Дом Адане хранил разные части разума Кидан и, бредя по нему, она воплощалась во множество душ. Парадная дверь обнажала злость, кухня пульсировала тоской, коридоры душили горечью. Порой Кидан прислонялась к стене и позволяла грусти поглотить себя, залить неиссякаемым водопадом, а потом скрип в другой комнате напоминал, что нужно идти дальше.

Хорошие мысли в доме тоже жили. На трюмо Кидан представляла улыбку доброй женщины, в пустом шкафу ощущала невидимые костюмы, меняла запах дерева и пыли на ароматы парфюма и кожи. Кидан обескураживало то, как сильно она скучает по умершей семье.

А еще была комната Сузеньоса. Когда он отсутствовал, Кидан сидела напротив, как, например, сейчас, и таращилась на нее, как на упрямое животное. У ее ног лежали тени свитков, истории множества женщин манили внутрь. Кидан протянула руку и коснулась двери. В отличие от первого раза, когда она заходила к Сузеньосу, сейчас в комнате явно отсутствовала ненависть, и это пугало.

Почему? Эта комната убила сотни людей, эта комната забрала Джун, эта комната… звала Кидан зайти.

Было чувство, что, если она просто переступит порог, на сердце станет легче.

«Видишь? – проговорило эхо голоса Джун. – Это потому, что ты такая, как они».

От холодных слов Кидан содрогнулась. Это была не настоящая Джун.

На стене замерцал закон дома, подначивая ее.

«Если Сузеньос Сагад поставит под удар Дом Адане, дом, в свою очередь, украдет у него что-то равной ценности».

Что «Дом Адане» значил для ее родителей? Этете говорила, что Сузеньос отчаянно старался изменить закон дома, и, судя по тому, как упорно он страдал в своей обсерватории, Кидан решила, что у него забрали что-то ценное. Таким образом, Кидан снова возвращалась к тому же вопросу… Что Сузеньос ценил превыше всего?

– Что ты здесь делаешь? – спросило эхо низкого грубоватого голоса.

Кидан вздрогнула. В конце коридора стоял Сузеньос. Она даже не слышала, как он вошел.

– Я собиралась уходить, – неуверенно проговорила Кидан, но даже не попыталась встать. Ноги по-прежнему казались тяжелыми. Как давно она сидит в коридоре? Время здесь искажалось.

Сузеньос медленно приблизился, глянул на Кидан, потом сел рядом с ней. Он казался прочным, стеной, внезапно отгородившей от темного коридора, поэтому горечь Кидан то приливала, то отливала, как поток. Предостережение накатило на нее пульсирующей волной. Возможно, дело не только в его комнате. Он влиял на все пространство этого дома. На все сферы ее разума.

– Не садись рядом со мной, – сказала Кидан, отодвигаясь от него.

– Боюсь, я должен. Этете не простит меня, если я уйду от умирающей девушки, которая выглядит так жалко.

– Я в полном порядке. – Кидан смотрела прямо перед собой остекленевшими глазами, а вот Сузеньос продолжал внимательно за ней наблюдать.

Время растянулось на миллиарды лет, а Кидан глубже и глубже увязала во всепоглощающем чувстве потери. Этой боли не будет конца.

– Я не пил кровь Джун. – Сузеньос вздохнул, заставив Кидан разомкнуть веки. – Не знаю, как ее браслет оказался у меня в тумбочке. Не знаю, почему твоя приемная мать назвала мое имя. Я единожды произнесу эти слова и больше возвращаться к ним не буду, потому что всю жизнь терплю обвинения с осуждениями и оправдываться ни перед кем не желаю. – Сузеньос пригвоздил Кидан взглядом немигающих черных глаз. – Я не похищал, не обижал и не убивал Джун.

От этих слов тело Кидан онемело, кровь застучала в ушах. Никогда прежде Сузеньос не говорил об этом так ясно и так искренне.

Кидан потупилась.

– Почему ты говоришь мне об этом сейчас? Столько времени прошло…

Лицо Сузеньоса было непроницаемым.

– Чтобы облегчить тебе душу, на случай, если нам придется работать вместе.

Волна подозрения захлестнула Кидан с головой. В глазах Джун мелькнуло предостережение.

Ковер, на котором они сидели, заколыхался. Он стал влажным, и, подняв руку, Кидан увидела кровь. Девушка остервенело вытерла ладонь о колени, но секунду спустя все вдруг исчезло.

– Боюсь, не помогает, – призналась она, мелко дрожа.

Сузеньос присматривался к трепету легких занавесок у себя в комнате, будто слышал их разговор.

– Нормально, что чем дольше ты живешь в доме, тем лучше его чувствуешь. Дом усиливает эмоции, поэтому ты должна научиться их контролировать.

Сузеньос закрыл глаза, коснувшись ресницами гладкой кожи, словно занимался именно этим.

