«…будто не было Христа и его проповеди

о братстве людей и любви к Богу и людям»

Л. Н. Толстой. 1903 г.

В начале ХХ века первое упоминание о Монтене в сочинениях Толстого относится к 1904 г. Оно прозвучало в антимилитаристской статье «Одумайтесь!» в одном ряду с именами выдающихся философов:

«Точно как будто не было ни Вольтера, ни Монтеня, ни Паскаля, ни Свифта, ни Канта, ни Спинозы, ни сотен других писателей, с большой силой обличавших бессмысленность, ненужность войны и изображавших ее жестокость, безнравственность, дикость и, главное, точно как будто не было Христа и его проповеди о братстве людей и любви к Богу и людям. Вспомнишь всё это и посмотришь вокруг себя на то, что делается теперь, и испытываешь ужас уже не перед ужасами войны, а перед тем, что ужаснее всех ужасов, — перед сознанием бессилия человеческого разума» (36, 108).

1905 год. Окончившуюся поражением России русско-японскую войну сменила первая русская революция. От антивоенных протестов Толстой перешел к жанру воззваний, адресованных участникам революции, царю Николаю II.

Но главные силы творчества он сосредоточил на подготовке книги «Круг чтения». Два больших тома, «расписанные» на дни и недели. У каждого дня, у каждой недели своя тема и свои проблемы. Дни и недели Толстой заполнил мыслями мудрых людей, живших в разные эпохи и в разных странах, своими собственными раздумьями, а для недельного чтения отобрал художественные и публицистические тексты. Одни из них представлял собой сочинение рано умершего друга Монтеня поэта и философа Ла-Боэти «Рассуждение о добровольном рабстве»[183].

В «Круг чтения» и в свои другие книги по афористике Толстой включил несколько мыслей Монтеня.

Из книги «Круг чтения» (1904–1908)

19 февраля

«Самые выдающиеся дарования губятся праздностью. Монтэнь» (41, 117).

13 марта

«Самым лучшим доказательством мудрости является непрерывно хорошее расположение духа. Монтэнь» (41, 165).

ИЗ НЕДЕЛЬНОГО ЧТЕНИЯ

Фрагмент из очерка Л. Н. Толстого «ПАСКАЛЬ»

7 июля

«Он прочел Эпиктета, Декарта и опыты Монтэня. Книга Монтэня особенно поразила его, — она возмутила его своим скептицизмом и равнодушием к религии. Паскаль всегда был религиозен и по-детски верил тому католическому учению, в котором был воспитан. Книга Монтэня, вызвав в нем сомнения, заставила его задуматься над вопросами веры, в особенности же о том, насколько необходима вера для разумной жизни человека, и он стал еще строже к себе в исполнении религиозных обязанностей и, кроме философских сочинений, стал читать книги религиозного содержания» (41, 478–479).

1 октября

Надо много учиться, чтобы сознать, что знаешь мало. Монтэнь.

29 октября

«Я всегда удивляюсь тому, как могут короли так легко верить тому, что в них всё, и народ — верить про себя, что он ничто. Монтэнь» (42, 182).

25 марта

«Духовенству необходимо удерживать народ в его невежестве, без этого Евангелие так просто, что всякий сказал бы духовным пастырям: „Мы всё это и без вас хорошо знаем“. Монтень» (42, 430).

18 мая

«Мысль о чудесах происходит от нашей гордости, заставляющей нас думать, что мы такие важные существа, что ради нас высшее существо должно нарушить весь порядок мира. Монтень» (42, 437).

Из книги «На каждый день» (1907–1910)

11 апреля

«Самые выдающиеся дарования губятся праздностью»

В книге «Путь жизни» (1910) Толстой поместил «Мысль о чудесах…» из «Монтэнь» (43, 202).

30 августа

«Смерть есть начало другой жизни. Монтень» (44, 128).

«Круга чтения» (18 мая) — 45, 281.

В последние годы жизни Толстой неоднократно обращался к чтению «Опытов» Монтеня. Произведения французского мыслителя интересовали его с разных сторон, и это не могло не найти отражения в характере пометок, сделанных им на страницах «Essais» (Париже, 1876; см. сноску выше). Все четыре тома содержат многочисленные пометки Толстого. Думается, большая часть из них была сделана с ноября 1906 г. по февраль 1907 г.

