1

Полина. Женщина с райской птицей в фамилии. Соловей наблюдал слухом, взглядом, нюхом. Наблюдал, прикрыв глаза и отвернувшись.

Вот она собрала нерасчёсанные кудри наверх в подобие пучка – и эта линия на шее, откуда начинают расти волосы. Вот она стирает в тазике их с Соней бельё, погружая прозрачные руки в пену. Вот её шаги по паркету. Цепочка, а на ней кулон: маленький лук, маленькая стрела.

Неужели случилось? Неужели впервые, за всю его не сказать чтоб короткую жизнь… Что бы там ни судачили про семьсот жён и триста наложниц, Тима был не так чтоб опытен в любовных делах. Сразиться с врагом, разлом зарастить, храм построить – пожалуйста, а вот это вот всё – увольте.

Он не знал, о чём с ней говорить. Бескрайний океан срочных к обсуждению со Столасом тем при Полине иссякал до скудного ручейка.

Тима терялся, когда она приближалась; тянуло сказать: «Хорошая погода, не правда ли?» Он останавливал себя от этой глупости буквально на краю, уже открыв рот. «Мы пятый день взаперти, какая погода, идиот?»

Когда он смотрел на неё, то чувствовал себя преступником, не имеющим права на взгляды. Когда Полина смотрела на него – каждое движение становилось неуклюжим. Потрескавшиеся стены Скворечника скалились издевательскими рожами, и, что бы Соловей ни делал, всё валилось из рук.

Как это ни удивительно, но дела находились. Например, починить телефон. Как только они со Столасом воткнули его в розетку, тот зазвонил.

– Соловей? Ты? – скрипел в трубке голос Зейнеп.

Ворокот рядом вращал глазами: какого чёрта ты снял трубку? Вдруг это Гасиончик? Тима отмахнулся.

– Я, бабуль, я. Случилось что?

– Сьора, Демерджи, – шелестела старуха.

– А? Что? – гадал Соловей, и все обитатели Скворечника собрались вокруг него. Слушали с любопытством. Тима старался не смотреть Полине в глаза, это мешало сосредоточиться. – Водяной, что ль, твой ожил?

– Водяной? Какой водяной? – спросила Соня у Столаса.

Тима шикнул на них максимально выразительно. Отвернулся, замотавшись в провод. В трубке щёлкало, дул ветер и шумели деревья.

– Так, и что говорит? – Он жестом показал, что нужна ручка. Ворокот тут же притащил синюю шариковую, и Тима записал прямо на ладони. – Ага. Ага. Понял. Да. Да. Отпускай. Да.

Он положил трубку. Столас вытянул ладонь Соловья себе под нос. Изучал накаляканные закорючки.

– Ни слова не понимаю, – фыркнул наконец он.

– Есть новости. – Соловей поднялся. – Водяного пытал Ахвал. Не Балам.

– Ну это, положим, не новость, – заметил Столас.

– Ифрит сбрендил. Зейнеп говорит, Ахвал «хочет вернуть себе былое величие». Богом стать. Как будто людям не наплевать на Бога. Старик безнадёжно отстал от времени. Единственное, чему они сейчас верят, – это телевизор.

– Что ты хочешь, он последние пару тысяч лет просидел в бочке под водой.

– Слушай дальше. Пытал с особым пристрастием. Хотел знать, где проживает сотрудник ОпОРы по фамилии Соловей со своим питомцем: совой с головой кота, – Тима выразительно посмотрел на Столаса. – А заодно и мстил за анонимный донос, из-за которого семья родственных ему бергср перешла на ту сторону не полностью.

Полина и Соня непонимающе переглянулись.

– Враньё, – отмахнулся ворокот, – плевать ему и на бергср, и на их семью.

– Водяной адрес Гнезда не выдал. Хотя я оставил ему свои контакты девять лет назад – на всякий пожарный. А про донос вообще ничего не знал, и тогда Букрябов спросил его про некие резервуары, приносящие власть…

– Ох, лучше б он ему про Гнездо рассказал. – Ворокот грустно икнул. – Я б с Ахвалом побеседовал с удовольствием.

– Демерджи – старый опоровец, – вздохнул Тима. – Своих даже под пытками не выдаст. Он и про резервуары ничего не сказал. Ляпнул только, что они где-то в Москве. А точного места не назвал.

– Все дороги ведут в Москву-у-у…

Соловей выдержал паузу.

– Ахвалу не назвал, а Зейнеп назвал. Они в подвалах Дома Советов.

2

Если бы не надо было нести рюкзак, Селенит обернулась бы змеёй и добралась до камней намного быстрей. В человеческом обличье на это ушло полдня, и Селенит не могла избавиться от мысли, что везде теряет время. Срок действия зелья на исходе, а ведь требовалось ещё призвать Хорту и Буэра. Помимо этого, надо было торопиться назад в Москву – она очень волновалась за Марту. Приземлившись, Селенит сразу же позвонила внучке из аэропорта, но дома никто не отвечал. Гудки в трубке звучали заунывно и безжизненно, за ними чувствовалась пугающая пустота.

