Когда Кидан вернулась домой, Сузеньос сидел у камина. Он налил несколько капель из новой фляги для крови в бокал со спиртным и выпил. Потом двумя пальцами поднял визитку.

– «Тринадцатые» пригласили тебя к себе? – Сузеньос настороженно наблюдал, как Кидан снимает куртку и скидывает туфли на каблуках. – Кто там был?

Кидан не спеша размотала шарф, прошла по натертому до блеска полу, чтобы налить себе воды, и, наконец, села рядом с Сузеньосом. Она проигнорировала и его поднятую бровь, а также призыв собственного тела немедленно действовать. Подозреваемый в похищении Джун был лишь один – Сузеньос. Но «Тринадцатые»… Вдруг они тут как-то замешаны? Вдруг Сузеньос – член «Тринадцатых» и притворяется? Кидан следовало действовать осторожно. Вести себя совершенно иначе. Быть милой. Грубость и бесчувственность никуда ее не привели.

– Корил Кварос, – ответила Кидан, внимательно смотря на Сузеньоса поверх стакана.

Сузеньос обжег ее расчетливым взглядом.

– Он предложил тебе обмен жизни?

Кидан замялась, думая о том, чем стоит делиться.

– Пока нет.

– Обмен явно найдется не в его собственном доме. Своими дранаиками он не делится.

«Интересно».

– Корил сказал, что мне не стоит тебе доверять.

Губы Сузеньоса изогнулись в ироничной улыбке.

– Я не удивлен.

– Я тебе не доверяю.

Сузеньос поднял голову к потолку, его коричневое лицо оказалось на свету.

– Давай проанализируем факты. Если ты умрешь, я унаследую дом. Если ты станешь дранайкой, я все равно унаследую дом. Меня тебе бояться нечего.

Это казалось правдой, но доверие Кидан так просто не завоюешь.

– Более того, тебе нужна моя помощь. «Тринадцатые» дают шанс заслужить обмен жизни лишь немногим избранным.

– Каков герой.

Губы Сузеньоса чуть не дрогнули в улыбке.

– Взамен я хочу слышать все, что говорят обо мне в этой секретной группе.

Кидан вскинула бровь, и удивленная, и нет.

– Зачем?

– Хочу знать своих врагов. И я начинаю нервничать, когда они зовут друг друга на чай.

Кидан закатила глаза:

– Не будь параноиком. Ты их не интересуешь. Ты им просто не нравишься, и по праву.

Сузеньос издал низкий рокочущий звук, удивив Кидан. Смех… да, смех, звучавший искренне, а не жестоко. Как странно.

– Пошли поработаем, – сказал Сузеньос, направляясь в сторону комнаты с артефактами.

Кидан последовала за ним из любопытства. Благодаря ее топору дверная ручка была еще сломана. Среди металлических стеллажей ее дыхание затуманилось. Из трех разгромленных Кидан полок одна была полностью восстановлена. У нее аж глаза на лоб вылезли: с таким тщанием Сузеньос собрал воедино многочисленные безделушки. Но у рабочего места в глубине комнаты до сих пор стояли коробки с обломками.

Внимание Кидан сосредоточилось на огромном портрете богини. Холст был до сих пор разодран ударом ее топора: картину так и не отреставрировали.

– Наверное, мне нужно извиниться, – предположила Кидан, увидев, с какой тоской Сузеньос смотрит на портрет.

– Да, нужно. Ты разрушила дорогую мне вещь.

– Кто она?

Сузеньос замялся, словно решая, хочет ли делиться этой частью себя. Когда он наконец заговорил, его слова пронизывал трепет.

– Я встретил ее, когда был молод. По крайней мере, мне так казалось. Она меня спасла, а я попытался запечатлеть ее, как умею. Этот портрет – одна из немногих вещей, что напоминают мне о жизни и радости.

Кидан не ожидала, что Сузеньос окажется религиозным, но его тон можно было описать только как благоговейный. Она вгляделась в темную, сияющую кожу женщины. В ее сильные руки. В ее серебряные украшения, красное кольцо и треснутую деревянную маску. Ангел это или богиня, Кидан определить не могла.

– От чего она тебя спасла?

Сузеньос не ответил, и Кидан искоса посмотрела на него. Его глаза были темными и бурными, как океан, бесконечными, как начало времен. Сузеньос моргнул, и владевшие им воспоминания улетучились.

Он повернулся спиной к портрету.

– Сюда!

Нахмурившись, Кидан всмотрелась в глазницы маски, и стены комнаты завибрировали. На миг ей отчетливо показалось, что богиня шевельнулась, мерцая, как поверхность воды. Кидан моргнула, и образ застыл. Она подошла к Сузеньосу, стоявшему у сломанных артефактов. Он достал два комплекта белых перчаток.

– Зачем мы здесь? – Кидан потерла замерзшие голые предплечья.

– Так ты убедишь «Тринадцатых» устроить тебе обмен жизни.

– Старыми артефактами?

– Своей историей.

Они уселись за столом, на котором стояли различные инструменты и устройства, в том числе зажженная лампа и увеличительное стекло.

– Когда спросят, почему ты хочешь жить, скажешь, что желаешь продолжить дело Дома Адане.

Сузеньос вручил ей пять обломков латунного кольца и протянул перчатки.

– Ты же не серьезно?

– Абсолютно серьезно. Ты расскажешь о сохранении африканской истории, о любви возвращать себе украденные артефакты, которые представляют не только страну, но и поколения ее уроженцев по всему миру. На свете лишь это по-настоящему бессмертно.