Из «Яснополянских записок» Д. П. Маковицкого

Книга вторая

14 ноября 1906

«Л. Н.: Пустяки! „Люблю крестьян, потому что они не настолько учены, чтобы рассуждать превратно“, — Л. Н. не мог вспомнить хорошо эту цитату и потому встал с кушетки, пошел в кабинет и, вернувшись, сказал ее точно, и что она Монтеня и находится в „Круге чтения“»[184].

Мысль о крестьянах и учености была близка Толстому, он часто обращался к ней, прозвучала она и в его письме к Марье Аркадьевне Беневской-Моисеенко, написанном 17 января 1908 г. (см. 78, 26–27).

Однако сама мысль принадлежала не Монтеню, а Монтескье. Издатели 90-томника обнаружили эту ошибку и внесли изменение в первый том «Круга чтения» (см. 27 мая — 42, 352: «Я люблю мужиков: они недостаточно учены, чтобы рассуждать превратно. Монтескье»).

Д. П. Маковицкий, врач и друг Льва Толстого

15 ноября 1906

«Л. Н. говорил про энциклопедистов: интересно было бы прочесть у них про foi, Dieu (вера, Бог. — франц. — В.Р.) Потом просил достать ему из библиотеки Montaigne „Essais“ и положить на место „Эмиля“ Руссо. Пошел к себе, через полчаса вернулся и стал читать вслух Софье Андреевне (другие ушли спать) Монтеня».

Л. Н.: Монтень рассуждает о древних писателях, умный.

Николай Леонидович сказал, что он не мог читать Рабле — труден, груб.

Л. Н.: «Рабле — скука»[185].

16 ноября 1906

«Софья Андреевна говорила, как у нее после болезни мысли переменились. Раньше упражнялась в музыке и другом, а теперь — готовится к смерти. Л. Н. сказал:

— Это и хорошо. Монтень говорит: „Вся философия состоит в том — готовиться к смерти“»[186].

Л. Н. Толстой

17 ноября 1906

«Л. Н.: Лао-тзе удивительный. — И прочел из „Мыслей мудрых людей“ на 13 ноября: „Оставьте вашу святость и ваше благоразумие, и народ будет в сто раз счастливее. Оставьте ваше добродушие и вашу справедливость, и народ вернется к прежней любви между детьми и родителями. Оставьте ваше хитроумие и ваши расчеты, и не будет больше воров и разбойников. Достигнуть этих трех вещей нельзя одной внешностью. Для этого нужно быть более простым, свободным от страстей и менее рассуждающим“.

Потом Л. Н. сказал:

— Монтень пишет: этот мешок полон всем тем, что забирает память, а для ума не остается места.

Л. Н. (о Монтене): Какой у него французский язык!»[187]

17 ноября 1906

«Л. Н. (про Монтеня): Саломон[188] его, очевидно, не знает, не отвечал, когда я говорил про него. „Вредное“ книгопечатание: старые книги никто не читает, все — новые. А еще вреднее истории литератур. Кто про писателей в них читал, тот не считает нужным узнать самих писателей. Спросишь: „Знаешь ли автора?“ — „А, знаю“ (а читал только в истории литературы). Знать о нем, об известном авторе, как о человеке — знать, что́ ненужно. Нужно что-то почерпнуть у него, знать его душу.

Еще Л. Н. говорил про Монтеня, как его отец взял ему учителя латинского языка немца, не знающего по-французски:

— Монтень цитирует Лаэрция, Сенеку, вообще латинских авторов. В старину знали немногих, но хороших авторов. Теперь читают многих. Я думаю, что потому столько Ohnet’ов и им подобных пустых писателей развелось, что женщины стали читающей публикой, а они неразборчивы.

На днях Л. Н. сожалел о том, что философы сто лет тому назад говорили истины, на которые теперь никто не обращает внимания, все осталось как если бы их не было. И что он находит у них те же истины — до которых сам он с трудом добрался»[189].