Вот уже детская площадка, немного повыше по тропинке и они. Селенит опустилась между камней. Сняла рюкзак, достала три термоса, наполненных кашицей. Помимо тёмной материи – тээм, как называл её Плутовский, – там было всё, о чём она читала и знала: левзея, корень цикория, лимонник, элеутерококк[48].

Ей всегда помогали камни: снимали боль, избавляли от бессонницы, указывали грядущее. Камни же пророчили ей одиночество и много слёз. Селенит отплакала их ещё в юности.

При помощи трав ей удалось создать Буэра, быка и Хорту, но тогда помог Ахвал, который был в зените своей силы. В этот раз ей предстояло не просто создать живое и не просто оживить камни – ей предстояло перелить две жизни из одних сосудов в другие, и новым ингредиентом в рецепте была тээм.

Она погладила один из камней, левый, – сына. Вдруг поняла, что всё получится, и предчувствие скорой встречи наполнило её счастьем. Перехватило дыхание. Селенит сняла руку с камня, закрыла глаза и позвала: «Буэр! Хорта! Придите ко мне! Я здесь!»

3

Без Соловья справиться с перемещением сьоры было намного сложней. Пришлось попариться, чтобы водрузить бочку на тачку. Демерджи просил докатить его до любого пресного водоёма и отпустить там. Море не подходило, оно было слишком солёным для его заживающих ран. Пресный водоём – это значит, надо идти в горы. Вверх.

Зейнеп еле катила тачку перед собой. Пот щипал в бороздах морщин вокруг глаз. Демерджи внутри покорно стукался то об одну стенку, то об другую. «Спит там, наверное, шельма», – зло подумала старуха.

– Прошу прощения, вам помочь? – её догнал милиционер с двумя собаками.

Зейнеп оглядела его и молча отступила от тачки. Молодой человек взялся за ручки, толкнул, колесо тут же попало в рытвину. Он поднатужился, подприсел.

– Что вы там везёте-то? Труп? – пошутил он.

– Отчего ж труп? – Старуха улыбнулась. Милиционер был добрый, круглый, лысый. – Иначе что ж духи мне б тебя послали?

Собаки завиляли хвостами.

– Твои? – спросила Зейнеп.

– Мои, чьи ж ещё. Гриша, – он протянул руку. – Григорий.

– Так мы виделись с тобой, Григорий. У лагеря детского. В день, когда девочка нашлась. Помню я тебя и собаку твою, вот эту, шоколадную.

– Точно! – Григорий тоже вспомнил. Дорога пошла ровнее, и тачка катилась легче.

– А вот этой, второй, дворовой, не было у тебя.

– Честно говоря, и той, с которой вы меня тогда видели, тоже больше нет. Она погибла во время землетрясения. А это новая. Щенок.

– Ой ли? – Старуха с трудом ковыляла рядом. – А вторая-то у тебя похожа на псину мальчонки того, Цабрана.

– Вторая сама к нам прибилась. Чья она, говоришь?

Григорий не закончил. Обе собаки внезапно встали в охотничью стойку, вытянули вверх хвосты и напряглись, шевеля ушами. Шоколадная поворачивала голову, прислушивалась. И тут дворняга рванула. Шоколадная за ней.

– Куда? – удивился Григорий. – Стоять! Стоп! Стоп! Ко мне!

Зейнеп почувствовала, как вновь пробуждается в ней лисье. Она подобрала юбку и кинулась за собаками.

4

Лиза наматывала круги по комнате, собиралась на первенство. И это ей надо было взять, и то. И блокнотик на всякий случай.

– Лизон, харэ каруселить, тошнит от тебя уже. – Тина лежала на своей кровати ногами на стенку.

– Ты точно со мной не хочешь? – Лизка запихивала в боковой карман маленькое полотенце.

– Что я там забыла-то?

– Ну, поболеть за сестру, за подружек…

– И порыдать, что с отборочных вылетела? Нет уж, спасибо.

– Ну как хошь. Лежи тут и жалей себя, дело твоё.

– Да чё мне себя жалеть, у меня позади всё. Себя пожалей лучше, вон вся зелёная.

В дверь позвонили.

– Мама кого-то ждёт? – спросила Тинка. Лиза пожала плечами.

– Девочки, к вам! – крикнула мама из коридора, и тут же в комнату влетел запыхавшийся Тимаев.

Тинка крутанулась на кровати и со стуком поставила ноги на пол.

– Привет, – зыркнула она на сестру, – ты как нас нашёл?

