелся.
– Совершенно верно, – искренне соглашаюсь я. – Но это для моего подкаста.
– Для подкаста, да-да, конечно, – Женевьева энергично кивает. – Но что касается Тони, тут я сомневаюсь. Вряд ли он имеет отношение к этому делу… ну, к исчезновению Мишель. – Трагическая гримаса на лице официантки плохо скрывает ее явную радость от возможности окунуться в пучину сплетен.
– Серьезно?
Она качает головой.
– Многие так думали, в смысле думали на Тони. Парень действительно доставлял немало хлопот уже в то время. Но это не мог быть он.
– Вы говорите так уверенно. По крайней мере, для человека, который был слишком мал в то время, чтобы помнить детали происшествия.
– О, я уверена, потому что говорю со слов моей матери. Она работала медсестрой в областном госпитале. Когда все это случилось, Тони лежал у них в больнице, на отделении интенсивной терапии.
Я с трудом скрываю удивление.
– Вот как? Что он там делал?
– Как это что делал? Лежал с травмой головы. Вот у него и того… – Женевьева крутит указательным пальцем у виска.
– Травма головы? А что произошло?
– Этого я сказать не могу. Даже моя мама не знала. Вообще никто не знает, что случилось. Кто-то нашел его с проломленным черепом, вызвал скорую, она отвезла парня в больницу. Несколько дней Тони пролежал в коме, а когда очнулся, был не в себе. Что именно стряслось – неизвестно, но уж точно ничего хорошего. Целую неделю Тони провел в госпитале, поэтому полиция даже не допрашивала его.
Вот это действительно новость! Я была уверена, что Тони Бергмана не тронули благодаря отцу, Пьеру Бергману. Но теперь, думая об этом, прихожу к выводу, что даже для чинуш нашего славного городка такое укрывательство было бы уже перебором.
– И что теперь? – возглашает Женевьева громким голосом. – Они заявляют, будто бы это не Мишель: мол, тело принадлежит кому-то другому! А кому же еще, скажите на милость?
– Полагаю, эксперты знают, что говорят, – делаю я робкую попытку возразить, хотя, признаться, понятия не имею, как ответить на возмущенный вопрос официантки.
– Полнейшая чушь! – рубит она. – Это именно Мишель! Больше некому.
– Кажется, вам хочется, чтобы это была именно она, – говорю я.
– Ну, по крайней мере, это внесло бы некоторую ясность и успокоило всех, – ворчит Женевьева. – Разве я не права?
– Права! – встревает мужчина средних лет, сидящий за соседним столиком. – А они там вообще ни черта не соображают. Эксперты! Да им напортачить – раз плюнуть.
– Они пользуются современными технологиями, – делаю я еще одну попытку, сама не понимая, с чего вдруг взялась исполнять роль адвоката дьявола, выгораживая Службу безопасности. – Анализ ДНК и прочие разные штуки.
– Напыщенные всезнайки, – заявляет мужчина. – Технологии у них уж слишком заумные. Как по мне, вся эта тарабарщина только туману напускает, в то время как очевидные факты лежат перед носом.
– Просто невероятно, – вступает в разговор его спутница, женщина примерно одних с ним лет, чьи обесцвеченные перекисью волосы похожи на мочалку для мытья посуды, – даже если это не Мишель…
– Это Мишель, – авторитетным тоном заявляет мужчина.
– …Даже если это не Мишель, – продолжает дама, – тело в любом случае принадлежит ребенку. Ребенку, понимаете?! И никто не знает, кто эта девочка и откуда взялась в нашем городе. Пропавший ребенок, которого никто не ищет: мыслимое ли дело? Мы же не в стране третьего мира живем, у нас цивилизованное государство!
– Еще кофе? – вежливо интересуется Женевьева. Официантка явно ищет повод подольше задержаться в нашем углу и послушать разговор.
– Куда катится мир! – Блондинка пропускает вопрос Женевьевы мимо ушей, хотя ее спутник жестом показывает, что желает еще кофе.
И правда, мыслимое ли дело? Этот вопрос должен был первым прийти мне в голову. Почти сорок лет назад пропал ребенок, и никто не объявил розыск. Вдобавок выясняется, что примерно в то же время мальчика-подростка доставили в больницу с проломленным черепом. Но, похоже, и этот факт особенно не взволновал местные власти: никаких расследований тогда предпринято не было. Причем пострадал младший сын Бергманов, чей отец – далеко не последний человек в городе.
