Сузеньос сидел у себя в комнате и писал на письме адрес. Кидан прислонилась к дверной раме и смотрела, как в комнату льется солнечный свет. Комната приятно отличалась от мучительницы-обсерватории. Может, именно так он ее обустроил – для покоя и умиротворения.

Не переставая писать, Сузеньос сказал:

– Для Руфиала все готово. Дело времени.

Накануне стараниями Сузеньоса в туалете возле художественной мастерской Руфиала лопнули трубы. Многие раздраженные студенты бросились арендовать библиотечные комнаты перед выставкой, но Руфиалу сообщили о складском помещении, где бывший факультет археологии хранил свои артефакты. Тишина там стояла такая, что можно было услышать шепот древних муз. К концу дня мастерская Руфиала переехала на склад. Там камер не было.

Кидан расслабила плечи. Полной уверенности в их договоренности у девушки не было, но моменты, когда Сузеньос не сомневался в необходимости убийства, заставили ценить этот план.

– Что ты пишешь? – спросила она.

– Подойди и посмотри.

С каждым шагом комната снимала напряжение в ее теле, солнце прогоняло озноб. На мгновение она прикрыла глаза, чувствуя лишь теплый дождь и запах земли. Почему комната Сузеньоса так успокаивает?

Когда Кидан подняла веки, Сузеньос наблюдал за ней со странной пристальностью. Она откашлялась и подошла к столу, глядя дранаику через плечо, чтобы читать.

– Письма бессмертному? – спросила девушка, надеясь нарушить концентрацию его безмолвного внимания.

Сузеньос медленно оторвал взгляд от ее лица.

– Да, письма, адресованные мне.

Кидан посмотрела на стеллажи, тянущиеся к потолку. На них хранилась, наверное, тысяча свитков.

– Что конкретно они собой представляют?

– Услугу.

– Кому?

В голосе Сузеньоса звучал удивительный свет.

– В основном темнокожим женщинам, которые издавна и по сей день являются наименее защищенными членами общества. Когда я жил за пределами Укслея, я думал о том, как они могли бы попросить меня о помощи. Везде я попасть не мог, я не мог проникнуть к ним в дома и на рабочие места, а вот кусок пергамента с чернилами мог. В ту пору письма были самым доступным способом связи, и мы известили всех, кого смогли разыскать. Сначала никто не писал, а теперь пишут каждый день и каждый час. Одни просьбы срочные, другие – нет; третьи просто продиктованы желанием расширить границы их мира.

Казалось, Сузеньос гордится своей затеей, и просто невероятно было снова увидеть его в новой роли. Кидан никак не могла понять, которая из его ипостасей настоящая. Но число писем впечатляло, некоторые были написаны аж в девятнадцатом веке.

– И ты отвечаешь на каждое?

– Да.

– Что ты пишешь?

– Я пишу им правду. Эти женщины могут никогда меня не увидеть, но они почувствуют мое присутствие в своей жизни. Сегодня, завтра, через десять лет. Как тень облака или порыв ветра, в котором есть что-то личное, они почувствуют, что я их услышал.

Кидан наклонилась над столом, бездумно потянувшись за очередным письмом, когда ее браслет зацепился за ручку и расстегнулся. Синяя таблетка упала на стол, прежде чем Кидан успела ее поймать.

Сузеньос поднял ее, вопросительно хмуря брови.

«Черт!» У Кидан сжалось сердце.

Нужно было быстро думать, а она не могла подобрать слов.

– Кидан? – Ее имя окаменело у него на губах. – Это то, что я думаю?

– Не беспокойся. Это просто на всякий случай. – Девушка пожала плечами.

– Ты носишь с собой то, что может тебя убить просто на всякий случай. – В голосе Сузеньоса слышалась тревога.

– Хочу, чтобы это случилось по моему желанию. Если на меня нападут… хочу поставить точку прежде, чем станет совсем плохо, понимаешь?

Судя по выражению лица, Сузеньос не понимал. Кидан ему поверила и отошла подальше, чтобы застегнуть браслет. Слушать его мнение она не хотела.

Застегнуть браслет не получалось, подкралась боль из обсерватории. Призрак Джун просочился в комнату Сузеньоса, напоминая, чтобы она сдержала свое обещание.

«Искорени все зло».

Перемещение Сузеньоса Кидан не почувствовала, пока он не вытянул руку, так, чтобы она увидела, и не раскрыл ладонь. На ладони лежал кусочек застежки. Дрожащими пальцами Кидан взяла его, не зная, нервничает ли от неожиданной близости Сузеньоса, или потому, что он случайно раскрыл ее страшнейший секрет.