– Со вчерашнего дня ищу… – Одной рукой Тимаев опёрся о косяк, другую прижал к груди. Лицо его пылало, он долго бежал. – У Сливина взял номер Яртышникова, он мне ваш адрес давать не хотел. «Девочек перед соревнованиями нельзя беспокоить», – довольно похоже передразнил он Василия Викторовича.

Лизка расстёгивала и застёгивала обратно молнию на сумке.

– Но потом дал? – уточнила Тина.

– Потом дал. – Женя отдышался окончательно. – Слушайте, вы же это, с Мартой дружите?

– Если тебе нужна Веснова, то она тут не живёт, – сказала Тина недобро.

– Нет. Не в этом дело. – Он как был в ботинках, так и прошёл в комнату, сел на стул. Рванул с шеи шарф, оставив на коже красную полосу. – Там это. Случилось что-то с ней. И, по-моему, с её подругой Пролетовой.

И Тимаев посмотрел на Лизку.

5

На всю комнату горела одна тусклая лампочка. Поспать почти не удалось, хотя тут стояли кровати со всем необходимым: подушка, одеяло. Даже чистое бельё. Комната какая-то странная, с железным полом и стенами, отчего у Марты появилось ощущение, что они под землёй. Когда она закрывала глаза, казалось, что стены обиты мягкими желтоватыми панелями.

– Мы в психушке, – сказала она Майке.

По их подсчётам, было уже утро, ближе к одиннадцати часам. Рыжая встала, прошлась к двери.

– У них план какой, интересно? Голодом нас заморить?

И тут же в ответ на её слова заскрежетал замок. Вошёл человек с подносом. Это был молодой мужчина на редкость незапоминающейся внешности: весь как будто подтёрт ластиком. Одет в белую футболку и треники. На одежде не было никаких опознавательных знаков, но по тому, как он рублено двигался, Марта решила, что он военный.

Он поставил поднос на откидной железный столик между кроватями и улыбнулся Марте.

– Расскажи нам, – попросил он слишком высоким голосом. – Мы же знаем, что тебе известно, где девочка-телевизор.

Оттого, что он говорил про себя во множественном числе, по рукам поползли неприятные мурашки. Внезапно Рыжая прыгнула на него со своей кровати. Он легко скинул её обратно, медленно шагнул и, всё ещё улыбаясь, схватил Майку за шиворот, чуть-чуть накрутив на кулак её кофту. Марта с ужасом увидела, что он заносит руку для пощёчины. Но Рыжая уже смотрела ему в глаза. Квадратная клешня остановилась в миллиметре от Майкиной щеки. И пошла обратно, залепив затрещину ему самому. Амбал удивлённо отступил от Рыжей и снова получил оплеуху своей же рукой. Его безликое лицо съёжилось.

Он метнулся к двери, но по дороге схлопотал ещё одну пощёчину. Девочки посмотрели друг на друга и расхохотались.

– Кто на меня с клешнёй пойдёт, тот сам этой клешнёй и получит! – отсмеявшись, торжественно произнесла Майя.

– Посмотрим, что там он принёс. – Марта схватила с подноса бутерброд с сыром.

6

Синелицый пришёл ближе к обеду. Выглядел Валерий Гаврилович не очень: его и без того некрасивое лицо было искажено какой-то мучительной гримасой, словно у него болели зубы или срочно нужно в туалет.

– Марта! – Ей показалось, что синелицый сейчас заплачет. – Скажи нам, где Соня, и мы вас отпустим, честное слово, отпустим.

– Это вообще-то преступление – нас здесь держать, – выпалила Рыжая. – За такое в тюрьму сажают.

Гасионов гневно зыркнул на Майку и перевёл взгляд на Марту:

– Вы не понимаете, что ли?

– У нас сегодня первый день первенства России! – вдруг вспомнила Марта. – Мы знаете сколько для него тренировались? Всё лето! Так что да, мы не понимаем, почему вы нас похитили и держите в железной коробке!

– На кону судьба страны! – его голос вдруг сорвался на писк. Марте снова стало смешно.

Валерий Гаврилович заходил по комнате, вертя галстуком. Состояние у него было расхлябанное.

– Нам нужно узнать, как она работает, – снова пропищал он. Попробовал откашляться, чтобы исправить положение. – Почему она видит сны. Нам нужно, чтобы она научила наших штатных телевизоров, и тогда мы её тоже отпустим, тоже отпустим, мы не хотим ей зла, и вам не хотим.

– Вы так про неё, будто Соня пылесос или стиральная машина, – сказала Марта.

– А она живая девочка! – подхватила Рыжая. – Как вы, интересно, узнаете, как она работает? Она инструкцию по эксплуатации в кармане не носит!