Погрузившись в раздумья, я не слышу, как звякает колокольчик над дверью. Женевьева оборачивается, чтобы поприветствовать нового гостя.
– Добро пожаловать. Давненько не виделись. Вам как обычно?
– Да, – отвечает до боли знакомый голос. Я вздрагиваю. – И «Хайнекен», если есть.
Я вскидываю голову и упираюсь взглядом в стоящего на пороге Люка, который, надо отдать ему должное, не отводит глаз.
– Стефани! – Он расплывается в лучезарной улыбке. – Вот так встреча, не ожидал увидеть тебя здесь. Можно присоединиться к тебе?
– Конечно, – машинально отвечаю я.
Он тут же подходит к моему столику и проскальзывает на диванчик напротив. Похоже, Люку невдомек, насколько опрометчив его поступок: настоящий подарок городским сплетникам. Но затем я понимаю, что это, пожалуй, самый логичный выход из ситуации: если бы Люк начал хитрить и увиливать – такое поведение, напротив, выглядело бы гораздо более подозрительным. А так он просто пьет пиво с давнишней приятельницей, ничего особенного. Женевьева, одарив Люка нежным взглядом, приносит ему бутылку «Хайнекена».
– Ты по-прежнему не пьешь? – Взгляд Люка останавливается на чашке кофе, которую я сжимаю ладонями.
– Не пью.
Я не собираюсь рассказывать Люку о том периоде, когда сделала перерыв в трезвом образе жизни. Перерыв, который длился два года, пока я работала в ресторане, а затем в баре, и который стал причиной того, что я больше никогда не вернусь за барную стойку или к работе официантки. В старших классах школы я тоже не пила. Для кого-то это стало бы формой социального самоубийства, но только не в моем случае. В то время за мной уже прочно закрепилась репутация горячей штучки, да к тому же я была лучшей подругой Кэт и девушкой Люка Бергмана, так что вполне могла позволить себе отказаться на вечеринке от пластикового стаканчика с вином. И причина отказа заключалась вовсе не в том, что меня волновал вопрос о причинении вреда здоровью или опасения, что моим мозговым клеткам будет нанесен непоправимый урон, а меня застукают как несовершеннолетнюю за употреблением спиртных напитков. Единственной причиной моего личного сухого закона было нежелание превращаться в Лору. Когда же, учась в университете и подрабатывая вечерами в ресторане, я впервые приложилась к бутылке, вкус спиртного понравился мне сразу, с первого глотка. Тревожный сигнал, который должен был напугать меня, но, увы, не напугал. И дело не в том, что таким образом я пыталась «убежать от суровой действительности», или какие там стандартные объяснения выдумывают люди на собраниях анонимных алкоголиков. Нет, но я обнаружила, что выпивка прекрасно помогает скоротать время. Являясь на работу после целого дня занятий с гудящей от напряжения головой, я вынуждена была следующие семь часов бегать от стола к столу на неудобных каблуках в слишком тесной обтягивающей юбке и принимать заказы, ласково щебеча и улыбаясь клиентам. Но если пропустить рюмку-другую с барменом позади стойки или с кем-нибудь из персонала, то томительные часы, казалось, пролетали быстрее, а накатывающее затем состояние легкой эйфории, когда мир выглядит слегка размытым, давало силы вновь окунуться в эту круговерть. И так снова и снова, изо дня в день.
Уволившись наконец из бара, я не раз задавалась вопросом: не было ли причиной пьянства Лоры похожее желание скоротать время? Но я просто пыталась справиться с работой, которую ненавидела все душой. Я жила будущим, тем моментом, когда смогу оставить позади эту часть жизни. Так что же Лора так отчаянно хотела оставить позади? В любом случае вот где она в результате оказалась: проведя в нескончаемой пьянке первую половину жизни, она торчит все в том же опостылевшем месте, не имея впереди ничего, к чему стоило бы стремиться.
Итак, в старшей школе я сопротивлялась давлению сверстников, которое обрушивалось на меня со всех сторон. И при этом никто не желал присоединиться к моей трезвости. Люк и Кэт оба хлестали пиво как воду. Так поступали и прочие мои товарищи. На вечеринках мне приходилось держаться особняком, просиживая долгие часы где-нибудь в темном уголке, пока одноклассники слонялись по комнатам, спотыкались, болтали всякую чушь заплетающимся языком, иногда блевали в кустах на заднем дворе и вообще вели себя как полные идиоты. А на следующий день ни один из них не мог толком вспомнить, что вытворял накануне.