Сузеньос молчал, пока Кидан пыталась приделать металлическую деталь, раня подушечку большого пальца. Ладони Сузеньоса лежали поверх ладоней Кидан. Девушка отдала деталь ему, и он закрепил ее на застежке. Казалось, они снова в мастерской по ремонту артефактов, только на сей раз они чинили не древний экспонат. Они чинили кусок Кидан, оголенный для препарирования.

Браслет давно застегнули, а они все сидели в тишине. Растянувшееся в пространстве время позволило бешено бьющемуся сердцу Кидан успокоиться.

Она почувствовала себя обязанной поделиться историей браслета. Комната Сузеньоса шептала, что это безопасно.

– Браслет принадлежал Маме Аноэт. Я сделала один для нее, один для Джун. Мама Аноэт говорила, что бабочки – символ перемен, а каких именно, ни разу не уточнила. Некоторым людям лучше не меняться, согласен? – Грусть захлестнула Кидан. – Я изменилась, и это убило ее.

Слова Сузеньоса прозвучали негромко и серьезно:

– Ты сделала то, что должна была сделать.

Разумеется, Сузеньос не стал ее осуждать. Он не видел в убийствах ничего плохого.

– Думаешь, смерть освободит тебя? – прошептал Сузеньос. – Пустота опалит сильнее любого солнца.

– Меня интересует не поэтичность смерти, а наказание. Вдруг я хочу сгореть?

– Потому что ты такая злая, низкая и подлая. – Голос Сузеньоса светился насмешкой. – Если с тобой все так плохо, на что надеяться остальным?

– Я знаю, что я натворила, – резко проговорила Кидан. – Знаю, на что способна.

Какое-то время Сузеньос молчал.

– Досадно, что когда я наконец нашел себе потенциальную ровню, она не любит себя достаточно для того, чтобы остаться в этом мире. – Кидан захлопала карими глазами. – Как же ты покоришь обсерваторию, если так сильно себя ненавидишь?

Кидан, почти завороженная его вопросом, не могла отвести взгляд. Ее не переставала изумлять неподвижность Сузеньоса, бесстрастные черные глаза, которым не нужно было моргать и прерывать их гляделки.

– А ты впрямь себя любишь? – шепотом спросила Кидан.

Сузеньос всегда был таким постоянным и невозмутимым. Кидан хотелось прочувствовать подобное спокойствие. Каково это – продолжать жить, уже успев прожить века.

Сузеньос оказал ей любезность, обдумав вопрос. Потоки солнечного света танцевали на безупречной темной коже дранаика, и Кидан изумилась его безжалостной вечности.

– Да, люблю. Иначе я не стал бы бороться за бессмертие.

Теперь настал черед Кидан не моргать. Ее глаза заболели, влага пленкой застилала зрачки, но она не отводила взгляд.

– Как?

Сузеньос придвинулся ближе, наклонил голову и большим пальцем погладил Кидан по щеке. Неожиданная близость напугала, но она не отстранилась.

– Я научу тебя. Если позволишь, я научу тебя тысяче способов себя любить.

Обещание взбудоражило Кидан до глубины души.

Любить себя – дело опасное. Потому что когда Кидан любила, она любила без оглядки. Эгоистично.

Проигнорировав внезапный озноб, Кидан смущенно отступила. Выходя из комнаты, она провела пальцами по свиткам. Шепот, просьбы, желания, аккуратно облеченные в слова, ждали его внимания.

Позднее в тот же вечер Кидан неожиданно взялась писать первое письмо Сузеньосу. Слова заставляли сосредоточиваться, думать, о чем стоит говорить. Джун. Мама Аноэт. Смерть родителей. Вариантов было с избытком, но на странице появились другие слова, на удивление честные.

Письмо бессмертному.

Думаю, я родилась, чтобы умереть. Все, что я делаю, кажется бессмысленным или, чего пуще, вредит окружающим. Даже помыслы, кажущиеся благими, оборачиваются кровожадностью. Во мне живет что-то чужое. Что-то твердое и острое, рвущееся на свободу. Оно хочет ломать, крушить и перестраивать мир, громить его мне на утеху. Чем больше я борюсь с тем голодом, тем больше проигрываю. Он овладевает моими телом, душой и разумом. Терпеть его не могу. Хочу мира и покоя. Я должна покончить с этим голодом прежде, чем он одержит победу. Пожалуйста, скажите, как все это вынести.

Пальцы задрожали, Кидан поборола порыв все зачеркнуть. Ни свое имя, ни страну, ни год она не указала. Ей не хотелось, чтобы Сузеньос догадался, что письмо от нее.

На следующий день, когда дом опустел, Кидан сунула письмо под один из свитков, спрятав его полностью. Штора задрожала и, хотя словам ее было суждено потеряться, а просьбе – остаться без ответа, дом гудел и слушал, будто понимая ее.