– Вам что, непонятно? – Гасионов попятился к двери. – На тээм весь государственный строй держится! У нас три этажа телевизоров, и они изо дня в день, изо дня в день… Чтобы этот, Самый, обсыпáлся, и кардиналы его… серые… Всё держалось! А теперь рухнуло! Вы в окно вообще смотрите? Руцкой с Хасбулатовым…

Синелицый трясущейся рукой нащупал ручку, прошмыгнул в щель. Опять заскрежетали замки.

– Какое окно, нет здесь никаких окон. Это ты его обработала? – спросила Марта.

– Не-а, – ответила Майка. – Это он сам такой.

– Странный товарищ.

– Угу.

– Вот что, Пролетова. Пора нам отсюда тикать.

Рыжая вытянула руку:

– Сверка ладоней.

Линии блёкло светились. Девочки соединили их, получился недостроенный знак.

– Не хватает руки Цабрана, – грустно сказала Марта.

– Так, не кукситься! – Рыжая пружинисто вскочила. – Мартыш, я теперь чувствую связь с этим, бледным, который на меня замахнулся. Скогсры умеют подавлять своих врагов. Глюки всякие насылать, залезать в мозг. Зовут его, например, Витя, он из Перми приехал. Боится меня теперь – жуть. С ним никогда такого не было, чтоб он сам себе пощёчин надавал.

– Такое в принципе мало с кем случается, – заметила Марта.

– И я думаю, что Витя удивится себе ещё раз. Когда поможет нам сбежать.

7

Собаки радостно ставили лапы на плечи Селенит, лизали в лицо. Она чесала их за ушами, целовала, в глазах стояли слёзы. Они быстро поняли её настроение, опустили носы.

– У меня мало времени, – прошептала она им.

Они послушно легли возле камней – Хорта возле Сергея, Буэр возле Юны. Смотрели на Селенит влажными глазами.

– Я не хочу никого убивать, – сказала она, но голос прозвучал незнакомо и жалко. – Вы единственные на Земле, кто получил своё дыхание от меня. Вы прожили долгие хорошие жизни.

Хорта отвернулась от Селенит, склонила голову набок. Буэр тихонько поскуливал, а Селенит слышала: «Цабран, хозяин-мальчик, неужели я его больше не увижу?»

Она сосредоточенно обмазывала камни кашицей. Надо было это сделать тщательно: чтобы ни одной пустоты. Собаки взволнованно ёрзали. Селенит растила в себе главный ингредиент – любовь. Она должна быть без примесей, правильной консистенции и максимальной дозировки. Тогда сработает.

Бергсра закончила с кашицей и приказала:

– Дотроньтесь до камней. Вы должны прикасаться к ним.

Буэр покорно положил косматую голову на камень Юны. Хорта вскочила, взвыла по новому хозяину. Вырин – простой человек, плакала она, он одинок, он не сможет без меня.

– Хорта, милая, ляг. Положи лапу вот сюда, – попросила Селенит.

«Если она взбунтуется, оживлю только Серёжу», – сразу же решила она. Но Хорта успокоилась. Легла и закрыла глаза. Камни, натёртые зельем, поблёскивали на солнце. Селенит дотронулась до них и потянула жизнь из собак. «Из существ дышащих в бездвижные, но тёплые сосуды при дороге».

8

Она поняла, что работает, увидела, как заребрило вокруг камней, изменилось. Попыталась усилить громкость, но ей мешала жалость к собакам, острое нежелание отнимать у них жизни стояло прочной заслонкой, мешало успеху. Заслонку надо было убрать, но как?

Селенит продолжила тянуть. Вдруг сквозь ребристое и мерцающее она увидела Ламию. Та суетилась.

– Пошло, пошло! – кричала она кому-то. – Сестра ворожит по ту сторону! Сейчас откроется разлом, сейчас пройдём! Ищи!

Серёжа и Юна в заколдованном состоянии находились по обе стороны сразу, здесь они были камни, там – люди. Точно так же, как Соня Гамаюнова, когда была берёзой. Селенит вдруг испугалась, что Ламия каким-нибудь образом сможет уцепиться за сына и перейдёт с той стороны на эту. Но останавливаться было нельзя, иначе ничего не получится. Про намерения сестры она подумает позже. Селенит постаралась ускориться.

– Хватайся за них! – снова услышала она голос Ламии. – Ты за парня, я за девку!

Мелькнуло узкое лицо, крысиный хвост, и Селенит похолодела: сестра была в сговоре с Баламом. Если они перейдут сюда, у неё нет шансов. Особенно без Буэра и Хорты.

Все эти страхи нужно было вымести из головы. Селенит закричала. Мощный поток её любви нёсся, как цунами, смывая всё на своём пути, но жалость к собакам по-прежнему еле различимо мерцала где-то на дне души. Однако тягу теперь было не остановить. Она услышала, как её собственная кожа сменяется от напряжения чешуёй. Болели мышцы рук. Камни засветились. Она увидела лицо сестры. Ламия торжествующе смотрела ей в глаза. Она была почти тут. Сзади неё, ухватившись за оживающие руки сына, горел красным пламенем Балам, ненавистный, древний их враг.

