Книги Монтеня в Яснополянской библиотеке писателя

Мишель Монтень

Книги «удивительного», по определению самого писателя, Монтеня прошли через всю его жизнь. В беседе с французским журналистом Ж. Анри Бурдоном (март 1904 г.) он дал высокую оценку «Опытам» Монтеня:

«Я очень люблю вашего Монтеня, друга Ла Боэси: он обладал таким оригинальным, живым, гуманным умом, проявившимся в столь же чистом, искусном, богатом оттенками языке»[168].

Любовь эта была особой — строгой и сдержанной, как-то даже не похожей на толстовскую. Известно, если Толстому что-то нравилось, он мог говорить об этом постоянно, неоднократно цитировать в составленных им книгах афоризмов. Так было с мудрыми мыслями Канта, Шопенгауэра, Амиеля, Рёскина, Паскаля.

Имя Монтеня в толстовских текстах встречается редко. Это вполне объяснимо. Стиль раздумий и повествования в «Опытах» подобен золоту, рассыпанному в бисере: глубокая мысль иногда обставлена столькими деталями, что порой едва схватывается, а рядом возникает новая мысль, не менее важная, а с ней является ее собственная свита. Все это снабжено бесконечным цитированием из опусов древних авторов, указаниями на малоизвестные имена героев прошлого, ссылками на мифологические и исторические сюжеты, требующие от читателя труда покопаться в энциклопедиях и словарях. Не каждый читатель способен отделить металл от блестящих на солнце стеклышек. Нужно обладать опытом чтения подобного рода литературы, склонностью к самоиронии и недюжинным терпением, чтобы пробираться сквозь фиоритуры монтеневского письма.

Тем бесценней для нас сохранившиеся на полях свидетельства пристального чтения Толстым сочинений французского мыслителя. Пометки вызовут особый интерес у тех читателей, которые неравнодушны к проблемам духовной жизни и склонны к самоиронии.

Передо мной небольшая в дорогом переплете книжка на французском языке. Ни места издания, ни года выхода в свет. Можно только предположить, что относится она к началу XIX в. Собраны в ней суждения Монтеня «об искусстве быть счастливым» (Essai sur l’art d’etre hèureu. 1815?). Быть может, книга эта перешла от деда и матери — Н. С. Волконского и М. Н. Толстой. Быть может, она появилась в Ясной Поляне позже. Теперь уже это навсегда останется тайной. Главное в другом: книга хранит пометки, принадлежащие, скорее всего, молодому Толстому. Этим, может, и объясняется появление имени Монтеня в тексте первого печатного произведения писателя — повести «Детство».

Два других издания монтеневских «Опытов» еще более примечательны. В одном из них, хранящемся в верхней библиотечной комнате, Толстой сделал более 70 пометок, в другом[169], лежащем на этажерке возле письменного стола в кабинете писателя, — 120. Одни из них представляют собой загнутые или двойные загнутые (типично толстовские) уголки, другие — горизонтальные и вертикальные отчеркивания, третьи сделаны в форме словесных замечаний, возле четвертых стоит NB (отметь: хорошо).

Экземпляр (1876), лежащий на этажерке в кабинете, содержит пометки, сделанные Толстым в последние годы жизни. Вопрос о датировке пометок в издании 1802 г. остается открытым, но можно предположить, что они были сделаны в 1884 г., на что косвенно указывают дневники писателя, его письма к жене С. А. Толстой и тот круг проблем, который волновал Толстого в этот период жизни[170] и который оказался созвучен им по направленности содержания[171].

Особое внимание Толстого привлекли главы «О том, что философствовать — это значит учиться умирать» (15 пометок — здесь и далее в обоих изданиях), «О воспитании детей» (30), «О сходстве детей с родителями» (26), «Об искусстве беседы» (18), «О раскаянии» (12), «Об уединении» (12), «О педантизме» (15), «О славе» (10), «О суетности» (9), «О гневе» (5). Всего более 200 пометок.

«Кабинетное» издание «Опытов» осталось Толстым недочитанным. На это указывают не разрезанные до конца страницы четвертого тома. Последние свидетельства чтения писателем замечательной книги, оставленные в главе «О суетности», можно отнести к трагическим дням ухода. В своих раздумьях Толстой опирался на категории, извечно волновавшие человечество. Среди них — мучившая писателя с юности проблема жизни, смерти, бессмертия. Этой проблеме немало отводит внимания и Монтень в своих «Опытах». О том, в чем общность и различие в понимании ее сути, речь пойдет в финальной части главы. Здесь же предлагается читателю вместе с Толстым и Монтенем совершить путешествие по житейским и философским тропам жизни.