2 декабря 1906

«Л. Н. (Булыгину): Вы читаете Кропоткина, я — Монтеня, — и прочел из него вслух. — Монтень рассказывает про дурочку, которая, ослепнув, просила: „Уведите меня из этого дома, тут темно“. Слепым — темно; тщеславным — житья нет; злым — обижает народ».

Булыгин говорил, что правительство мешает созвать сходки и поучать народ, мешает свободе.

Л. Н. сказал, что, по учению Лао-тзе о Тао, следование по пути добродетели дает свободу.

Булыгин: Кропоткин смотрит на религию, как на отжившее.

Л. Н.: Это общий взгляд западных культурных людей. А действительно, западному человеку религия стала ненужной (Об этом Л. Н. писал в письме к Сабатье в ноябре[190]).[191]

3 декабря 1906

«Л. Н. после непродолжительного молчания:

— Андерсенова сказка о голом короле. Ребенок закричал: „Он голый“, и все увидали. Ребенок — те гимназисты, которые пошли в народ и сказали, что никакой важности в царе нет, и все увидели это.

Л. Н. продолжал:

— Я нынче читал о защите Плутарха[192]. Его обвиняли во лжи, что он сочинил историю о маленьком спартанце и о лисенке: спартанцы учились переносить лишения, страдания. Один положил себе за пазуху лисенка. Лисенок грыз ему грудь, а он соблюдал спокойствие. Воспитывали своих детей сурово с целью воспитать в них гражданское»[193].

Репродукция с портрета Ю. Ф. Самарина. Художник И. Н. Крамской. 1878 г.

3 декабря 1906

«Л. Н.: Ораторский талант таков — совсем не зависит от содержания.

Михаил Сергеевич: Самарин Юрий был хорошим оратором. <…>

Л. Н.: Он слишком порядочный был человек. Он был почтенный человек.

Михаил Сергеевич: Но гордый.

Л. Н.: Один из приятнейших людей, которых я знал. Почему он был расположен ко мне, я не знаю. Религиозных взглядов тогда у меня никаких не было — остатки прежних; новые не зарождались. В этой (рукой показал на библиотеку) комнате стал защищать смертную казнь. Я разгорячился. „Почему вы тогда ко мне пришли?“ — кричал ему.

Юрий Федорович был выдающийся человек; встретился я с ним у Тютчевой. Французский разговор о театре, он отлично владел французским языком. И говорил о театре. Я ему говорил, что ему надо бы писать вот такие „essais“, вроде Монтеня. Его предисловие к сочинениям Хомякова — очень хорошо. „В богословии, как при защите крепости, надо отдать все неважное, постороннее, а держать только главное“, — пишет там Самарин.

Михаил Сергеевич: А как он умер?

Л. Н.: Умер одинокий»[194].

4 декабря 1906

«Л. Н. просматривал долго и внимательно картинки в гатцуковом календаре[195]. Увидев Куропаткина, сказал, что наши войска шли с пренебрежением к неприятелю, и потому было им трудно сражаться. У Монтеня прочел, что один из главных приемов Юлия Цезаря[196] был тот, что если он узнавал, что неприятель сильнее, то внушал солдатам, что Цезарь еще гораздо сильнее»[197].

27 декабря 1906

«Л. Н-чу лучше. Пополудни были Сухотины. Л. Н. показывал Михаилу Сергеевичу одно место в „Essais“ par Montaigne, а Михаил Сергеевич Л. Н-чу говорил о книге Герье о Государственной думе…»3[198]

31 декабря 1906

«Л. Н.: Пьера Лоти не люблю, у него из-за многословия не видно ничего, красивый слог заслоняет содержание. Плутарх говорил о таких писателях… — и Л. Н. привел изречение Плутарха и назвал то сочинение, из которого оно взято, и сказал: Плутарх был ограниченный, но для своего времени образованный и очень нравственный человек. Он был грек, жил в Риме в конце первого века. Проповедовал вегетарианство и очень сильно то, чтобы матери сами кормили своих детей. Все глубже и глубже: Монтень, Плутарх, Диоген, Лаэрт (Диоген Лаэртский)».

Кто-то спросил, вспоминает ли Плутарх о Христе.