«Как ты могла, – подумала Селенит с мольбой, потому что говорить не могла, – объединиться с ним, пойти против своей семьи!»

Что-то рухнуло во взгляде сестры. Ещё секунду смотрели они друг другу в глаза, и Селенит увидела, как липкий, тихий овальный ужас распускается глубоко в зрачках Ламии.

Селенит поняла. Её жалость защитила Буэра и Хорту как купол. Но зелье, которым были обмазаны камни, и ворожба бергсры уже создали необходимую тягу. Чтобы дать две жизни, нужно забрать две жизни. Наткнувшись на незримый купол над собаками и не сумев его пробить, тяга перекинулась на Ламию и Балама.

Селенит увидела пещеру, в которой родилась вместе с сестрой, улицы Урука, сухие от ветров, окровавленное лицо Ламии над телом Друга, рыжую бороду Бильги, тысячи ящерок, цепь в Чатыр-Даге, Серёжу, близнецов, окрашенных горькой ревностью, и вдруг – проблеск, луч: маленькая девочка в песочнице, на пляже, у кромки моря, её рука в руке Ламии… неужели сестра любила какого-то ребёнка?!

– Проща… – шепнула Ламия. Посеревшие губы не сумели договорить слово. Сестра окаменела. Камень в доли секунды превратился в песок, и Ламия рассыпалась. Вспыхнул последним пламенем Балам. Ифрит даже не смог испугаться, настолько сильна была его вера в собственное бессмертие. Огонь стал чёрным дымом. В это же мгновение По превратился в пепел и потух вдалеке Урса, Медведь.

9

Зейнеп нагнала Хорту и Буэра довольно быстро. Милиционер сильно отстал. Старуха увидела, как радуются собаки бергсре. Это была не та, которую привёл к ней летом Ахвал. Другая, её сестра. Скогсра остановилась поодаль, наблюдала. Бергсра сидела на земле возле тёплых камней. Когда собаки понурили головы и легли возле своей настоящей хозяйки, Зейнеп всё поняла.

Добежал милиционер, потный, в красно-зелёных пятнах, крикнул:

– Хорта! – но голос не послушался, не хватило воздуха. Григорий дышал сипло, он был не бегун.

Зейнеп рукой остановила его:

– Смотри!

Бергсра положила руки на камни и начала раскачиваться. Заходил, запереливался вокруг воздух. Хорта уронила голову, глаза её закатились. Григорий рванул было снова, но старуха его удержала. Засветились камни. Свет расходился от них кругами. Бергсра вдруг закричала и покрылась змеиной чешуёй. Милиционер отступил на шаг.

– Сейчас рванёт! – потянул он старуху за рукав.

Они попятились, не отводя от бергсры глаз.

– Лечь бы на землю лучше, – заметила Зейнеп.

Камни внезапно втянули свет обратно, будто кто-то надул и лопнул пузырь из жвачки. Всё стихло. Ничего не шевелилось, даже вскинутые ветром волосы. Громкий хлопок сменил тишину, и время намоталось назад. Звук раскидал собак и бергсру в разные стороны. Разорвавшиеся на мелкие осколки камни посыпались дождём. Зейнеп прикрыла затылок руками. И снова наступила тишина, гудящая, как рой пчёл. Сквозь этот рой пробивались лучи. Голоса. Лай.

Первым несмело встал Григорий. Бергсра снова была без чешуи. Она протягивала руки кому-то в траве. С земли неуверенно поднялись молодой человек и девушка. Первый оглядел себя и с криком «Мама!» кинулся обнимать бергсру. Собаки кружили вокруг и радостно тявкали.

10

К брошенной бочке возвращались долго. Зейнеп еле шла. Тишину прервал Григорий:

– Странная какая кличка – Буэр.

– Будто Хорта не странная. – Зейнеп глянула на собаку. Та радостно шла за ними. Милиционер Григорий тоже на неё поглядывал, и тоже радостно.

– Ну это я сам придумал, – гордо сказал он. – Прочёл где-то, что так собак звали, стерегущих… то ли рай, то ли ад. Забыл!

– Ой ли сам, – усомнилась Зейнеп.

– Бабушка, – Григорий поскрёб лысину, – если эта странная… женщина… смогла… расколдовать сына, то что же получается, и дочь Полины Гамаюновой действительно берёзой была? Зря я её сумасшедшей считал?

