Кидан наблюдала, как спит ее вампир. Густые ресницы касались неподвижного лица. Чистоту шоколадной кожи она могла сравнить лишь с питьевой водой, наливаемой в стакан.

Сузеньос оказался у врат смерти, и она уже представляла свою жизнь без него. Она найдет артефакт, где бы его ни спрятали, и спасет сестру. Кидан нужно было лишь, чтобы он спал, чтобы его сердце колотилось медленнее, отбивая предсмертный ритм.

Тем не менее она сидела на ковре, положив пистолет рядом, и наблюдала, как поднимается и опускается его ослабевшая грудь. Ощущения были не как от «Дамы в синем» или от шарфа Рамин. Те артефакты притягивали ее шоком неожиданной трагедии. А эта сцена смерти была предсказуема, даже предначертана, пожалуй, даже больше, чем ее собственная. И терзала Кидан не меньше.

Это была не любовь. Кидан не рассчитывала полюбить Сузеньоса. Такой любви этому миру не вынести. Зато существовало зерно чего-то иного, искореженная нить, соединяющая их черные сердца, разорвать которую Кидан не удавалось.

Кидан ощупала поцелованное запястье, убедилась, что грудь Сузеньоса поднимается и опускается. Ее взгляд скользнул к стопке бумаг и ручке. Сузеньос обмолвился, что писал ей… письмо. Кидан оцепенело встала, взяла письмо и прочла написанное аккуратным почерком:

Моя дорогая Кидан!

В этом мире много нелепейшего зла. Можешь мне поверить, я сталкивался со всеми его видами. Но страшнейшее из зол живет в разуме. Если невмоготу выносить звук собственного голоса, взгляд собственных глаз, душу в собственном теле, я прошу сделать самое трудное – подождать. Подождать следующего дня, часа, мгновения, а когда они придут, подождать следующих. Накажи время так, как оно наказывало тебя: обещай ему свою жизнь, а в последний момент передумай. В конце концов, почему время должно победить? Заставь его ждать, а пока занимаешься отмщением, перемены произойдут незаметнейшим образом. Ты разберешься в себе, поймешь, что ты достойная, сильно изменившаяся и живая, как никогда.

Навсегда твой,

Сузеньос.

Кидан смотрела на слова – перед глазами плыло, эмоции сплетались в грусть, злобу и чувство вины. Пальцы уже согнули края письма, чтобы порвать его, нарушить ужасающую связь между ними, которую оно укрепляло. Но Кидан мешкала. Она плотно сомкнула губы, веля слезам отступить. Строки дышали нежностью и заботой, и было ли дело в красоте почерка или в чистоте его помыслов, но ничего подобного ей прежде не доводилось видеть. Ей никогда не встречались желающие, чтобы она просто жила. Ненавидя себя, Кидан сложила письмо квадратиком и спряла в задний карман.

В этот самый момент парадная дверь слетела с петель, и Кидан подскочила. Она моргнуть не успела, а Тадж уже схватил ее за шкирку и прижал к стене.

– Пожалуйста, скажи, что Йос не умер. – Светло-карие глаза Таджа горели, в напряженном лице читался истинный страх.

– Нет, еще не умер.

Тадж выдохнул, ослабляя тиски. Инико бросилась к Сузеньосу, запрокинула ему голову и осмотрела пулевую рану. Потом взяла пистолет, вынула пулю, поднесла ее к губам и лизнула. Секунду спустя Инико сплюнула и выругалась.

– В чем дело? – спросил Тадж.

– Рог импалы, – мрачно ответила Инико. – Сожженный дотла.

Тадж захлопал глазами, завороженно глядя на Кидан:

– Откуда ты взяла пепел?

– Сожгла рог.

Тадж резко вдохнул:

– Обожаю женщин из двадцать первого века!

– Она стреляла в Сузеньоса. Его нужно обескровить. Немедленно. – Инико перекинула вялую руку Сузеньоса себе через плечо и с пугающей силой поволокла его к подвалу.

– Жди здесь, – велел Тадж Кидан. – Хочу знать малейшие подробности твоей мини-катастрофы.

– Отпусти меня!