Под мягким сиянием лампы цвет кожи Сузеньоса казался еще насыщеннее, брови были сосредоточенно сведены. В свободной, ничего не скрывающей рубашке, озаренный бронзовым фильтром, он мог быть старой фотографией, которую бабушка Кидан засунула в шляпную коробку или, поблекшую и вытертую, носила в нагрудном кармане, вспоминая свою давно потерянную девичью любовь.

Сузеньос был сама история.

Кидан хотелось повозиться с артефактами. Она скучала по ручному труду. В комнате запахло старым металлом и опилками из ее мастерской, и мышцы девушки заныли от радостного предчувствия. Тем не менее она колебалась.

Истинный возраст Сузеньоса проявился в его неудовольствии.

– Ты по-прежнему не доверяешь мне.

– Я не знала, что ты… такой.

Сузеньос устремил на нее нечитаемый взгляд:

– А что ты по-настоящему обо мне знаешь? Помимо предположений и историй, которые ты насочиняла? Едва услышав мое имя, ты сделала меня своим кошмаром. А кошмарам не позволено любить или не любить что-то. Нам дозволено лишь запугивать.

Кидан свела брови: так обреченно звучали его слова. В них слышалось что-то еще, Кидан толком не понимала, что именно.

– А теперь? – Она заглянула ему в глаза. – Что изменилось теперь?

– Ты становишься одной из нас. – Голос Сузеньоса стал выше. – А вампиры не боятся узнавать правду.

Стоит Сузеньосу выяснить, что Кидан наврала ему об отравлении, что она останется смертной с хорошими шансами забрать у него дом, их хрупкий союз распадется.

Кидан взяла перчатки и медленно их натянула. Сузеньос кивнул, и ее уроки начались. При починке каждого артефакта Сузеньос рассказывал о его происхождении и значимости.

– Эфиопия, 1823 год. Императрица надевала его в день своей свадьбы. – Сузеньос улыбался легчайшей улыбкой. Кидан же особенно нравились артефакты, которые вернулись из стран-колонизаторов при содействии факультета археологии и истории Дома Адане. Охватившее ее чувство справедливости было невероятно сладким. А еще она чувствовала себя по-настоящему виноватой в том, что нанесла непоправимый вред большинству этих сокровищ. Как бы тщательно они с Сузеньосом ни восстанавливали их, нетронутую первозданность не вернешь.

Разумеется, Сузеньос оказался пренеприятнейшим учителем. Он говорил «нет», не успевала Кидан взять в руки деталь, которую собиралась приклеить; нависал над ней, как тень, заслоняя ей обзор, проверял ее работу, находил двадцать ошибок, разбирал все и велел переделывать. Кидан хотелось вырывать на себе волосы, но она повиновалась, впитывая его поучения.

– А что с короной, которую я забрала в тот день? – спросила Кидан, аккуратно собирая разбитую чашу. – Какова ее история?

– Корона у тебя?

– Нет, – ответила Кидан. Строго говоря, короной это больше не было.

– Ну, тогда историю ты не услышишь. – Раздраженным Сузеньос не казался, только озадаченным. Словно он знал, что она сотворила с короной что-то непоправимое.

Они поговорили и об исторических книгах, включая «Традиционные мифы Абиссинии», которую хотела Слен, чтобы лучше разобраться в дранактии. Тоненькая, с красными полосами на обложке, эта книга была здесь, скрытая в недрах стеллажей. Когда Кидан попросила ее почитать, Сузеньос вытащил ее осторожно, с сомнением в глазах.

– Потом я хочу получить ее обратно.

На стеллажах нашлось много книг на амхарском. Кидан попыталась читать квадратные буквы, потом вздохнула и сдалась. Во рту появился металлический вкус. Как могло начисто исчезнуть то, что она когда-то знала? Ее амхарский ограничивался парой никчемных фраз. Кидан коснулась своей руки, и кожу закололо от воспоминания о щипках. Зря Мама Аноэт не позволила им сохранить язык. Теперь Кидан чувствовала себя на маленьком плоту борющейся с морским течением. Будто она плыла к деревьям на берегу, а теперь и земли толком не просматривалось.

– Это мои любимые, – объявил Сузеньос, вырывая ее из плена мыслей. В руке он держал несколько книг.

Кидан хотела спросить его про «Безумных любовников», но замялась. Незачем Сузеньосу знать, что она читает эту книгу, по сути, историю безумного романа двух сломленных душ, во весь опор несущихся к трагедии. Историю, к которой, по ее мнению, Сузеньос не должен был постоянно возвращаться. Кидан увлеклась настолько, что, читая ее, каждый день не спала до трех утра.

После их разговора Кидан снова взялась за классику, за душераздирающие поэмы, оживившие ее самые сокровенные мысли. Красоты в страданиях Кидан никогда прежде не чувствовала. А искусные руки мастеров, живших века назад, сплетали истории прощения даже для убийц. В таких историях Кидан была… героиней. Они даровали утешение, и Кидан быстро пристрастилась к чтению тех, что признавались в зле, словно окропленные святой водой.

Теми холодными ночами Кидан не спалось, в ее окне вспыхивал свет, и она вслух читала отрывки из книг, находящих отклик в ее душе. Ради заветных слов каждая воображаемая ею крылатая тварь переставала жужжать, греясь у лампы, пока жар не испепелял ее.

Впитав вместе со словами жадин и чудовищ их сущности, Кидан осознала, как завоевать доверие Корила Квароса.