– Он подарил тебе свои клыки. – Слен пристально смотрела на Кидан. – До сих пор не верится.

Они встретились в раннюю рань в кофейне «Уэст корнер», и их столик был заставлен свежей выпечкой. Обтянутая перчаткой рука Слен сжимала кружку с черным кофе.

Джи Кей не ел: как и все мот зебейя, большинство дней он предпочитал поститься. В его словах чувствовалась тревога:

– Даже в легендах о Последнем Мудреце клыки зачастую символ боли, потерь и никогда не предложение компаньонства.

Кидан отправила в рот мини-донат с корицей. Этот вкус всегда напоминал, с какой серьезной сосредоточенностью готовила взволнованная Джун, как суетилась с рецептами, экспериментируя с разными ингредиентами.

– Думаю, он хотел сделать громкое заявление.

Юсеф пригладил волосы, используя заднее окно в качестве зеркала. Он очень трепетно относился к своей внешности и желал, чтобы густые кудри лежали под определенным углом.

– И, боже, он его сделал. Все только об этом и говорят. – Юсеф нахмурился. – Моя туфля на каблуке теперь кажется утешительным призом.

– Хватит ревновать! – взмолилась Слен, касаясь виска. – Ты не в его вкусе. Смирись!

Юсеф показался обиженным, потом улыбнулся.

– Да и ладно. Зато в твоем.

Джи Кей пролистал свою книгу.

– Думаю, чтобы быть в ее вкусе, нужно уметь смотреть на страницу дольше, чем на свое отражение в зеркале.

У Юсефа отвисла челюсть, у Слен дрогнули губы, Кидан неожиданно расхохоталась, а потом коснулась своих губ, удивленная, что звук исходил от нее.

Джи Кей поднял бровь и улыбнулся, опустив подбородок. Юсеф покачал головой:

– Ох уж эти тихони…

– Послушайте, пожалуйста, Джи Кея и сосредоточьтесь. – Слен повернула к ним ноутбук. – Квадрантизм. Наша новая тема. На ааракском квадрантизм толкуется так: «Четыре квадранта дранаика образуют рай, зеркалом которого является смертный». Юсеф, хочешь что-нибудь сказать на эту тему?

Юсеф закинул ногу на ногу и развернул шоколадный маффин. Коричневые брюки-клеш и белый свитер с закатанными рукавами делали его непринужденно красивым.

– Квадрантизм – теологическая теория, согласно которой, чтобы прожить счастливую жизнь, человек должен держать все четыре столпа в целости и сохранности, – проговорил он. – Я это практикую.

– В каком смысле практикуешь? – уточнила Кидан.

– Это образ жизни. Метафора хорошего поведения. Чтобы достичь оптимального качества духовного, умственного, физического и материального состояния.

– Такое многие художники практикуют, – заметила Слен. – Они считают, что приближаются к созиданию, ежедневно посвящая четыре часа укреплению четырех столпов.

– Тогда ты поможешь нам сдать эту тему? – спросила Кидан Юсефа.

Тот поморщился, растирая шею.

– Ирония состоит в том, что на этом этапе я и завалил дранактию в прошлый раз.

– Ой! – воскликнула Кидан.

Какое-то время никто не говорил ни слова.

– Квадрантизм похож на техники Последнего Мудреца, вроде «сеттлитона», – наконец сказал Джи Кей.

Слен постучала ручкой по подбородку.

– Интересная оптика. А ты способен дать экзегезу без личной предвзятости?

– Экзегеза, – рассеянно повторил Юзеф. – Положи доллар в банку.

Кидан изумленно наблюдала, как Слен со вздохом вынимает мятый доллар из кармана жакета. Юсеф вытащил из сумки стеклянную банку и засунул в нее купюру. На скотче печатными буквами было выведено: «СЛОВА, ОТ КОТОРЫХ МНЕ ГРУСТНО».

Юсеф поднял банку к свету.

– Скоро куплю новый набор рашкулей.

– Правда? – Кидан подумать не могла, что Слен будет в таком участвовать.

– Все по-честному, – проговорила Слен. – У меня тоже есть банка для него.

На банке Юсефа прописными буквами значилось изящным почерком Слен: «Деструктивно-креативная чушь». Банка оказалась наполовину полной.

Юсеф подался к Кидан.

– Самое забавное, за слово «деструктивно-креативный» она заплатила мне доллар.

Кидан ехидно скривила губы:

– Джи Кей, почему бы тебе не завести банку для Юсефа? Для тех разов, когда он разглядывает себя в отражениях?

– Так я заводил. – Теплые глаза Джи Кея заблестели. Монах понял намек Кидан. – Ее стало слишком тяжело носить.