– Поверил, – улыбнулась старуха. – Наконец. Пора тебе. Уж столько ты видал. Чуешь? Бергсра сына вернула, и всё на места встало. Хоть Соловей зарастил разломы, а оставался неуют маленький, струйка тонкая, что не всё на месте. Когда какое-то существо живое застревает между мирами, тут оно тебе камень, там – человек али марид, ну вот как Соня застряла: по эту сторону берёзкой была, по ту – девочкой стояла, застывшая… Это как нога, которую в закрывающуюся дверь сунули, чтобы не дать ей захлопнуться, разумеешь? Щель вокруг этих камней оставалась. А сейчас всё на месте. Даже Медведь – и тот погас. Ушёл навеки его огонь, спокойно теперь стало. А собаки живёхоньки.

Григорий не ответил, но видно было, что он ничего не понимает.

– Чудо, что они тебе Хорту оставили, – добавила старуха. – Их ведь она.

– Их, их, – тут Григорий согласился. – Мне кажется, это она сама так решила. Да, Хорт? – он оглянулся на собаку.

Та улыбалась ему всей своей щенячьей мордой.

– А вот и бочка. Поможешь?

– Давай. Куда ты её, кстати?

– Да к любой ближайшей речке.

– Как тебе удалось так быстро бежать за собаками? Сейчас вон еле ноги переставляешь. – Они даже не заметили, как перешли на «ты».

– Собрала последние силы.

К реке снова шли медленно и молча. На берегу встали.

– Ну а теперь сними крышку да наклони, – попросила старуха.

Григорий послушался. Бледный водяной скользнул в воду, упал на дно и тут же всплыл, посмотрел на них сиреневыми глазами.

– Спасибо, – сказал он и уплыл, вихляя двумя рыбьими хвостами.

– Прощай, родной, – ответила Зейнеп.

– Н-да, – пробормотал Григорий. – Теперь я точно многое видал.

– И ты прощай, – старуха погладила Хорту. – И тебе спасибо. Устала я.

– Да. Не за что. Пойду. Пожалуй. – Григорий некоторое время пятился, потом развернулся и зашагал прочь.

Им с Хортой многое надо было рассказать Рэне.

Старуха смотрела вслед долго, пока ноги не одеревенели. Нестерпимо захотелось спать. Зейнеп подумала было прилечь прямо здесь, на траву, но поняла, что не может больше пошевелиться. Она глянула вниз, чувствуя, как срастаются две её ноги в одну. Но под юбкой этого не было видно, ткань её цветасто плескалась на ветру.

От спины с треском отделился позвоночник, резким молодым стволом потянулся к небу. Ствол обрастал ветками, ветки обрастали листьями. Мысли Зейнеп уходили, уступали место шелесту, подземному росту, особому слуху. Над старухиным лицом, которое уже вжималось в растущий ствол (разглаживались черты, кожа перенимала рисунок коры), зашумела крона. Последним усилием Зейнеп подняла к ней руки, будто пыталась потрогать новую причёску. На толстых суках, которыми они тут же стали, набухли и лопнули бутоны. Она стояла вся в белом цвету, как в дымке свадебного платья. Несколько минут, и лепестки облетели. Из земли, по жилам, потянуло соки. Соки наливались в небольшие яблоки, и те тяжелели и краснели.

«Ну что ж. Хорошее место, у реки».

Зейнеп улыбнулась и выдохнула последнее дыхание.

11

– То есть Ахвал попытается напасть на Дом Советов с той стороны, чтобы добраться до резервуаров тээм? – Соловей уставился на Столаса.

Ворокот сидел на подоконнике:

– Для этого ему нужен Цабран, тот ведь хозяин Балама. Он и Марту планирует перетащить туда, чтобы уж напасть так напасть.

– Видел я её в действии, сильная девочка. А уж в умелых руках, да двое таких… Н-да. Представляю, как это аукнется здесь.

– Подождите, – встряла Полина, – но ведь должен же быть способ это как-то остановить?

– Да какой? Что мы отсюда-то сделать можем? Разломы я создавать не умею, не через портал же идти. Туда фиг проберёшься. Знать бы ещё, когда старик это всё планирует.

– Завтра, – внезапно сказала Соня. Все обитатели Скворечника посмотрели на неё. – Это будет завтра, четвёртого октября.

Повисла тишина. Только коготки Столаса по подоконнику.

– Откуда ты знаешь? – наконец спросила Полина.

– Я видела. Во сне своём видела. – Соня покраснела. – Там непонятно всё было, а сейчас я поняла.

– Думаю, девочка права. – Столас выглядывал в окно. – Напряжённо как-то на улице. Нет никого. А иногда бегают туда-сюда как подорванные.

Соловей расхаживал по Скворечнику.

– Пойти туда с утра? – Он вопросительно посмотрел на ворокота. – И действовать по обстоятельствам? Там Гнездо недалеко, если что – спрятаться можно.

– Прекрасный план, – язвительно сказал Столас. – Слабоумие и отвага.

– И убежище на случай отступления, прошу заметить!

