После череды безликих и несуразно дорогих квартир, которые за годы жизни в городе я называла домом, вряд ли мне следовало с таким пренебрежением относиться щитовому домику Лоры, считая его смехотворно маленьким и тесным. И тем не менее именно таким он виделся мне. Я полагала, будто давно смирилась с тем, что у меня никогда не будет достаточно просторной ванны, где можно нормально помыться, однако, стоя в узкой душевой кабинке Лоры, невозможно отделаться от ощущения, что ты оказался в гробу, пластиковые стенки которого испещрены известковым налетом. Моя комната похожа на шкаф, к тому же шкаф с отвратительной звукоизоляцией. Я долго не могу уснуть, прислушиваясь к случайным звукам: они должны ощущаться как знакомые домашние шорохи, но, напротив, кажутся чужими и как никогда враждебными. Мне больше не суждено считать дребезжание виниловых панелей, которыми снаружи обшит дом, уютным фоновым шумом, навевающим приятную дрему. Футон неудобный и жесткий, я никак не могу устроиться на нем, а когда все же начинаю проваливаться в сон, то и дело вздрагиваю и просыпаюсь.
Я забыла, что снаружи возле окна находится уличный фонарь, который горит всю ночь. Жалюзи не могут полностью защитить от света, поэтому я лежу в полутьме, различая очертания предметов вокруг: мой старый письменный стол, стул с накинутой на спинку одеждой, приоткрытая дверца шкафа, обшарпанный комод. Моя вселенная снова сжалась до размеров спальни. Что отнюдь не вселяет надежд на будущее.
Утром я резко просыпаюсь, словно от толчка. Вероятно, я все же задремала, но слишком поздно, почти на рассвете, и сон был недолгим. Я чувствую себя разбитой и вялой, конечности налиты свинцовой тяжестью. Это может быть как усталость, так и страх перед наступающим днем.
Как бы то ни было, я решаю выбраться из постели и встретить реальность лицом к лицу.
При ярком солнечном свете дом выглядит как пьяница, страдающий от похмелья. Я вновь поражаюсь огромному количеству пыли и царящему повсюду грустному запустению. Холодильник пуст. Я начинаю шарить по кухонным шкафам и с облегчением обнаруживаю на одной из полок коробку с овсяными хлопьями. Она почти полная, но при ближайшем рассмотрении выясняется, что срок годности истек в 2016 году. Я приоткрываю упаковку и принюхиваюсь: в нос ударяет прогорклый запах опилок. В поисках кофе я натыкаюсь на банку растворимого с несколькими слипшимися гранулами, которые одиноко перекатываются на дне.
Не хочется выходить из дома без завтрака или, по крайней мере, без чашки горячего кофе, но, похоже, выбора нет. Я сажусь за руль Лориной «хонды» в надежде, что пригоршни холодной воды, которой я плеснула в лицо, окажется достаточно, чтобы не уснуть за рулем, пока я доеду до ближайшей забегаловки, где смогу получить комплексный завтрак, обильный и питательный, которого так жажду.
Но затем, пораскинув мозгами, меняю планы. Конечно, затея обойдется намного дороже, зато я смогу продержаться гораздо дольше с моим жалким бюджетом. Итак, решено: я просто забью холодильник Лоры продуктами. Бросаю взгляд на свое отражение в зеркале заднего вида: всклокоченные волосы, темные круги под набрякшими веками и покрасневшие белки глаз. А вот и поворот к супермаркету.
Парковка перед магазином размером с летное поле. Ничего общего со столичными площадками, где каждый фут на счету. К тому же тут абсолютно свободно, и это в одиннадцать утра! В самом супермаркете тоже ни души. Длинные проходы между стеллажами теряются в бесконечности. Прохладный воздух, наполненный тихим гудением кондиционеров, оказывает благотворное действие – отеки у меня под глазами разглаживаются, отчего настроение заметно улучшается. Я беру пачку кофе, хлеб, упаковку яиц и немного бекона. Неторопливо двигаясь вдоль прилавка в овощном отделе – от одного вида сочной зелени на душе становится спокойнее, – я замечаю еще одну покупательницу в конце прохода. Женщина стоит спиной ко мне над своей доверху забитой тележкой. Я украдкой сканирую содержимое ее тележки: ассортимент так себе, продукты отнюдь не дешевые, но к разряду полезных их не отнесешь: замороженные куриные крылышки, бургеры, упаковки с дорогими мясными нарезками, чипсы популярных торговых марок. По всей видимости, у женщины приличный бюджет, но готовить она не любит. Фигура покупательницы, как и наполненная фирменным товаром тележка, только на первый взгляд кажется безупречной: несмотря на худобу, она выглядит не столько стройной, сколько нездорово комковатой, как человек, который постоянно борется с избыточным весом, то теряя лишние фунты, то набирая вновь.