Тадж отпустил, с видом гордого отца поправил ей мятый топ и, подавшись вперед, зашептал:

– Как только разберемся с этим, выберешь меня в компаньоны, если захочешь. Я свободен. Тебе разрешено выбрать двоих.

Кидан предложение проигнорировала.

– Как вы узнали, что нужно сюда прийти?

Тадж поднял серебряный гвоздь, вылетевший у Сузеньоса изо рта. Гвоздь издевательски мерцал.

– Гвоздик мы зовем Софией. Она четвертый член нашей группы.

В нее, Кидан, Сузеньос даже не целился. Он хотел отправить послание.

«Окропленное кровью серебро никогда не промахивается».

Кидан проиграла окровавленному гвоздику. Хотелось рвать и метать.

– Так как насчет компаньонства? – Тадж продолжал лыбиться. – Я буду свободен.

– Ты тоже врал мне. Ты Нефрази.

Улыбка Таджа померкла, лицо как тучами заволокло.

– Я был Нефрази. Тебе нужно отпустить, Кидан. Если твоя сестра у них, тебе ее не вернуть. Только ценой собственной жизни.

Кидан потупилась. Сузеньос говорил то же самое.

Внезапный желудочный спазм заставил ее сложиться пополам. Испуганный Тадж помог ей выпрямиться.

– В чем дело?

– Я… я не знаю, – вытаращив глаза, пролепетала Кидан.

Второй спазм пронзил ей ребра слева, будто их прошило пулей. Тадж усадил ее на диван.

Когда Инико позвала его наверх, он стиснул зубы.

– Отдыхай. Ты наверняка поранилась. Я сейчас вернусь.

Тадж растворился в воздухе. Кидан дышала сквозь перекрученные внутренности. Это дом так ее наказывал? Да, наверняка, потому что спазмы были ненастоящие, боль отступала с каждой секундой. Но дом действовал ей на разум… Может, он и телом ее начал манипулировать?

Кидан вытерла лоб и посмотрела на звонящий мобильный. Она пропустила несколько вызовов и сообщений о Джи Кее. Вот дерьмо! Она совершенно забыла.

Кидан быстро перезвонила Слен.

– Где ты была? – спросила Слен. – Джи Кей признался во всем. Это он рассказал моему брату, что мне известно, кто убил Рамин.

В голосе Слен появились опасные нотки.

Кидан закрыла глаза.

– Я пойду обыщу его комнату. Посмотрю, что еще у него есть на нас. Дайте Джи Кею воды и ждите меня.

Собеседница Кидан долго молчала.

– Слен! – окликнула ее Кидан. – Дайте Джи Кею воды и ждите меня.

– Да, конечно.

Кидан поспешила в мужское общежитие на территории кампуса. Джи Кей делил комнату еще с одним мот зебейя.

– Привет! Джи Кей учебники забыл. Я заберу их, ладно?

Монах впустил ее и удалился в свой угол. Оба парня спали на полу. На стенах не было никаких украшений, на полках – ни одной фотографии в рамке. Кидан нагнулась и схватила первые попавшиеся книги, оглядывая единственный ящик шкафа. Убедившись, что сосед не смотрит, она открыла шкаф, но в глаза ничего не бросилось.

На кровати Джи Кея лежал блокнот, который монах часто носил с собой. На первой странице изображались два меча, разбитая маска и окровавленное кольцо. Кидан с любопытством обвела контур рисунка. Теперь, когда она знала правду, потерянные артефакты Последнего Мудреца виделись ей всюду. Кидан спрятала блокнот под свитер и ушла.

Выбравшись из общежития, Кидан села на скамейку и открыла блокнот. По ноздрям сразу ударил аромат пурпурного цветка. В начале шли тексты молитв, правила и инструкции для мот зебейя. Кидан перелистала назад и увидела датированные записи, почти как в дневнике. Ненавидя себя за вторжение в личную жизнь Джи Кея, она добралась до даты, когда они все встретились.

1 сентября

Они слишком громкие и слишком много ссорятся. В редкие минуты тишины на занятиях они суетятся. Их пальцы танцуют, когда они читают или растягивают свои хрупкие кости, но ни один из них не шумит так, как он. Юсеф называет их тыквенными семечками – отвратительные мелкие миндалевидные семена, которые он часто жует. В перекусах семечками нет никакой дисциплины – для него это не завтрак, не ланч и не ужин. Иначе во время тех приемов пищи я его избегал бы.