– Мы останемся тут. – Полина обняла Соню.

– Да-да, конечно, – поспешно согласился Соловей. – Вам нужно беречь себя.

И пока они долго смотрели друг другу в глаза, Соня и ворокот обменялись взглядами совсем иного значения.

12

К квартире Весновой отчего-то поднимались по лестнице. Тине очень хотелось высмеять Тимаева, сказать, какой он идиот и зря всполошился, что всё в норме, но она молчала. С её подругами в последнее время случалось слишком много мистических неприятностей и сказочных проблем. Поэтому она просто хмуро шла вперёд. А сладкая парочка плелась позади.

– Лиз, – тихо сказал Женя, – это ты мне музыку по телефону ставишь?

Мишаева-младшая споткнулась. Поправила сумку.

– Я понял, когда ваш адрес… и номер искал, – объяснил Тимаев. – У меня определитель стоит. Хорошие песни. Спасибо. Мне приятно.

Лизка обиделась, вспыхнула:

– Да с чего ты взял?! Не я вовсе…

– Ну не Тина же, – Женя широко улыбнулся, заглянул в лицо. – Давай понесу, кстати.

Лиза, по-прежнему красная, послушно отдала свою котомку.

– Дверь приоткрыта! – прошептала Тинка.

Тимаев перекинул ремень Лизкиной сумки через голову и ринулся вперёд.

– Есть кто? – негромко позвал он в щель.

– Входи, – сказала Тина.

В квартире никого не было. Они обошли все комнаты. На полу в прихожей валялся телефон. Провод вырван из сети.

– Сначала Соня, теперь Марта и Майка. – Лизка присела на корточки. – Что делать будем?

– И бабушки её нет, главное. – Тина оглядывала кухню. – Тут пару дней никто не готовил.

– Сумасшедший дом какой-то, – вздохнула Лизка. – Я сейчас выигрывать первенство России должна была!

Тинка скептически глянула на сестру:

– Может, и хорошо, что его отменили из-за беспорядков. А то тебе, боюсь, было бы больно падать с незаслуженно намечтанного пьедестала.

– А что там, кстати, происходит, в центре? – спросил Тимаев. – Что за беспорядки опять?

– Депутаты Ельцина изгнать пытаются.

– Они вроде как в Доме Советов засели. И там вокруг толпы протестующих.

– А, – понял Женька, – путч, что ли, очередной?

– Марта, душа моя, ты дома? Почему у тебя дверь нараспашку? – раздалось вдруг из коридора.

– Ну слава богу! – выдохнула Тинка. – Хоть баб Мена объявилась!

Девочки и Тимаев высыпали из кухни прямиком в слюнявые лобызания Бугу. Баб Мена снимала дорожный плащ, глядя на разбитый телефон. Она была не одна. Рядом с ней стоял молодой мужчина, который держал за руку красивую сероглазую женщину в веснушках.

Сёстры Мишаевы, не переглядываясь, поняли, что перед ними – родители Марты и её брата.

13

Они оба были худые и бледные, родители Весновой. Юна и Сергей. Серая сухая кожа, растерянные глаза. Тина смотрела на них как на призраков. Всю жизнь Мишаева-старшая относилась к Марте по-особенному. Она сама ни за что не призналась бы себе в этом, но Тине было ужасно жаль подругу, потому что та была сиротой. Даже в настольный теннис поддаваться хотелось. А тут вдруг родители – и сразу два. Что случилось, как баб Мене удалось? В любом случае чудо же! А Весновой, как назло, нет. Умеет она вляпаться не вовремя.

– Боже ж можешь, это я виновата, я! – бабушка шагала туда-сюда по большой комнате, отчего сервиз в серванте позвякивал. Бугу ходил за ней хвостом, нервно семеня лапами. – Как я могла улететь, оставить её тут одну! Надо было догнать, надо было поменять билет!

– Ты спасала нас, – утешал Сергей.

– Да-да, вы просто поймите, уже завтра зелье стало бы никуда не годным, и… как жаль, что иногда невозможно раздвоиться… Как я могла её упустить! Надо было, чтобы она первая на паспортный контроль шла…

– Все мы наломали дров, – тихо сказала Юна. Она с укором посмотрела на мужа, как бы говоря: какой смысл в спасении, если пропали наши близнецы?

– Мам, давай подумаем, где Марта может быть, – Сергей виновато отвёл взгляд от жены.

– Что ж я время теряю! – бабушка потопала на кухню. – Вы же голодные! Давайте накормлю вас.

– Мы в самолёте перекусили, – возразила Юна. – Гораздо важнее сейчас найти Марту и Цабрана.

Сёстры Мишаевы бросились помогать баб Мене. Им очень хотелось быть полезными. И чтобы их не прогнали, дали послушать. Лиза налила чайник, Тинка доставала чашки и ложки из буфета.