Женщина притормозила возле лотка с помидорами и рассматривает их с таким вниманием, словно выбирает бриллианты в ювелирном салоне. Она стоит и стоит над ними, а я топчусь в нескольких футах позади, дожидаясь, пока придирчивая покупательница освободит место. Время идет, я начинаю терять терпение и слегка постукиваю по полу носком ботинка. Женщина сердито срывается с места и уезжает, колеса тележки издают пронзительный скрежет. Вместо того чтобы направиться прямиком к лотку, я провожаю покупательницу взглядом: ее светлые волосы собраны на затылке в высокий хвост, который подпрыгивает при каждом шаге и метет плечи женщины, обтянутые модной курткой «Лулулемон». Покупательница делает резкий поворот в конце прохода. Теперь мне виден ее профиль, и узнавание происходит мгновенно. Я застываю, не зная, как поступить дальше. К тому моменту, когда мне удается взять себя в руки, Кэт уже испарилась.
Я не глядя бросаю несколько помидоров в корзинку и покидаю отдел. Сердце готово выскочить из груди. В арктическом холоде супермаркета мне вдруг становится жарко, футболка взмокла от пота. Я поворачиваю в тот проход, куда укатила Кэт. Но и тут ее не видно. Можно, конечно, броситься за ней в погоню, но это будет выглядеть подозрительно, да и сама я чувствовала бы себя преследовательницей. Либо можно сохранить чувство собственного достоинства и спокойно отправиться на кассу.
Естественно, я выбираю первый вариант. Каждый мой шаг грохочет, словно отдаленный раскат грома, пока я мчусь вдоль стеллажей туда, где, по моим расчетам, должна находиться Кэт. Я настигаю ее в дальнем конце магазина в отделе моющих средств.
Она должна чувствовать себя загнанной в угол, в прямом и переносном смысле. Теперь Кэт не удастся так просто улизнуть, сделав вид, что не заметила меня, иначе ее бегство будет равносильно признанию, что из нас двоих именно она проигравшая сторона. Я приближаюсь, мысленно перебирая возможные варианты вступления: «Эй, привет! Помнишь, пятнадцать лет назад ты увела у меня парня прямо на выпускном вечере? Рада снова повидаться».
Однако Кэт избавляет меня от неловких фраз и заговаривает первой:
– Стефани, ты преследуешь меня?
– И тебе привет, Кэтрин. Могла бы поздороваться, а не прикидываться, что не замечаешь меня.
– А ты могла бы понять намек и последовать моему примеру. Но хорошие манеры, как известно, никогда не были твоей сильной стороной.
– Зато ты из тех, кто знает толк в манерах, – усмехаюсь я.
Она пропускает колкость мимо ушей и ухмыляется в ответ:
– Похоже, в большом городе что-то пошло не так, верно? Судя по тому, что ты вернулась после стольких лет и вдобавок до сих пор бесишься, что твой бывший парень выбрал другую.
– Ну что тут сказать? Лучше быть бывшей подружкой бывшего парня, чем стать той, у кого никогда не было парня. Как в этом году с кукурузой, хороший урожай? Или вы перешли на сою? Люк упоминал сою.
Очевидно, что именно последняя часть тирады достигает цели. Маска фальшивой любезности сползает с физиономии Кэт.
– Держись подальше от Люка. Этот поезд ушел, Стефани. Давным-давно.
– Но Люк сам предложил подвезти меня с автовокзала. Не моя вина, что твой муж не особенно торопится домой.
– Мой муж сам рассказал о встрече с тобой, когда вернулся домой, – парирует Кэт.
На этот раз удар достается мне: я выбита из колеи. Люк рассказал ей о нашей встрече? Представляю, как он подруливает к дому, паркует свой здоровенный внедорожник перед здоровенным особняком тестя – провинциальные богатеи обожают такие постройки, – неторопливо поднимается по широким каменным ступеням, заходит в просторный холл, целует Кэт в губы и говорит: «Привет, дорогая. Угадай, кого я сегодня встретил? Она, должно быть, совсем на мели, если путешествует автостопом…»
– Да, я понимала, что рано или поздно придется столкнуться с тобой. И мне прекрасно известно, что два года назад ты тоже была здесь: приехала, чтобы раскопать грязные сплетни по поводу Мишель Фортье. Тогда в городе только об этом и болтали. А еще знаю, что в тот раз никто не захотел разговаривать с тобой. Какой же жалкой ты выглядела!