Толстой в розовом кресле. Художник И. Е. Репин. Фрагмент портрета. 1909 г.

Монтень незримо присутствовал во вселенной Толстого. С ним он постоянно мысленно разговаривал. Получая удовольствие от изящества французского языка, которое было присуще «Опытам», Л. Н. Толстой будто вдыхал в себя чистый воздух, дававший ему ощущение «удивительности» мироздания, пример радостного, несмотря на многие страдания, восприятия жизни и людей, в ней пребывающих.

В «Опытах» его поражала пространственная глубина и непринужденность в подходах к самым сложным проблемам жизни, авторская ирония по отношению к себе и окружающим людям, разумность и такт в оценках действительности, вплоть до сдержанной осторожности при рассмотрении острых вопросов политического характера, определенность и деликатность при обращении к анализу нравственных ситуаций, но главное — свобода в интерпретации событий и форме самовыражения, возможность быть самим собой, следовать собственным убеждениям «без надувания щек». Будто это разговоры запросто, а в то же время в них проглядывал указующий перст Всевышнего, наделившего Монтеня мудростью и иронией.

О лжецах, плохой и хорошей памяти, скучных рассказчиках

Толстого при чтении Монтеня подчас увлекали не проблемы, обозначенные в названии глав «Опытов», а отдельные мысли и ситуации, которые косвенно были связаны с темами глав, и таких увлечений порой набиралось предостаточно.

Так, в главе «О лжецах» Монтень, размышляя о «лживости как гнуснейшем пороке», был убежден в том, что

«одна только лживость и, пожалуй, в несколько меньшей мере, упрямство кажутся… теми из детских пороков, с зарождением и укоренением которых следует неуклонно и беспощадно бороться. Они возрастают вместе с людьми. И как только язык свернул на путь лжи, прямо удивительно, до чего трудно возвратить его к правде!» (1876, 1, 47 / Кн. 1, 36).

Для Толстого это не было откровением. Он считал себя героем Правды и создал в своих произведениях почти энциклопедию о лжи и лжецах. Собственно, в указанной главе проблема лживости не стала доминирующей, и потому Толстой сосредоточил свое внимание на других аспектах ее содержания.

«…превосходная память весьма часто уживается с сомнительными умственными способностями» (1876, 1, 43 / Кн. 1, 33).

Толстой подчеркнул эти слова. Они были близки и понятны ему, а далее отчеркнул большой фрагмент текста, где Монтень жаловался на непрочность своей памяти и рассказывал о той внутренней борьбе, которая происходила у него в душе на протяжении всей жизни, — между работой над улучшением памяти и подавлением в себе честолюбия, являющегося «непосильным бременем для того, кто устранился от жизни большого света».

В отчеркнутом фрагменте Толстой обратил внимание и на ту искренность, с которой Монтень успокаивал себя и, видимо, читателей относительно недостатка «превосходной памяти»:

«В самом деле, ведь я мог бы усыпить и обессилить мой ум и мою проницательность, идя проторенными путями, как это делает целый мир, не упражняя и не совершенствуя своих собственных сил, если бы, облагодетельствованный хорошею памятью, имел всегда перед собою чужие мнения и измышления чужого ума. Кроме того, я немногословен в беседе, ибо память располагает более вместительной кладовой, чем вымысел. Наконец, если бы память была у меня хорошая, я оглушал бы своей болтовнёю друзей, так как припоминаемые мною предметы пробуждали бы заложенную во мне способность…» (1876, 1, 44 / Кн. 1, 34).

Толстого тронули и извинение Монтеня перед друзьями за то, что из-за плохой памяти он не всегда выполнял свои обещания, данные им, и радость автора «Опытов» от сознания, что плохая память освобождала его от обид, ибо они не смогли найти себе места ни в каких воспоминаниях (незлопамятность была свойственна и Льву Николаевичу).

Но особый интерес Толстого был вызван рассуждением Монтеня о типах рассказчиков, утомляющих слушателей. Отчеркнутый им текст на полях книги приводим в сокращении:

«А это — сущее бедствие. Я испытал его лично на деле, в общении с иными из числа моих близких друзей; по мере того, как память воскрешает перед ними события или вещи со всеми подробностями и во всей их наглядности, они до такой степени замедляют ход своего рассказа, настолько загромождают его никому не нужными мелочами, что, если рассказ сам по себе хорош, они обязательно убьют его прелесть <…> Особенно опасны тут старики, которые сохраняют память о былых делах, но не помнят о том, что уже много раз повторяли свои повествования. И я не раз наблюдал, как весьма занимательные рассказы становились в устах какого-нибудь почтенного старца на редкость скучными; ведь каждый из слушателей насладился ими, по крайней мере, добрую сотню раз» (1876, 1, 45–46 / Кн. 1, 34–35).