Юсеф смерил взглядом Джи Кея, потом Кидан, потом изумленно спросил:

– Эй, да что с вами двумя случилось? Юморист тут я.

Кидан негромко засмеялась, в полном восторге от того, что в кои-то веки чувствует себя нормальной.

Следующие два часа они работали в тишине, затем договорились снова встретиться после обеда. Кидан ушла, получив задание прочесть несколько текстов.

Джи Кей выскользнул в фойе следом за ней, его беззаботный вид как ветром сдуло.

– Ты как, ничего?

– Да, конечно, а что?

Джи Кей переступил с ноги на ногу, стуча фалангами на цепи.

– Просто ты пожаловалась, что Сузеньос что-то сделал с твоей сестрой, а потом показала всем его клыки… Он тебя обидел?

В глазах монаха читалась паника. Он явно беспокоился за нее все это время. Кидан сжала ему плечо, удивляясь, что прикосновение случилось по ее инициативе. Это было… здорово.

– Я в полном порядке, Джи Кей. Правда. Зря я тебе рассказала.

Стиснув зубы, монах снова перебрал фаланги на цепи.

– Сперва твоя сестра, потом Рамин? – Он покачал головой. – Мне тревожно.

Рамин погибла после того, как сблизилась с Кидан. Теперь Кидан проводила время с Джи Кеем. Девушка нервно сглотнула. Ей нужно было обезопасить молодого монаха.

– Давай вместе гулять по кампусу по понедельникам до лекций? Мы могли бы приглядывать друг за другом.

Казалось, напряжение отпустило монаха. Кивнув, он открыл дверь, потом замер и с робкой улыбкой оглянулся на Кидан:

– Приятно было слышать твой смех. Пусть даже ненадолго.

На душе у Кидан полегчало, хоть она и не могла понять, почему Джи Кей к ней так добр.

– Спасибо, – проговорила она.

Кидан цеплялась за невесомое ощущение, не желая прикасаться к обжигающему браслету. Пару минут она почти наслаждалась жизнью в мире без Джун.

Чувство вины скрутило ее изнутри.

Потом. Она накажет себя потом.

* * *

Кидан без сна лежала в постели. Дом давил на нее, словно каменная глыба, сминал ей грудь, в полной решимости выжать из дня единственную каплю радости. Джун и Мама Аноэт периодически одолевали ее; их голоса звучали четче обычного, долетая к ней в комнату из коридора. Кидан оделась и спешно вышла из дома, едва закрыв за собой парадную дверь. Схватившись за колени, она вдохнула свежий прохладный воздух. От полного отсутствия мыслей кружилась голова. Затылок защипало от ощущения, что кто-то за ней наблюдает. Взгляд Кидан метнулся к окну. В темноте никого видно не было, но Кидан могла поклясться, что занавески в комнате Сузеньоса дрогнули.

Кидан покачала головой и отправилась в кампус, освещенный фонарями в виде львов. Наступила полночь, но в одном из окон в башне отделения философии горел неяркий оранжевый свет. Кидан поднялась на лифте. Как и ожидалось, в аудитории оказалась Слен. Девушки кивнули друг другу, устраиваясь за столом, в центре которого горела тоненькая свечка.

Слен подтолкнула к Кидан книгу под названием «Квадрант Мудреца», и та перевернула толстую обложку. В книге рассказывалось о четырех принципах, которые Последний Мудрец практиковал в уединении. Кидан отметила четыре принципа, относящиеся к квадрантизму, надеясь понять тему. Девушки работали в привычной тишине, нарушаемой шорохом страниц, легким стуком клавиш и шорохом колпачка ручки, который Слен крутила зубами. Обычный хвойный аромат Слен мешался со стойким запахом от четырех пустых чашек из-под кофе. Кидан нужно было сказать подруге, что столько кофе пить нельзя. Наверное, поэтому Слен и не могла заснуть.

На второй час работы в аудитории стало жарко. Сработали внутренние датчики тепла, и, прислушавшись к ним, Кидан сняла шарф и расстегнула воротник. Слен скинула жакет-оверсайз и стянула перчатки. Три ряда глубоких царапин – нет, шрамов – тянулись по ее кистям, темными молниями рассекая миндального цвета кожу. Кидан собралась было перевернуть страницу, но замерла.

Слен несколько секунд не замечала, что ее подруга перестала работать, потом перехватила пристальный взгляд Кидан, захлопала глазами и, нахмурившись, спешно потянулась за перчатками.

– Чуть не забыла, что ты здесь.

– Ты… можешь их не надевать.

Слен замялась и, не глядя на подругу, аккуратно отложила перчатки в сторону. Кидан ни о чем не спросила, но в теплой аудитории стало душно от незаданного вопроса. Слен прикрыла глаза, будто ей в перевод попался сложный кусок текста на ааракском.

