Кидан и Сузеньос расположились в кабинете – устроились на диване перед камином и обсуждали разные способы беззвучного лишения жизни. Договоренность дала им новые возможности, и очень подходящим казалось то, что их первой совместной операцией будет убийство. Всю ненависть друг к другу они направили на конкретное задание и наслаждались своей работой, как два хирурга у истекающего кровью тела.

Их первой мишенью станет Руфиал Мэкэри. Это была первая просьба Кидан.

Она поделилась тремя слагаемыми беззвучного убийства: незаметное оружие, безлюдное место, связанная история. В припадках гнева она уже видела ад, который разверзается, когда рушатся эти константы. Убийство – болтливая тварь, сплетничать обожает. Им надо было начисто лишить ее информации.

Руфиал Мэкэри был студентом занятым, окруженным людьми почти всегда, когда не работал. Третье помещение на втором этаже художественного музея Дома Умилов посвящалось искусству мозаики – жанру Руфиала. Стеллажи ломились от керамики и цветных камней, ожидающих, когда их разобьют и сложат в потрясающие предметы искусства.

Одно неловкое движение чревато оглушительным грохотом. А еще то помещение отлично просматривалось и от лифта, и боковой камерой. Но если Руфиалу придется перебраться в западное крыло здания, где у камер есть слепая зона, Кидан с Сузеньосом получат свое безлюдное место.

С оружием получалось сложнее. Гибель Руфиала должна была выглядеть случайной, чтобы не пришлось двигать тело и хоронить его, теряя контроль над историей и вызывая подозрения.

Кидан рассмотрела идею отравления и оценила ее потенциальную необнаруживаемость. Стоило лишь отравить мозаичное стекло или стены в его комнате. Таким образом, не сразу, но довольно скоро Руфиал умрет.

Сузеньос наблюдал за ней, поднеся стакан к губам.

– Ты становишься до опасного неотразимой.

Кидан потянулась к вазе с фруктами, стоявшей на столике, и надкусила клубнику.

– Ты не участвуешь в обсуждении.

– Я заворожен работой твоего темного ума.

Кидан строго на него взглянула:

– Да ладно, ты наверняка знаешь более простой способ от него избавиться. Поделись со мной!

– Это обидный домысел. Я редко трачу столько времени, планируя убийства.

Губы Кидан чуть заметно дрогнули. Сузеньос придвинулся ближе, задев скрещенными ногами ноги Кидан,

– Что за улыбка?

Когда Кидан подняла голову, от улыбки не осталось и следа.

– Нужно понять, почему «Тринадцатые» играют против тебя, – серьезно сказала Кидан.

Свет в глазах Сузеньоса погас, сменившись грозными тучами.

– Я всегда знал, что семьи не обрадуются тому, что вампир наследует дом. Для Укслея такое случилось бы впервые. Но опуститься до попыток меня подставить… Не думал, что они на такое способны.

Кидан понимала досаду Сузеньоса.

– Омар Умил сказал, что Домам нужна независимость, чтобы каждый мог установить свой закон.

Сузеньос выпрямил спину.

– Ты уверена?

Кидан кивнула.

Сузеньос глянул на пламя камина, в его лице читалась тревога.

– Это нарушит всеобщий закон. Укслей станет уязвим. – Голос Сузеньоса помрачнел. – Какого черта они замышляют?

– Мне вот непонятно, почему бы им просто не нарушить закон университета? Зачем организовывать для этого целое сообщество?

– Декан Фэрис натравит своих сиционов на любой Дом, который осмелится нарушить пограничный закон. Если «Тринадцатые» планируют его нарушить – очень сомневаюсь, что это им в принципе по силам – каждый из приграничных Домов должен будет сделать это в одно и то же время. Чтобы декан Фэрис не успела устранить течь.

Холодный расчет во взгляде Сузеньоса заставил Кидан содрогнуться.

– «Тринадцатые» забрали Джун, – тихо проговорила Кидан. – По словам Омара, им нужна наследница, и они ее не обидят. – У нее задрожала нижняя губа. – Что ты на это скажешь?

Сузеньос долго обдумывал услышанное.

– Вполне вероятно. Особенно, раз ты дала понять, что их сторону не принимаешь. Им будет нужно, чтобы появилась Джун и вступила во владение Домом Адане. Если они ее похитили, то она жива.

– Но кто назвал Маме Аноэт твое имя?

Сузеньос поскреб подбородок.

– Скорее всего, тот же вампир, который убил Рамин. Ты знаешь, кто он.

Это знала только Слен.

– Нет, но я выясню, – заявила Кидан со стальной решимостью.

Сузеньос горестно улыбнулся:

– Только подумать, все это время у нас был один враг. Мы слишком долго играли друг против друга. Если честно, это оскорбительно. Когда выясню, кто именно все это спланировал, он или она будет умирать долгой мучительной смертью.