Я открываю рот, но Кэт не дает мне ответить, что только к лучшему, ведь впоследствии я наверняка пожалела бы о сказанном, какие бы слова ни слетели сейчас у меня с языка.
– Даже не начинай. И так было понятно, зачем ты прикатила сюда два года назад, и ясно, почему явилась сейчас: подбиваешь клинья к Люку. А все твои якобы расследования – сплошная отговорка. Поверь, люди видят тебя насквозь.
– Боже мой, Кэт, теперь понятно, почему ты никогда не выезжала за пределы Марли! Ты всегда была ограниченной, такой и осталась. Я здесь, чтобы добиться справедливости для погибшей девятилетней девочки. Ты вообще в состоянии понять подобные вещи своими куриными мозгами?
Наша идиотская ссора набирает обороты, и в глубине души я прекрасно понимаю, что мы ведем себя как две глупые школьницы.
Глаза Кэт превращаются в узкие злобные щелочки.
– Почему бы тебе просто не собрать шмотки и не убраться восвояси? – рубит она. – Неужели сама не видишь, никто не хочет общаться с тобой. Никто! – Голос Кэт срывается на визг. Работник супермаркета заглядывает в наш проход посмотреть, что за шум. – Все просто жалеют тебя. Городское отребье! Такая же, как твоя мать!
Уголком глаза я замечаю, что за нашей склокой наблюдает уже не один, а трое продавцов.
– Можешь говорить что хочешь о Лоре, – замечаю я, – твое право, но она никогда не гонялась за чужими парнями. Никогда! Хорошего дня, Кэт. Рада была повидаться. И передавай привет Люку.
Признаюсь, я чувствую некоторое беспокойство, поворачиваясь к ней спиной. В школе Кэт принадлежала к той категории девиц, которым самая безумная выходка сходит с рук. В отличие от меня. Хотя среди парней я пользовалась большей популярностью, у Кэт были богатые родители, обладающие влиянием в городе. Я таким похвастаться не могла, и потому приходилось соблюдать границы дозволенного. Что касается Кэт, она вытворяла все что заблагорассудится. Однажды на уроке физкультуры пробралась в душевую и подложила в шампунь однокласснице крем для депиляции, поскольку ей показалось, что та кокетничает с парнем из старшего класса, на которого Кэт сама положила глаз. В другой раз в приступе ярости швырнула термосом в другую соперницу и выбила бедняжке зуб. И оба раза дело спустили на тормозах.
Может быть, именно потому, что беззаконие слишком долго сходило ей с рук, Кэт в конце концов и решилась запустить руки в штаны моему парню прямо на выпускном вечере. Может быть, Кэт слишком долго позволяла себе слишком многое. Ей было невыносимо оставаться на вторых ролях. Особенно если первую скрипку играла я.
Я отправляюсь к кассе. К счастью, оплата проходит гладко: не хватало еще пережить дополнительное унижение из-за проблем с кредиткой. Кассирша откровенно разглядывает меня. Представляю, какие слухи поползут по городу; уже к обеду народ начнет чесать языками.
Я возвращаюсь домой. Лора все еще не выходила из спальни, оттуда доносится оглушительный храп, но, судя по регулярным перебоям, мать скоро очнется. Неожиданно я ловлю себя на странном чувстве по отношению к ней – нечто похожее на нежность, – которое застает меня врасплох. Возможно, это просто стокгольмский синдром, но Лоре никогда не нравилась Кэт. Она ненавидела ее почти с той же силой, как Люка. И, как показали дальнейшие события, оказалась права.
Пытаясь отвлечься от неприятных воспоминаний, я достаю сковородку из ящика буфета и начинаю готовить завтрак. Выясняется, что у Лоры все же имеется старая как мир кофеварка, причем в рабочем состоянии. Вскоре пленительный аромат кофе и запах жареного бекона заполняют кухню, просачиваются в щель под рассохшейся дверью Лориной спальни и будят мать. Кутаясь в халат, она лениво выползает в гостиную, щурится на солнце и почти сразу тянется за сигаретой. Запах табака смешивается с запахом еды.
– Мама! – взрываюсь я.
– Что? Теперь-то что мне терять?
Любой другой, кому посчастливилось не умереть от рака кишечника, счел бы свое возвращение к жизни вторым шансом более достойно провести отпущенное время или, по крайней мере, снова все не испортить. Но Лора принадлежит к тем, кто упорно придерживается принципа «живи одним днем».
Она садится за стол. Я ставлю перед ней чашку свежезаваренного кофе. Лора принимает ее с благодарным кивком.
– Ты настоящая волшебница, домашний эльф, – комментирует мама.