Л. Н.: Нет.[199]

1907

Из «Яснополянских записок» Д. П. Маковицкого

Книга вторая

17 января 1907

«— Наполеон был произведение своего времени, — сказал Л. Н. в раздумье. — Я читаю Сенеку в переводе, Сократа в „Меморабилиа“[200] — это по-гречески. Очень легкий язык Сократа. Греческий лучше знаю, чем латинский. Монтень напихан латинскими цитатами; он меня навел на них. Как тогда нравственные вопросы высоко ставились и далеко, а вопросы практического значения низко, но не из неразвитости, а Сократ прямо презирал их»[201].

Мишель де Монтень

19 января 1907

«Л. Н. (к Юлии Ивановне и Александре Львовне): Вам прочесть о завоевании испанцами Перу и Мексики?

Софья Андреевна: У Прескотта интересно.

Л. Н.: Я сегодня читал об этом — тогда Прескотт еще не написал, а он очень хорошо изложил, — у Монтеня[202]. Коренные обыватели хорошие, доверчивые люди были, а испанцы — жестокие. Молния, лошади (четвероногий человек) — Монтезума…»[203]

* * *

Таковы отзвуки от чтения Толстым «Опытов» Монтеня в этот период жизни. Они не богаты содержанием, развернутыми оценками и представляют собой отдельные штрихи к восприятию прочитанного.

Для Толстого Монтень — «умный» писатель и мыслитель, которому присущи «скептицизм, равнодушие к религии», признание важности веры «для разумной жизни». Он отмечал демократизм Монтеня, его доброе отношение к простому человеку, прежде всего к крестьянину, неприятие пороков и грехов человеческих, часто восхищался образованностью Монтеня — великолепным знанием им текстов «древних писателей», «латинских авторов», исторических событий, мифологии, материалов этнографического характера. Радовали Толстого оригинальность поставленных Монтенем проблем, их анализ, остроумие при их освещении. Зная в совершенстве французский язык, Толстой дал высокую оценку языку повествования — «Какой у него французский язык!»

Особенно примечательна дневниковая запись Толстого от 14 января 1907 г.:

«Все эти две недели был нездоров и сейчас еще не поправился. Все это время читал: Плутарха, Montaigne, Валышевского[204], вчера о Павле[205] и нынче окончил Memorabilia[206]. Очень интересно сличить высоту нравственного понимания с простотой жизни, с малой степенью развития технической стороны. Теперь эта сторона так далеко ушла, а нравственная так отстала, что безнадежно восстановить правильное отношение. Кое-что записывал за это время, но ничего не мог работать» (56, 3).

Примечательна не столько тем, что указала на круг читательских интересов, но и тем, что в ней прозвучала мысль об отсутствии у современного Толстому общества той нравственной высоты, которая была присуща «простой жизни», то есть эпохе «с малой степенью развития технической стороны».

Не менее интересны и содержащиеся в этой дневниковой записи мысли, вызванные чтением произведений указанных авторов и прежде всего Монтеня:

«1) Нынче думал о том, что невозможно спокойно жить с высоким о себе мнением, что первое условие и спокойной и доброй жизни это — то, что говорил про себя Франциск, когда его не пустят. И нынче все утро был занят этим уменьшением своего знаменателя. И, кажется, не бесполезно: живо вспомнил в себе все то, что теперь осуждаю в сыновьях: игрецкую страсть, охоту, тщеславие, разврат, скупость… Главное, понять, что ты — самый ниже среднего уровня по нравственности, слабости, по уму, в особенности по знаниям, ослабевающий в умственных способностях человек, и не забывай этого, и как легко будет жить. Дорожить оценкой Бога, а не людей. Признавать справедливость низкой оценки людей. <…>

11) Не хотелось бы умереть, не выразив того, что нынче особенно ясно чувствовал и понимал. Смешно писать такую всем известную истину в конце жизни, а истина эта для меня, как я ее теперь понимаю, скорее, чувствую, представляется совершенно новой. Истина эта в том, что надо всех любить и всю жизнь строить так, чтобы можно было всех любить. Хотелось бы написать такой закон Божий для детей. <…>

14) Религиозное учение должно быть основой воспитания. Воспитание без религиозного учения (как это происходит у нас) есть не воспитание, a непременно и развращение и притупление высших способностей. <…>

Как удивительно ясно и просто — не доказательство, а уяснение той бессмертной духовности, которая составляет сущность я человека, да и всякого существа. Жизнь трепещет в каждом существе именно от того, что каждое существо движется вместе со всеми и вместе с тем неподвижно, как сознание» (56, 3–7).