В тот вечер – вечер выпускного бала – именно так все и происходило. Во всяком случае, оправдание Люка звучало именно так. «Прости, я был настолько пьян, что ничего не соображал», – лепетал он, когда я налетела на него, требуя объяснений.
Конечно, на школьном балу выпускников не угощали алкогольными напитками. Но, как обычно, это никого не останавливало. Народ приносил выпивку во фляжках, искусно запрятанных в карманы нарядных костюмов и платьев, и добавлял ее в невинную газировку и фруктовый пунш. Не скажу, что вчерашним старшеклассникам удавалось обхитрить взрослых. Скорее это был своего рода секрет Полишинеля: просто присматривающие за нами учителя не вмешивались в происходящее, если мы вели себя более-менее цивилизованно. В конце концов, мы были выпускниками, некоторым уже даже исполнилось по восемнадцать – законный возраст для употребления спиртного. И большинство не собиралось учиться дальше в колледжах или университетах. Для молодых людей это была последняя остановка перед тем, как им придется по-настоящему впрячься в работу на семейных фермах и в лавках. Так зачем же поднимать шум и портить веселье из-за нескольких безобидных коктейлей?
В тот вечер Кэт принесла небольшую бутылочку «Джека Дэниелса», которая как раз поместилась на дне ее изящной сумочки с блестками. Зато приятель Люка ухитрился притащить литровую бутылку дешевой водки. И хотя взрослые не мешали выпускникам развлекаться так, как им хотелось, это не означало, что можно расправляться с алкогольными припасами на глазах учителей: таков был негласный договор и принципы взаимного уважения. Поэтому девушки и юноши периодически отлучались из зала – кто в туалет, кто на школьный двор, – чтобы плеснуть себе порцию горячительного.
Я думала, что с этой целью Люк и выскользнул наружу, бросив мне через плечо, что скоро вернется. Но прошло пять минут, затем десять. Я ведь уже упоминала, как мучительно тянется время, когда ты одиноко стоишь в углу, абсолютно трезвый, глядя на танцующие парочки? Итак, прождав почти полчаса, я отправилась на поиски возлюбленного.
Я застала их в туалете. Люк надежно запустил обе руки под подол Кэт, под ее вызывающе открытое платье с глубоким декольте. Я, конечно, пришла в бешенство. А Люк… Люк вздрогнул, словно очнулся от гипнотического транса. Он был пьян вдрызг. Я понятия не имела, сколько он выпил, и все же мне казалось немного странным, чтобы здоровый крепкий парень мог настолько быстро окосеть. Люк начал было извиняться, бормоча что-то невнятное, но окончательно добила меня реакция Кэт. Она рассмеялась. Хохотала, как гиена, стоя возле заляпанной кафельной стены с задранной до пояса юбкой.
Я была раздавлена – понимаю, звучит довольно жалко, но ничего не поделаешь. На протяжении многих лет я наблюдала, как Кэт вытворяет отвратительные, граничащие с садизмом вещи, которых ожидаешь разве что от больного психопата. Правда, мне ее выходки казались смешными, пока я не предполагала, что однажды сама сделаюсь мишенью для ее шуток. Лучшую из них Кэт приберегла напоследок, для нашего последнего дня в школе и одного из последних дней нашего общего пребывания в Марли. Я смотрела на нее, постепенно осознавая случившееся. Осознание надвигалось на меня, словно скоростной поезд, который в итоге меня и раздавил. Интересно, давно ли Кэт лелеяла мечту об этом миге своего несомненного триумфа?
– Нет, ты только посмотри на себя, – выдавила она между приступами истерического хохота. – Видела бы ты свою физиономию!
И тут до меня дошла еще одна вещь, и она по неведомой причине оказалась даже хуже того откровенного предательства, которое в данный момент совершалось у меня на глазах.
– Так это твоих рук дело, – медленно произнесла я. Все вдруг стало настолько очевидным, что я поразилась, почему не догадалась раньше. – Ты отдала Лоре приглашение, которое мне прислали из колледжа!
Только Кэт знала, что я храню письмо в школьном шкафчике. И ей одной была известна комбинация цифр кодового замка. Никто, кроме Кэт, не мог добраться до письма. Моя лучшая подруга согнулась пополам от хохота.