Толстой отличался страстью к описанию подробностей. У него они были мотивированы художественной целесообразностью, и потому Достоевский и многие современники видели в этом проявление особого дарования. Но к середине 1880-х годов сам Толстой, работая над народными рассказами, что совпало с чтением Монтеня, стремился уйти от прежней манеры письма и стал писать просто и ясно, без изысков больших романов, т. е. без скрупулезных подробностей и ухода в частности, писать так, чтобы это было понятно каждому «рабочему человеку». Рост выпускаемых газет и журналов указывал на тенденцию времени — быть кратким, а для Толстого не просто быть кратким, а быть кратким в главном, сохраняя глубину смыслов жизни.

В финальной части отчеркнутого фрагмента прозвучала близкая сердцу Толстого мысль, во многом объясняющая страсть писателя к повторному прочтению полюбившихся ему книг:

«…местности, где я уже побывал прежде, или прочитанные ранее книги всегда радуют меня свежестью новизны» (1876, 1, 46 / Кн. 1, 35).

Эта «свежесть новизны» была присуща Льву Николаевичу каждый раз, когда он открывал «Опыты» «удивительного Монтеня».

Так было в 1873 г.

В середине декабря этого года Л. Н. Толстой в письме к Н. Н. Страхову сообщал о том, что он

«недавно перечитывал Montaigne’a, и он говорит в одном месте: „à moins qu’ils ne me donnent une explication plus embrouillée, que la chose même“[172]. И вспомнил это, когда читал ваше объяснение и доказательство необходимости понятия массы и инерции» (62, 59).

Обращение Толстого к произведению Монтеня на рубеже 1873–1874 гг., скорее всего, было связано с его работой над статьей «О народном образовании» (1874). В ней ощутима близость ряда идей Толстого педагогическим установкам французского моралиста.

Так было и в 1884 г.

С 31 января по 5 февраля, живя в Ясной Поляне, Толстой «с большим удовольствием и пользой» «читал Montaigne’а» и «ходил на лыжах» (83, 418). Читал скрупулезно. В издании 1802 г. немало сделанных карандашом отчеркиваний на полях, подчеркиваний отдельных строчек, редко встречаются словесные пометки и знак NB (отметь: хорошо, важно), по-толстовски загнутые уголки страниц.

В этот период Толстой держал последнюю верстку трактата «В чем моя вера?», собирал материалы для большого философско-публицистического произведения «Так что же нам делать?», активно работал над повестями «Холстомер», «Смерть Ивана Ильича», обозначил контуры психологического этюда «Записки сумасшедшего». Вышедший в свет рассказ «Чем люди живы» положил начало рождению в 1885 году блистательного цикла народных рассказов, принесших поистине всемирную славу писателю в среде трудящегося человечества.

Именно после чтения «Опытов» Монтеня Толстой особенно активно стал обдумывать проблему издания книг для народа. 17 февраля 1884 г. он писал молодому другу Владимиру Черткову, что мысль об «издании книг для образования русских людей» увлекает его «все больше и больше» (85, 27).

14 февраля того же года, то есть через 9 дней после «встречи» с «удивительным Монтенем», Толстой для близкого круга людей в Москве, хамовническом доме, произнес речь о народных изданиях. В ней он упомянул имя Монтеня наряду с другими именами выдающихся людей в качестве духовных спутников человечества и поставил великую задачу перед российским обществом: передавать живущим людям, миллионам трудящихся

«те великие произведения ума человеческого, которые сделали людей тем, чем они есть». «Учить и учиться? Но как? Прежде всего, сообщая друг другу все те мысли и знания великих умов, которые были, излагая их книги доступным языком» (25, 528–529).

«Учить и учиться? Но как?»

Ответ на эти вопросы предполагал не только издание и создание текстов духовного содержания с четко выраженной нравственно-эстетической направленностью, но и актуализацию взглядов на сущность человека и окружающую его действительность — на его бытие «в мире и на миру». Толстой ни на минуту не забывал о важности педагогического воздействия на душу ребенка и взрослого человека. Он призывал современников — независимо от их социального положения — выйти из состояния бессмысленного рабского существования, сбросить оковы тяжкого сна и, отдаваясь воле Бога и силе Разума, данного человеку Всевышним, возродиться к духовной жизни.