Подняв голову, Кидан увидела, как над головой у них мигают подвесные светильники – души, которые вот-вот угаснут. Кидан снова вернулась туда, в свою квартиру, в невыносимую тишину, к шуршанию бумаги и разожженной плите. Бесконечный круг, из которого не вырваться. Мир снова немного потемнел, легкие Кидан заработали в два раза активнее.

Тени свитков в комнате Сузеньоса удлинились и потянулись к ногам Кидан с новой волной лунного света. Нежные, как прикосновение матери, побеги оплели ей лодыжки, побуждая говорить против ее воли.

– Я чувствую здесь Джун. Мама Аноэт должна была нас защитить. – Голос Кидан дрожал от старания удержать эти слова при себе.

Она снова ощущала знакомую нужду – нужду рыдать и рыдать, пока не растворится в слезах. Она нарастала внутри нее, как готовый к извержению вулкан, но глаза не понимали, как выразить эту эмоцию. Кидан не плакала с тех пор, как погибла Мама Аноэт. Что за чудовище не оплакивает свою мать?

Сузеньос внимательно за ней наблюдал; слабая лампа у них над головами снова замигала, то освещая, то погружая во мрак. Между ними протянулась тишина. Кидан медленно посмотрела Сузеньосу в глаза. Зрачки впитали свет лампы. Сузеньос закрыл глаза, и они с Кидан оказались во тьме.

– Те, от кого мы ждем защиты, часто нас подводят, – проговорил Сузеньос, стиснув зубы. – Нужно учиться выживать в одиночку.

В одиночку. Кидан подумала о том, каково выживать в одиночестве. Без Джун. Одной в той квартире. Сама мысль об этом ранила сильнее любого ножа. В том одиночестве жизни нет, нет ведь?

За спиной у Сузеньоса замерцало лицо Джун. Из ее рта сочилась кровь и текла на подбородок, в лице читался страх. Над их головами отчаянно сражалась за жизнь умирающая лампочка.

Темный человек появился снова, склоняясь над шеей Джун. Лицо Кидан исказилось от боли, какая-то сила неожиданно сжала ей сердце. Воздух разом вылетел у Кидан из легких, она громко охнула.

«Забери вместо нее меня».

Свет то гас, то вспыхивал. Гас. Вспыхивал.

– Кидан! – Голос Сузеньоса прозвучал слишком близко.

«Забери меня. Забери меня».

Лампа сражалась за жизнь, и Кидан сражалась вместе с ней. Ее дыхание вошло в ритм. Погаснуть-вспыхнуть, вдохнуть-выдохнуть.

Кидан царапала себе грудь, впивалась в свое трепещущее сердце, но напряжение все росло и росло. Лампа судорожно замигала, готовясь взорваться. Кидан хотелось закричать, но из разверстого рта не вылетало ни звука.

Погаснуть.

Сузеньос повел ее к себе, в темную комнату. Кидан заглатывала большие порции воздуха, но он не доходил до легких.

– Кидан! – настойчиво позвал Сузеньос. – Тебе нужно дышать.

– В груди… Слишком тесно… – превозмогая боль, выдавила из себя она.

– Кидан, ты потеряешь сознание, если не успокоишься.

Она закричала.

Страшный, отчаянный крик лился из нее всесокрушающими волнами. Кидан кричала о Маме Аноэт и о Джун. Кидан кричала обо всех почерневших частях своей души. Кидан кричала о ком-то умирающем, потому что умирала сама.

Ногти Кидан впились в плотные мышцы на предплечье Сузеньоса, так же, как когда она убивала птицу и лишала ее жизненной силы.

Сузеньос напрягся от ее прикосновения, но остался на месте, надежный и несломимый, готовый стать мишенью всех ее атак.

«Дыши!»

Дом подарил ее разуму еще одну фантазию, шанс создать для тела иллюзию безмятежных вод. Прислонялась она не к Сузеньосу Сагаду. Ей представилась передышка в виде не то чудовища, не то человека – особого значения не имело. Вина Кидан состояла в том, что она позволила фантазии расцвести бурным цветом. Дóма, чтобы контролировать панические атаки, она слушала видео с Джун. Предугадать приступ не получалось никогда. Случалось, что месяцами она чувствовала себя прекрасно, а потом спотыкалась и падала между полок в супермаркете. А в этом доме Кидан страдала одна, и боль ей ничто не облегчало.

– Кидан! – Она вдруг услышала голос Сузеньоса внутри крохотного кармана вселенной, в котором они укрылись.

Сузеньос так и не отступил, его силуэт возвышался над Кидан.

– Почему… почему ты мне помогаешь?

– Тебе нужно контролировать свои эмоции, – проговорил он негромким голосом. – Они начинают воздействовать на дом. На меня.

Кидан радовалась, что тьма скрывает лицо Сузеньоса. Ведь, похоже, она прислонялась к самой смерти. Да, к смерти. К такой смерти она могла льнуть и дальше. Смерть оказалась теплой. А Кидан предполагала, что она будет как ночной океан – холодной и непрощающей.