Блаженной тишиной я наслаждаюсь лишь на территории монастыря или здесь, в своей комнате. Присоединиться к группе было ошибкой, но длань смерти то и дело нависает над одним из них.

Я чувствую потребность защитить и спасти ее. Цепи с фалангами никогда так остро не реагировали, а сейчас они как отзвук древнего голоса, велящего ее оберегать. Даже ценой собственной жизни. «Кидан Адане должна жить», – говорит тот голос. Да, должна.

От этих заботливых слов сердцу Кидан стало тесно в груди. Чем она заслужила такую доброту?

10 сентября

Сегодня я потерпел поражение. У меня на глазах человека лишили жизни. Я увидел тень убийцы Рамин – темную руку с блестящими металлическими браслетами, душившую бедную девушку. Я до сих пор чувствую ее крики собственным горлом. В монастыре мот зебейя нас учили, что смерть пугает. Она душит и ставит на колени веру, и мы должны этого остерегаться. Если я так тяжело переживаю гибель Рамин, то что сейчас с ее родными? Теперь я понимаю, почему нас растят в уединении. Невыносимо любить живую душу, если она может раз, и погаснуть. Я должен быть верен принципам мот зебейя, молиться и сохранять отрешенность. Монах мот зебейя родной всем и никому конкретно. От потери одного пальца должно быть так же больно, как если бы отрезали всю кисть.

12 сентября

Профессор благонравием не отличается. Ему по вкусу по косточкам разбирать ужаснейшие деяния – во имя науки. Мой рассказ об инциденте он выслушивал неоднократно и без намека на эмоции. Думаю, он ощущает мое чувство вины. Иначе зачем ему давать мне личное задание? Я хочу отказаться, но не могу. Он велит мне разыскать вампира, носящего металлические браслеты, и изучить его передвижения. Профессор считает, что я могу свободно вращаться в кругу дранаиков и в кругу акторов, не вызывая подозрений. Он говорит, истово верующих уважают и подлецы, и праведники.

1 ноября

Я ни на шаг не приблизился к вычислению убийцы Рамин Аджтаф.

Каждую секунду, которую провожу в кампании троицы, я беспокоюсь об их безопасности, но рядом с ними время не ощущается живым. Поток их мыслей нескончаем, в нем легко утонуть, упустить шутку, вызвать хохот простейшим вопросом. Думаю, нечто подобное чувствуешь, изучая иностранный язык. Слушать их радость приятно, может, даже приятнее, чем тишину этой комнаты.

Юсеф появляется ни свет ни заря и ведет меня в самую высокую башню, чтобы нарисовать мой портрет в первых лучах солнца. Это его личный проект. Я сижу перед ним, и утренний воздух теплеет с каждой секундой рассвета. Вскоре Юсеф рвет свою работу у меня на глазах, раздосадованный тем, что его видение не отражает реальность. Ради собственной безопасности я изучил его привычки и к дальнейшим событиям готов. Крайне неудачный для творчества день у Юсефа сменяется всплеском креатива. Тем вечером он приглашает меня в город. Мы берем его машину, но за руль всегда сажусь я, потому что Юсеф слишком красив, чтобы вести.

4 ноября

Я нашел его. Дранаика, убившего Рамин Аджтаф. Перед Днем Коссии дранаики предъявляют все свое серебро. Все их оружие должно быть зарегистрировано в суде мот зебейя. Я опознал его не сразу – сперва зарегистрировал его зазубренные клинки, но потом на стол мне со стуком упали три серебряных браслета. Он постоянно носит тренчкот и до того момента всегда покрывал себе руки.

Тит Левин.

После лекций я устроил за ним слежку. Тит сразу меня засек, и я предложил ему погадать. Тит отказался и велел мне держаться от него подальше. Но разве я мог?! Потом я увидел его с другой девушкой. Те руки в полуперчатках я узнаю везде. Зачем Слен Кварос разговаривать с Титом? К ее Дому он не прикреплен. Испугавшись за ее безопасность, я стал за ней следить.