– Ах ты сука. – Слова вырвались сами собой. Позже я жалела, что не выкрикнула их во все горло, тогда они звучали бы более угрожающе. А так фраза вышла какой-то дряблой. Кэт никак не отреагировала. Мои проклятия не могли тронуть ее совесть, а мой гнев – задеть чувства. Кэт была не из тех людей, кого заботят последствия их поступков.
Сейчас она у меня получит! Мой взгляд заметался по туалету: пристыженный Люк, хохочущая Кэт, кабинки, пол, раковина.
Раковина! На краю лежала сумочка Кэт, сверкая блестками. Нарядная безделушка, маленькая и безобидная. Я схватила ее не потому, что действовала осознанно или у меня имелся четкий план, а лишь потому, что это был единственный предмет, находившийся в пределах досягаемости. Позже я говорила себе, что совершенно забыла о лежащей внутри бутылке «Джека Дэниелса». Может, и забыла. Не скажу наверняка, что в тот момент отдавала отчет в своих действиях, однако не стану утверждать и обратное. Я просто схватила сумочку и запустила ею в Кэт.
Вещица угодила ей в лицо, удар пришелся по скуле. Раздавшийся хруст был тошнотворным и громким. А затем началась безумная круговерть.
Помню завывания Кэт, шелест бегущей из крана холодной воды и Люка, который неловко прыгал вокруг нас, бормоча что-то неразборчивое.
Кэт больше не смеялась. Она визжала и сыпала угрозами: «Ты поплатишься за это, тупая шлюха! Мой отец упрячет тебя в тюрьму до конца дней!» Я развернулась и вышла из туалета. Толпа, сбежавшаяся на разъяренные девичьи крики, замерла. Казалось, взгляды всех собравшихся были устремлены на меня. Я прошла мимо них, затем пересекла огромный спортивный зал, где на стене все еще красовалось имя бывшего спонсора школы, Гаэтана Фортье, открыла входную дверь и ступила в темноту футбольного поля, раскинувшегося за порогом зала.
А еще мгновение спустя меня нагнал Люк. При свете луны лицо его выглядело бледным, как у мертвеца, а лоб был усеян капельками пота.
– Она права, – сказал Люк, – ее отец упечет тебя за решетку.
– Сомневаюсь, – ответила я.
Я отправилась прямиком домой. Выволокла из шкафа дорожную сумку и покидала туда самое необходимое: зубную щетку, чистые носки, нижнее белье. И конечно, прихватила деньги на автобусный билет до Монреаля. Лора храпела у себя в комнате. Она так и не проснулась, пока я собирала вещи, что было, вероятно, только к лучшему.
Я выскользнула из дома и зашагала к автобусу. Вскоре пришлось остановиться и скинуть туфли на высоком каблуке, потому что ноги у меня подламывались. Оставшуюся часть пути я проделала босиком. К тому моменту, когда я добралась до автовокзала, небо на востоке начало светлеть.
А час спустя первый утренний автобус уже увозил меня прочь. Я все еще была в лиловом атласном платье, в котором собиралась танцевать на выпускном балу.
И вот теперь я смотрю на Люка, который, сидя за столиком напротив меня, с беззаботным видом прихлебывает пиво.
– По-прежнему не пью, – уточняю я.
Мы едим и пьем каждый свое, в соответствии с выбором и вкусом, находясь в странном состоянии неопределенности. Мы осознаем взаимное присутствие, но понимаем, что со стороны за нами тоже наблюдают.
– Сегодня утром я ходила повидаться с Тони. Нашла его в парке, – говорю я, когда попытки поддержать ничего не значащую светскую болтовню исчерпывают себя.
Люк перестает жевать и замирает с набитым ртом. Его заказ под маркой «как обычно» представляет собой фирменное блюдо, традиционное для провинциальной закусочной: мешанины из рубленой куриной грудки, плавающей в лужице белой подливы и присыпанной сверху консервированным зеленым горошком, а также пары хорошо прожаренных ломтиков хлеба. Не припомню, чтобы в прошлом Люку нравилась такая еда. Не помню даже, чтобы он вообще заказывал такие вещи. О, суровое напоминание о днях давно минувших! Кажется, что прошло всего ничего и сама я почти не изменилась, а то и вовсе не изменилась, но вот он, Люк, сидит передо мной, демонстрируя неожиданное пристрастие к куриному шницелю.
