Труп Руфиала Мэкэри обнаружился за территорией Укслея, руки и ноги были разбросаны по окрестному лесу. В невероятном отчете сообщалось, что его растерзал дикий зверь, лицо юноши было почти неузнаваемым. Дранаик Слен обращался с телами отвратительно.

Дом Мэкэри покрасил свои пины с изображением пера и пергамента в красный и похоронил Руфиала в семейном склепе рядом с его тетей, Хелен Мэкэри.

В кампусе организовали несколько консультаций для студентов, желающих поговорить с психологами. Помимо этого, никакого расследования не проводилось. Кидан поняла, что глубоко скорбели лишь по основным наследникам, вроде Рамин Аджтаф, а Руфиал был из побочной ветви клана, тринадцатым в очереди за наследством.

Юсеф не разговаривал еще три дня. Девушки регулярно сидели с ним, пока Слен не предложила переместить его в свободное помещение большого зала Андромеды. Если никаких мероприятий не проводилось, он частенько пустовал. Слен оставила Юсефу холст с красками и ушла. Кидан задержалась. Юсеф ел и рисовал, не говоря ни слова. Один за другим убегали часы, и Кидан волновалась все сильнее. Она начала привыкать к скрежету рашкуля по холсту и запаху жареных тыквенных семечек, всюду сопровождавших Юсефа.

Юсеф отошел от холста, весь перемазанный серой, белой и темно-синей краской.

– Его больше нет. – Голос был слабый, дрожащий, но принадлежал ему, Юсефу. Юсеф заговорил!

Кидан, сидевшая в неудобной позе, выпрямилась и отложила книгу, которую принесла.

Юсеф нарисовал темнокожую женщину, стоящую на горячих углях. С перекошенным от боли лицом она держала на себе четверых детей. Отчаянно спасаясь от огня, малыши цеплялись ей за одежду, карабкались на спину и шею, впивались в плоть. Кидан завороженно глядела на картину. Юсефу удалось запечатлеть материнскую любовь такой чистоты, что Кидан не могла ни рассматривать картину, ни оторваться от нее. Называлась картина «Четверное чистилище».

– Чего больше нет? – тихо спросила Кидан, приближаясь к картине.

Юсеф захлопал глазами, по щеке у него побежала слеза.

– Не хочу ее уничтожать. Голос, который обычно велит мне сжечь мои картины, его… больше нет.

– Это же хорошо, правда?

– Хорошо. – Голос Юсефа задрожал от боли. – Хорошо ли, что я не испытываю ненависти к себе в тот единственный момент, когда должен?

Кидан потупилась.

– Кидан, я… я человека убил. – Юсеф огляделся по сторонам, словно внезапно это осознав. – Почему меня не арестовывают?

– Мы со Слен об этом позаботились.

Юсеф категорично закачал головой:

– Зачем бы вам это делать? Почему вы вмешались?

– Мы знаем, что ты хороший человек. Мы не позволим, чтобы твоя жизнь пошла прахом из-за несчастного случая.

Юсеф уставился на нее с непониманием:

– Из-за несчастного случая?

Эту истину Кидан повторяла себе последние три дня. Юсеф – хороший парень. Случившееся не должно запятнать его доб-рое имя.

– Из-за несчастного случая, – повторила Кидан и схватила его за плечи. – Если все было как-то по-другому, ты должен нам рассказать.

Юсеф было отшатнулся, но она впилась ему в плечи пальцами.

– Дело сделано, Юсеф. Мы тебе поможем, обещаю.

Кидан не отпускала Юсефа, пока тот ей не поверил и в его потухших глазах не появились проблески света. Она не могла допустить, чтобы с Юсефом получилось так же, как с ней. Насколько иначе сложилась бы ее жизнь, если бы кто-то разыскал ее после убийства Мамы Аноэт? Если бы успокоил и сказал, что все будет хорошо? У Кидан аж спину свело от воспоминаний. «Такое повториться не должно».

У двери появилась Слен, окинула их взглядом.

Кидан позволила Юсефу вернуться к работе и подошла к сокурснице.

– А ты хорошо с ним справляешься, – отметила Слен.

Кидан глянула на нее:

– Ты тоже. Поэтому ты привела его сюда рисовать, да?

Слен не ответила, но Кидан начинала видеть, что творится за ее стальной броней. Не то чтобы Слен не переживала за Юсефа, она просто не хотела это показывать. И вопреки своему бездушному признанию, Слен мучилась чувством вины за смерть Рамин. Однажды на заре, когда еще птицы не пели, Кидан заметила ее у могилы.

Кидан вздохнула:

– Знаю, ты по-прежнему не доверяешь мне, и я сама не уверена, что доверяю тебе, но у меня есть план.

– У нас уже был план. Добиться ареста Сузеньоса. И ты его сорвала. – В голосе Слен послышалось напряжение.

– Знаю, ты, Слен, хочешь обрести свободу. Но не позволяй «Тринадцатым» собой манипулировать.

От этих слов Слен замялась, потом неохотно спросила:

– И в чем состоит твой план?

– Ты скажешь мне, кто убил Рамин, а мы с Сузеньосом устраним всех членов «Тринадцатых».

Черные глаза Слен впились в Кидан, выискивая признаки лжи и вероломства.

– Это самоубийство. В «Тринадцатых» состоит добрая половина Укслея.

– Мне плевать! – с ненавистью воскликнула Кидан. – У них моя сестра.

Слен с опаской на нее взглянула:

– Мой отец не должен выйти на свободу.

– Не должен. Никто не понимает это лучше, чем я. – Кидан сделала вдох. – Ну, кто сбросил Рамин с башни?

Между ними надолго воцарилась тишина.

– Его зовут Тит Левин. Сперва я с ним поговорю. Он встретится с тобой завтра после занятий.

– Спасибо. – Кидан выдохнула.

Слен смотрела, как Юсеф тянется за краской.

– Кстати о завтра. Ты помнишь, что должна сделать, чтобы сдать квадрантизм?

Кидан вздохнула:

– Узнать о самом чудовищном поступке моего вампира. Чудесно.

Кидан ждала подходящего момента, чтобы спросить Сузеньоса о его чистилище, но инцидент с Юсефом заставил ее забыть о задании. С учетом того, как ревностно Сузеньос хранил свои секреты, легким оно оказаться не могло.