15 ноября

Слен пришла к зданию факультета искусств и исчезла за дверью сбоку. Минуло почти полчаса, прежде чем она показалась снова. Вышла она, держа кого-то за плечи. Тот человек казался ослабевшим или раненым, я уже собрался броситься на помощь, когда узнал Юсефа. Душа у него в глазах не отражалась. Он был так не похож на знакомого мне парня, что я замер. Что случилось? Его ранил Тит? Нет, это вероятным не казалось. Слен и Юсеф медленно вошли в кабину лифта, и я уже было последовал за ними, когда дверь открылась снова, и появился Тит с холщовой сумкой через плечо. В сумке лежал не портрет. То, что нес Тит в сумке, было большим, бесформенным и не шевелилось.

Что в сумке лежал Руфиал Мэкэри, я понял позднее, когда появились новости о том, что его растерзали звери.

Кидан закрыла глаза, оторвавшись от записей Джи Кея. Он вычислил их в ночь, когда Юсеф убил Руфиала. Как же Кидан не заметила? Была так занята Юсефом и Слен, что проглядела страдания Джи Кея?

Читать то, что Кидан ожидала дальше, не хотелось, но она себя заставила. Она заслужила чувствовать себя ужасно.

29 ноября

Они отменили встречи нашей рабочей группы и втроем засели в доме у Кидан. Спрятались. Я проверил их на наличие признаков стресса, но Кидан и Слен спокойны, как океан. Они врали, и мне претило то, как ловко у них это получалось.

20 декабря

Перед Днем Коссии кампус опустел, многие отправились в город со своими семьями. Я дождался, когда у дранаиков наступят обычные часы кормления, и забрался к Титу в комнату. Нашел металлические браслеты и забрал их. Держать их в руках было приятно, я будто бы немного отомстил за Рамин.

Остальное нашлось случайно. У Тита хранились фотографии Слен, на многих были запечатлены их встречи в городе. Еще улики того, что Слен повесила гибель Рамин на отца. И вакуумный пакет, в котором лежал молоток с запекшейся кровью и отпечатками пальцев. И газетная статья о приемной матери Кидан. Все эти вещи казались бессмысленными. Хорошее отчаянно стараешься не развратить и не испортить, но эти трое были развращенными и испорченными. Я заполучил доказательства.

Я ошибался. Длань смерти не нависла над Кидан. Кидан уже в руках смерти. Мои фаланги предсказывали не ее конец, а уход других.

На глаза Кидан навернулись слезы, но она яростно утерла их, чтобы читать дальше.

22 декабря

Тит погиб. Гибель множества дранаиков в День Коссии – дело обычное, но эта гибель порадовала особо. А гибель радовать не должна. Что со мной происходит? Нужно рассказать профессору о своих находках, но как тут замешаны другие? Как это отразится на их будущем?

1 января

Я пришел сюда, чтобы оберегать от смерти, но самые близкие мне люди – ее вестники. Я пытаюсь открыть им глаза на их безнравственность в надежде, что они покаются. Я поговорил с братом Слен. Я принес портрет кисти Руфиала на выставку Юсефа.

Но я по-прежнему жажду их дружбы. Я по-прежнему желаю спасти Кидан. Это противоречие лишает меня сна. Но с каждым днем молчания и на моих руках все больше крови. Если хочу, чтобы их простили, может, покаяться нужно и мне. Если сгорят они, боюсь, что я сгорю вместе с ними.

Это была последняя запись, сделанная накануне вечером. Кидан обхватила голову руками. Она считала себя виновной во многом, но терзать Джи Кея своей безнравственностью казалось невыносимо. Кидан думала, что он спасен, а Джи Кей утонул вместе со всеми ними. Кидан подняла голову и позвонила Слен. Та ответила после четвертого гудка. На стороне Слен повисла долгая пауза – Кидан даже проверила, не прервался ли вызов, прежде чем снова поднести трубку к уху.

– Алло, Слен?

Гнетущая тишина была ей ответом.

– Слен? – с опаской повторила Кидан. – Что случилось?

– Джи Кей… мертв.

Кампус закружился у Кидан перед глазами; в пальцах, сжимающих телефон, не осталось сил.

– Что… что ты сказала?

На этот раз в голосе Слен дрожи не слышалось.

– Мы его убили.