– Смычок рассекает плоть, если ударить им как следует. Мой отец ошибок не терпит.

Губы Кидан разомкнулись, через мгновение – клацнули от ярости зубы.

– Моя приемная мать тоже не терпела ошибок. Стоило нам с сестрой заговорить по-амхарски, она нас больно щипала.

Когда резко хватают кожу огрубевшими пальцами, жжется сильнее раскуренной сигареты. Возможно, поэтому амхарский отзывался у Кидан привкусом железа.

– Позволь мне тебе помочь, – с усилием выдавила Кидан. Как именно, Кидан не знала, но хотела сделать что-то.

Слен пристально посмотрела на нее, в глазах блеснуло любопытство.

– Мне поможет зачет на дранактии. Так я стану следующей наследницей Дома Кваросов. Наследнице позволено делать любые ошибки и оставаться ценной.

Кидан скривилась:

– Не обязательно быть наследницей, чтобы считаться ценной.

Слен смотрела на слабое пламя свечи.

– В месте, где Дома наделяют тебя силой, это единственный способ.

Тлеющие угольки в темных глазах Слен снова занялись. Кидан почти представляла, как они трещат, подстрекая Слен спалить это место дотла, – или же это ее собственные мысли стучали, как барабан, желая встряхнуть подругу и заорать: «Не нужно ждать, пока Дома дадут нам власть. Власть может быть и спичкой, и зажигалкой, и ружьем, и пожаром. Хочешь – я убью его».

Сильная дрожь сотрясла тело Кидан. Девушка коснулась своего лба. Да что с ней такое? Ей явно становится хуже.

– Может, и ты будешь со мной честна, – заметила Слен.

Кидан вскинула брови:

– В каком плане?

Слова Слен прозвучали тихо, неожиданно, почти мрачно:

– Сузеньос Сагад отравил тебя?

У Кидан отвисла челюсть, но поначалу не вырвалось ни звука.

– Откуда… откуда ты?..

– Тадж Зури принадлежит моему Дому. Он болтать горазд.

Точно. А Сузеньос явно поделился информацией со своим другом. Тем не менее Кидан это удивило. Ей не хотелось, чтобы об этом узнали так рано.

– И что, если он меня отравил? – спросила Кидан, искоса глянув на подругу.

Слен пригвоздила ее бесстрастным взглядом черных глаз. Пламя свечи накренилось, будто тоже прислушиваясь.

– Если хочешь, я о нем позабочусь.

Это были слова Кидан. Резкие, с острым привкусом.

Кидан вытаращила глаза. Сердце рвалось из груди прочь. Слен имела в виду то же, что Кидан на празднике? Она предлагала… убить Сузеньоса? В башенной аудитории снова стало душно. Почему мысль о том, что они очень похожи, вызывала и восторг, и оторопь? Кидан хотелось сказать «да». Хотелось, чтобы Слен почувствовала, каково лишать жизни. Хотелось, чтобы они разделили насилие и муки. Но ведь Слен не на это намекала. Нет же?

– О чем это ты? – спросила Кидан, отчаявшись остановить круговорот мыслей.

Слен смотрела на пламя, ее темная кожа лоснилась.

– О том, что когда стану наследницей, Сузеньос может превратиться в дополнительное задание из моего списка. Задания я выполняю всегда.

Кидан почувствовала себя остолбеневшей, неспособной проникнуть в мысли Слен и понять их по-настоящему. Слен смахнула с плеча короткую косу, убрав волосы за ухо с пирсингом. Вид ее грациозных, израненных рук растопил лед на хребте Кидан, сбросил бремя с ее души.

Слен уже существовала в собственной версии ада. Она уже страдала.

Кидан закусила щеку, надеясь, что боль ее заземлит.

– Нет, он помогает мне получить обмен жизни.

Слен легонько свела брови.

– Ясно, – проговорила она так сухо, что у Кидан сердце сжалось. Другого такого момента со Слен у нее не будет. Уязвимость – недостаток, подлежащий коррекции. Но как бы Кидан ни хотелось найти партнера для выполнения своей миссии, еще больше ей хотелось, чтобы Слен выжила. Она не вынесла бы, окажись Слен следующей, кого схватят за горло и вывесят из окна высокой башни. У девушек, наказываемых за сам факт своего существования, должна оставаться надежда.

За местью Кидан скрывались только чувство вины, ненависть к себе и грядущая смерть. Лишив жизни, она лишь углубит неизгладимый шрам на своей душе. «Нет», – пообещала себе Кидан. Со Слен она эгоистичной не будет. Она поможет ей сохранить душу, а не уничтожить ее.

Существовали другие, более безнравственные методы, которыми Кидан могла подпитывать свое одиночество, прежде чем примет смерть.