От такого обещания волосы на затылке у Кидан встали дыбом.

Сузеньос внимательно оглядел девушку.

– Мы должны доверять друг другу. Никаких больше игр.

Дом заскрипел от такого заявления. Могла ли Кидан по-настоящему доверять Сузеньосу? Задача казалась сложной и требовала времени. Но они могли не торопиться. Кидан кивнула и глубже села на диван, запрокинув голову так, что свет от камина золотил ее.

Напряжение схлынуло с ее тела, плечи расслабились. Кидан не помнила, когда в последний раз чувствовала себя такой довольной в своем доме.

В своем доме. Как же странно считать этот кошмарный дом своим.

– Вернемся к Руфиалу. Думаю, партнерство с вампиром должно давать определенные преимущества. Знаю, у вас есть сила и скорость, а что еще? – спросила девушка.

– Я уже соответствую твоим стандартам? – поинтересовался Сузеньос, и Кидан не сдержала улыбку.

– Юсеф сказал, у вас есть когти, но ведь он надо мной прикалывается.

– У нас впрямь есть когти.

Кидан села прямее, ее взгляд упал на большие ладони Сузеньоса.

– Правда? Можно посмотреть?

Глаза Сузеньоса весело блестели, когда он протянул девушке руку. Темно-шоколадную кожу украшали светло-зеленые вены в форме молнии. Короткие чистые ногти вдруг выросли в широкие когти, на концах черные, словно их макнули в уголь. Кидан аж рот приоткрыла, очерчивая черненые ногти кончиком пальцев, – такими легко перерезать нитку.

– Почему же я никогда не видела, как ты ими пользуешься? – Голос Кидан переполняло восхищение.

– Когти часто означают, что мы позволили естеству овладеть нами полностью, стали чудовищами больше, чем людьми. Немногим из нас это по душе… а тебе явно нравится.

Кидан мигом отняла руку.

– Меня просто интересовала твоя суперсила.

Сузеньос продолжал лыбиться.

– Истинная суперсила – способность вводить собственный закон в пределах своего дома. – Он протянул руку. – Идем?

У Кидан аж живот свело. Но так они договорились. Сузеньос помогал ей с «Тринадцатыми». Она помогала Сузеньосу подчинить дом себе. Каждый вечер они будут пытаться противостоять обсерватории. Вместе. Чтобы подчинить дом себе, требовался мир.

Они прошли к залитой сиянием комнате. Внутри у Кидан все сжалось от дурного предчувствия. В последний раз, когда она вошла в ту комнату, Джун скормила ей синюю таблетку.

– Сколько мы должны там пробыть?

– Как можно дольше.

Ноги у Кидан стали как ватные.

– Мои родные… Зачем они ввели закон против тебя?

– Чтобы я оставался здесь и вечно охранял дом.

Такое звучало чуть ли не жестоко. Если он десятилетиями их поддерживал, почему они ему не доверяли? Словно прочитав ее мысли, Сузеньос заговорил негромким голосом, скрестив руки на груди:

– Твои родители не могли оставить дом тому, кто не ценит смертную жизнь. Им следовало избавить меня от этого пагубного порока, а разве есть способ лучше, чем превратить меня в человека? – На последнем слове Сузеньос скривился и зло уставился на залитую бледным светом комнату. – Поэтому это место лишает меня бессмертия и заставляет заглянуть в лицо смерти.

– Но закон направлен против одного тебя. Не против других дранаиков Адане. Почему?

Сузеньос провел по лицу рукой.

– Твои родные застигли меня в бегах. Они беспокоились, что если я почувствую опасность, я их брошу. Вот и захотели удостовериться, что я никогда не покину Укслей.

Застигли его в бегах… от чего?

– Погоди, ты не можешь покинуть Укслей?

– Однажды я это сделал, а когда вернулся, одна из комнат изменилась.

Догадалась Кидан не сразу.

– Покинув Укслей, ты подверг Дом опасности?

Терзаемый гневом, Сузеньос поскреб подбородок.

– Формулировка закона намеренно размыта, я никогда заранее не знаю, что приведет его в исполнение. Приходится быть очень осторожным, иначе дом разъедает меня, кусок за куском, комната за комнатой.

Кидан нахмурила брови:

– Почему бы не покинуть Укслей и больше не возвращаться? Закон действует лишь в пределах этого дома, так? Для тебя главное – позаботиться о том, чтобы никогда сюда больше не возвращаться.

В лице Сузеньоса собралась целая буря.

– Нет, Укслей – единственное защищенное место.

Защищенное? Это место защищено?

– Защищенное от чего?