Все перечисленные свидетельства особого отношения Толстого к Монтеню — это только крохи «с пиршественного стола Монтеня», как трагедии Эсхила — крохи с пиршественного стола Гомера.

Мир читательских пометок Толстого несравненно богаче тех отзывов Толстого о Монтене, которые дошли до нас.

Период чтения Толстым «Опытов» Монтеня в начале ХХ века совпал с его гигантской работой по собиранию и классификации мыслей мудрых людей разных народов и стран. Он тщательно отбирал эти мысли, выступал часто их переводчиком и редактором и включал их в созданный им мир афористики независимо от частоты цитируемого автора. Так, в двухтомнике «Круг чтения» Толстой активно использовал цитаты из Джона Рёскина — 80, Канта —73, американской публицистки Люси Мэллори — 61, Паскаля — 59, Марка Аврелия — 55, Анри Амиеля — 53, Рольфа Эмерсона — 51, Шопенгауэра — 39, Эпиктета — 39, Лихтенберга — 37, Мадзини — 35, Чаннинга — 33, Конфуция — 31, Лао-цзы — 31, Сократа — 29, Руссо — 27, Цицерона — 25, Томаса Карлейля — 15, Иоанна Златоуста — 15, Лессинга — 13, Гоголя — 12. Весьма скромно прозвучал в «Круге чтения» Платон (7). В какой-то степени это можно объяснить наличием в книгах двух философских фрагментов из платоновских сочинений: «Суд над Сократом и его защита» (По «Апологии» Платона) — 41, 348–351; «Смерть Сократа» [Из Разговоров Платона] — 42, 65–73.

Из 9 мыслей Монтеня, цитируемых Толстым в книгах афоризмов (см. выше), в «Круг чтения» вошли только 2! Так же скупо Толстой цитировал таких великих писателей, как Гете — 7, Гюго — 7, Шиллер — 5, Мопассан — 3, Достоевский — 2, Пушкин — 1.

Казалось бы, влюбленность в «удивительного Монтеня», как и в художественные произведения великих предшественников, знаменитых современников, должна была проявиться и с этой точки зрения. Однако все вышло иначе. Причина крылась в том, что свои мысли Монтень часто заключал в сферическое пространство, очень близкое по сути художественному. Оно объемно по содержанию, не в том смысле, что у других авторов нет этой объемности, а в том, что сама объемность содержит в себе не только постановку проблемы, не только ее субъективное осмысление, но и указание на выход из сложившейся ситуации. Афористика же Толстого в его книгах строилась по принципу жесткой классификации: сначала в специально тематических главах раскрывалась суть проблемы, в последующих, носящих позитивный характер главах обозначался путь ее решения.

Была и другая причина малой цитируемости Монтеня: его стиль настолько великолепен из-за включенных в него оттенков мыслей и чувств, что разбивка его на части невольно сказалась бы на сути и степени глубины содержания самого высказывания. Как художник Толстой не мог пойти по этому пути. Препарировать Монтеня ради отдельного содержательного звена проблемы означало кощунство.

Монтень для Толстого одновременно живой собеседник с необычайно ярким восприятием действительности, собственной биографией, рассказанной увлекательно и непринужденно, тонкий мыслитель, проникший в таинство души и плоть мироздания, художник, воссоздавший историческую эпоху в живых лицах, с их взлетами и падениями. Примечателен в этом плане совет Л. Н. Толстого, данный Н. Н. Страхову, приславшему «великому Льву» фрагмент начатых им воспоминаний. Толстой ответил категорическим «нет»: не по таланту ноша, лучше пусть он работает в области философии и критики. А воспоминания требуют дара художника: умение в целостности воссоздавать мир людей во всей его сложности и неповторимости.