– Ну, если мой завтрак придется тебе не по вкусу, коробка с просроченными овсяными хлопьями всегда в твоем распоряжении, – говорю я.
Она награждает меня улыбкой, больше похожей на кривоватую ухмылку.
– Сегодня видела Кэт в супермаркете, – как бы между прочим сообщаю я.
Лора корчит рожицу.
– Надеюсь, ты не выпускала из виду корзину с продуктами? С таких, как она, станется подсыпать нам крысиного яда в пакет с молоком.
– Да ладно тебе, мам, – отмахиваюсь я.
– Стефани, сколько раз я говорила: держись подальше от таких людей. Единственная причина, по которой им может взбрести в голову завести дружбу с кем-то вроде тебя…
– С кем-то вроде меня? – ядовитым тоном переспрашиваю я. – Что ты имеешь в виду?
Лора тяжко вздыхает, подхватывает свою чашку с кофе и принимается мерить шагами кухню.
– Единственная причина, – повторяет мать, – это подставить тебя в тот момент, когда потребуется спасти собственную задницу. Школьница Кэт учинила очередную пакость? О, пожалуйста, ее набитый до отказа деньгами папаша тут как тут, чтобы спасти дочурку. Просто обвините во всем бедную подругу, у которой нет денег на адвокатов, и дело в шляпе! Это настоящее чудо, что после встречи с Кэт тебе удалось выбраться из магазина без ран и увечий. Она же полоумная стерва!
В памяти неожиданно всплывает эпизод из младшей школы: Кэт оставила недоеденный стаканчик с мороженым на полу в углу класса. Позже, когда учительница обнаружила расплывшуюся по полу липкую жижу, никому и в голову не пришло заподозрить Кэт, образцовую ученицу. Все подумали на меня, хотя доказательств не было.
– Остерегайся ее, – настаивает Лора.
– Все в порядке, мам. Да нас, собственно, и подругами не назовешь.
Мать бросает на меня проницательный взгляд.
– Она ведь замужем за Люком.
А то я не знаю.
– Все будет хорошо, не переживай. – Я плюхаю на одну из тарелок только что поджаренную яичницу.
Лора обходит по периметру пространство, которое является одновременно кухней, столовой и гостиной. У меня было время немного прибрать тут – стереть пыль и помыть посуду, – прежде чем взяться за приготовление завтрака. Мама удивленно присвистывает и одобрительно кивает.
– Ох, Стефани, – тянет она. Я замираю над сковородой, в которой жарю яичницу для себя. Ее тон с оттенком сладкой сентиментальности заставляет напрячься: не припомню, чтобы приходилось слышать подобное от Лоры. Меня охватывает странное предчувствие, будто мать собирается сказать нечто чрезвычайно важное. И в этот момент, словно гром среди ясного неба, раздается телефонный звонок.
В тот же миг легкая улыбка, притаившаяся в уголках рта мамы, испаряется.
– Я отвечу, – говорю я, направляясь к аппарату, стоящему в конце кухонной стойки на стопке старых «Желтых страниц»; потемневшие от времени телефонные справочники лежат там, сколько я себя помню.
Лора небрежно машет рукой.
– Оставь, там автоответчик. Давай уже поедим.
Я пожимаю плечами. Лора усаживается за стол и придвигает к себе тарелку. Телефон продолжает трезвонить. Мать берет вилку и принимается за яичницу с такой жадностью, словно не ела лет десять.
Я подхватываю свою тарелку и в нерешительности направляюсь к столу, кося глазом на разрывающийся телефон.
– Может, там что-то важное.
– Сегодня выходной. Обойдутся.
– А, ну ладно.
Наконец трель смолкает. И как раз в тот момент, когда я с облегчением перевожу дух, включается автоответчик: у Лоры старомодный телефонный аппарат с крошечным магнитофоном внутри, который при записи вещает на всю комнату.
«Привет, – раздается незнакомый женский голос. Кажется, он принадлежит немолодой даме и звучит как-то неуверенно. – Знаю, это номер Лоры О’Мэлли, но я звоню Стефани. Жаннетт сказала, что вы остановились у матери. Я хотела поговорить с вами. Мне нужно сообщить… – Звонящая делает паузу, словно сомневается, стоит ли продолжать, затем набирает воздуху в легкие и произносит гораздо решительнее: – Я хочу кое-что рассказать вам о Мишель Фортье».
Я вскакиваю так поспешно, что роняю стул, и мчусь к телефону. Но когда добегаю до кухонной стойки, раздается решительный щелчок: женщина повесила трубку. Причем забыла назвать свое имя или хотя бы номер, по которому можно перезвонить.