Сузеньос раздраженно вздохнул:

– Больше я сказать тебе не могу. Хотел бы, но не могу. Даже эти слова могут спровоцировать исполнение закона.

Сузеньос сжимал и разжимал кулаки в отчаянии. Кидан насупилась. Вспомнились ночи, когда он лежал полумертвый, пока Этете не вытаскивала его из комнаты. Сузеньос всех убедил, что он неуязвим и может поступать как захочет, а на деле ничем не отличался от нее и был связан своим обещанием и своим словом.

Кидан вошла в комнату, готовясь к мертвенному холоду, судорожно вдохнувший воздух Сузеньос – следом. Оба сели на пол, подставив коричневую кожу свету луны, и стали ждать, когда на них обрушатся мечи.

Началось с Джун. Спящей, безжизненной. Потом закричала умирающая Мама Аноэт. Потом весь мир стал бояться Кидан.

Девушка закусила губу так сильно, что лопнула кожа и потекла кровь. Сузеньос переносил боль лучше – он зажмурился, и единственным признаком его терзаний были ладони, сжавшиеся в кулаки, и вены, набухшие на руках.

Образ, мучивший Кидан, превратился в знакомое лицо – в ее собственное. Кидан с красными глазами и окровавленным ртом. Эта ипостась Кидан не наблюдала за Джун из-за окна – она впивалась Джун в шею, пачкая себе губы. Эта Кидан убила приемную мать и бурлила от гнева, а не от горя или сожаления. К сестре она не испытывала ничего, кроме презрения, и жаждала проучить Джун за то, что та бросила ее. Она хотела разодрать ей кожу и залить в раны ужас. Эта Кидан должна была умереть.

К ней явился призрак Джун с глазами-лунами и ножом в руке. Пальцы Кидан оплели рукоять, и Джун помогла ей направить нож к груди Сузеньоса.

«Давай».

Потом нож развернулся: рука Кидан направила его к своему сердцу.

«Давай же».

Кидан умоляла собственное сознание. Вместе они могли приносить пользу, но в этой комнате Джун ее не слушала. Ее глаза впились в Кидан, воспламеняясь, как геенна огненная. Кидан охнула, изнутри поднялось желание закричать. Боль и вопль двигались вместе. Другого выхода, другого способа разрядки у нее не было. Держать боль внутри она не могла. Нужно было уйти.

Сузеньос открыл глаза. Говорить ни один из них не мог, но его взгляд велел ей держаться. Не покидать комнату. Кидан, щеки которой стали мокрыми, умоляла его уйти.

«Давай! Убей его сейчас же. Искорени все зло».

Слова Джун гремели громом.

Выпад – Кидан с диким воплем бросилась на Сузеньоса. Тот поднял брови, стараясь ее удержать. Нож выпал из руки Кидан, только это ее не остановило. Она цеплялась и царапалась, задела щеку, пустив теплую кровь. Сузеньос зашипел, оттолкнув ее в сторону. Иллюзии разбились, они оба рванули к выходу и, тяжело дыша, вылетели в коридор.

– Нам будет тяжелее, чем я думал, – прохрипел Сузеньос, коснулся своей щеки и с отвращением растер кровь между пальцами. Царапина уже затягивалась, кожа восстанавливалась.

– Не знаю, что случилось, – прошептала Кидан, вытаращив глаза. – Я не могла себя контролировать.

Сузеньос кивнул, будто бы понимая ее.

– Ты ищешь способ облегчить боль. К моему сожалению, тебе кажется, что самый простой путь к этому – убить меня.

Сузеньос пригвоздил ее нечитаемым взглядом. Убить не только его. Саму Кидан тоже. В обсерватории нож поворачивался к ее груди.

– Я тоже его чувствую, – наконец проговорил Сузеньос. – Тот глубинный инстинкт, велящий облегчить боль любым способом.

– Что он велит сделать тебе?

Сузеньос замялся – сжал, потом разжал кулаки.

– Повернуть время вспять и спасти мой народ от гибели.

Вот в чем была суть мучений Сузеньоса. Кидан заметила у него на шее цепочку с ключом, ведущим к одежде и сокровищам его людей, и нахмурилась, сожалея о том, что они были утеряны.

– Но это… невозможно.

– Теперь ты понимаешь проблему. – Сузеньос уставился на комнату, и огня в этом взгляде хватило бы, чтобы спалить ее дотла. – Отдыхай.

Кидан с благодарностью прижалась к стене. Сузеньос вошел в обсерваторию и устроился там. Его лицо становилось все более изможденным, ладони кровоточили, но он терпел, час за часом.

Их разумы, может, и слились, а вот сердца бились совершенно по-разному. Сузеньос боролся за бессмертие. Кидан боролась за смерть.

Их сущности разорвут комнату на куски.