– Тони? – переспрашивает он. На секунду на лице у него появляется рассеянное выражение, словно Люк действительно не понимает, что речь идет о его родном дяде. – А, Тони! Зачем ты с ним говорила?
– Он нес какую-то несуразицу, – пропуская вопрос мимо ушей, продолжаю я.
– Что именно?
– Насчет Мишель. – Я инстинктивно понижаю голос: не стоит возбуждать излишнего интереса посетителей, которые пялятся на нас со всех сторон. – Болтал всякие странные вещи.
– Ну, Тони в своем репертуаре. – Люк словно бы отмахивается от моих слов. Его можно понять: родственная связь с Тони Бергманом – не та тема, на которой захочется заострять внимание. Но я невольно гадаю, приходило ли самому Люку в голову, что в его генах тоже может таиться склонность к безумию.
– Знаешь, что с ним случилось? – спрашиваю я.
– В смысле? – Люк на самом деле выглядит сбитым с толку.
– Травма головы.
– Боже, Стеф. Это произошло давным-давно.
По словам официантки, если быть точным, тридцать восемь лет назад.
– Понятия не имею. Слышал, была какая-то драка. В то время Тони постоянно затевал склоки, и часто не с теми людьми.
– Пока один из «не тех» людей не вышиб ему мозги?
Люк досадливо морщится.
– Если тебе угодно так выразиться, то да. Знаешь, у нас в семье не особенно любят говорить об этом, как и о Тони в принципе. Мы стараемся обходить вопрос стороной.
– Понимаю: такое пятно на столь славной фамилии!
– Тебе непременно нужно съязвить по поводу моей семьи?
Я улавливаю исходящую от Люка волну враждебности и понимаю, что пора сменить тему. Но о чем еще мы можем поговорить – о Кэт? о перспективах на урожай сои?
К тому же история с Тони – далеко не первое и не единственное пятно на репутации Бергманов. Помнится, была еще история о жене, бросившей двоих детей и сбежавшей от мужа с каким-то парнем. В провинциальном Квебеке в шестидесятых годах прошлого века такие происшествия считались большим событием.
Люк, должно быть, уловил ход моей мысли, потому что вдруг нахохлился и втянул голову в плечи.
– Послушай, Тони стал таким не из-за того, что моя бабушка ушла из семьи. Он всегда был немного не в себе. Если спросить Пьера, дед подтвердит. Все началось задолго до ухода бабушки. Вероятно, от нее Тони и унаследовал безумие. Ну, по крайней мере, остальных Бергманов оно, кажется, обошло стороной.
– Наверняка.
– Полагаю, теперь ты можешь немного расслабиться?
– Люк, мне плевать, что там стряслось с Тони. Я только хочу выяснить, нет ли здесь связи с исчезновением Мишель.
– А, понял. Так ты здесь в качестве диванного детектива?
– Эй, вообще-то ты сам подошел к моему столику и уселся на диван напротив! – Я стараюсь говорить шутливым тоном, но охватившая Люка настороженность не проходит.
– А как тебе последние новости? – спрашивает он. – Думаешь, в том доме действительно была не Мишель? И если так, чье это тело?
«И где Мишель», – мысленно добавляю я.
– К сожалению, в данный момент мы не можем сказать ничего определенного. – Я пародирую сотрудника Службы безопасности, выступавшего в новостях с официальным заявлением. К моему облегчению, висящее в воздухе напряжение рассеивается.
Люк усмехается.
– Знаешь, что я думаю? – Он выглядит расслабленным, опрокидывая в рот остатки пива. – Думаю, ответ на эту загадку прост. И лежит у нас под самым носом, только мы пока не заметили. Так ведь всегда бывает, верно?
– Похоже, остальные жители Марли с тобой не согласны. – Я обвожу взглядом переполненную закусочную.
– Да брось, Стеф. Неужели ты действительно считаешь, что в этих безумных слухах есть хотя бы крупица правды?
– А? – выпрямляюсь я. – Каких слухах?
К счастью, прежде, чем я успеваю все испортить, набросившись на него с вопросами, Люк поясняет:
– Происки дьявола. Ритуальное жертвоприношение. И прочие теории заговора. Полный же бред, согласись?
– Ну да, – запинаясь, бормочу я.
– Я имею в виду, если хотя бы часть из этого была правдой, она давно выплыла бы наружу. Кто-нибудь наверняка проболтался бы за столько-то лет.