– Ещё раз всё в точности повтори, что ты слышал, когда она звонила, – попросил Тимаева Сергей.

– «Помоги нам», – сказала, – ответил Женя, – а потом щёлкнуло, и мне показалось, что я слышал голос Майи, ну, её подруги. И какой-то мужской…

– Тебе показалось или ты точно слышал? – Сергей стоял возле холодильника, нагруженный свёртками с колбасой и сыром, которые доставала баб Мена.

– На стол это всё, на стол, – подсказала ему она. – Колбасу порежь.

Юна скривилась так, будто именно колбаса стояла между ней и её детьми.

– Точно слышал, – кивнул Женька. – Кажется.

– Хорошо. – Сергей задумчиво жевал бутерброд. – Значит, Марту с подругой кто-то забрал. А Цабран остался на той стороне…

– Чего ж хорошего-то! – осадила его баб Мена.

– Слушайте, это наверняка связано с Соней, – несмело встряла Лиза. – Её с мамой утащил с концерта какой-то одноглазый… кагэбэшник.

– Он приходил в Битцу! – подхватила Тина. – Вычислил место, где мы обычно сидим!

– А синелицый, который гнался за одноглазым, потом заявился на тренировку! – Лиза перебила сестру. – Он допрашивал Марту!

Юна побледнела ещё сильней и схватилась за край стола, словно удерживала себя, чтобы не упасть в обморок.

– Это по-любому кто-то из них, – уверенно сказал Тимаев, хотя по его растерянному виду было видно, что он ничего не понимает.

Все вдруг уставились на него. Женька смутился и стал крутить колёсико у радио, которое стояло на буфете.

– Ох беда-беда-беда, – снова запричитала баб Мена. – Где-то ты сейчас, моя девочка, совсем одна. И с братом тебе не увидеться, и ему сюда не перейти, сразу же ведь катаклизмы начинаются.

– …в центре города слышится стрельба… – взволнованно говорил по радио журналист. – Сотни людей стягиваются к Дому Советов, разбивают тут палатки, жгут костры. Многие вооружены… грохот… я настойчиво рекомендую жителям Москвы оставаться в эти неспокойные дни дома… – голос звучал гулко, как из консервной банки.

– Катаклизмы, говоришь, – Сергей глянул на мать. – Мне кажется, что наши дети всё-таки нашли друг друга и открыли разлом.

Он кивнул на радио, которое захлебнулось шипением и затихло, Женька продолжал с остервенением крутить колёсико. Даже уши покраснели.

– Думаешь, одно с другим связано? – с сомнением смотрела на мужа Юна.

– Вы бы видели, что они в лагере устроили, – шепнула Лизка.

– Они не видели, душа моя, – обернулась к ней баб Мена, – потому что окаменели, как только мои внуки очередной разлом открыли.

– Решено, – Сергей поднялся. – Едем к Дому Советов. Мам, дай нам какое-нибудь пальто или куртку. Чтобы Юна не замёрзла.

Бугу радостно гавкнул, глядя на него.

– Он что-то чувствует, – обрадовалась баб Мена. – Значит, нам точно туда.

Бугу ещё раз тявкнул.

– Мы тоже едем! – твёрдо сказала Тина.

Бабушка и родители уже суетились в коридоре и не обратили внимания на её слова.

– Во дела! – Женька подмигнул Лизе.

Та смутилась и еле слышно спросила:

– Ты с нами?

– Мне родители под страхом смерти соваться в центр запретили, а тут такое дело. Конечно, я с вами!

– Ой. Тогда, может, не надо? А то тебе достанется из-за нас ещё…

– Там опасно, слышала? Кто вас с сестрой защищать будет, а? Кто, если не я? – Женька выпятил грудь и сделал несколько боксёрских движений в воздухе. Хук слева. Хук справа. Апперкот.

14

Они снова шли. Место на этот раз выглядело как дерево, верхушка его уходила в небо. В дупле горел огонь. Они не подходили близко.

– У каждого на луче есть точка спасения, – произнёс Кот-Книга.

Соня заворожённо смотрела на огонь внутри дерева.

– Как это возможно? – спросила она.

– Ты должна покинуть Скворечник сегодня на рассвете, – сказал Столас, не поворачивая к Соне своей седой головы. – Я собрал тебе рюкзак. Он в шкафу на нижней полке. Ты должна успеть показать близнецам дорогу в Место. Ты понимаешь, Соня?

– Но, если они уйдут, они уйдут навсегда, – растерялась Соня. – А я даже не буду знать, выжили они или… ну…

– Мы уже говорили с тобой. Смерти нет. Есть вещи пострашнее. Когда яркое и жизнетворящее отвергается по собственной воле и выбору. Когда ценное обесценивается, а ложное начинает казаться счастьем. Когда берегут пустоту, отказываясь от истинного. Ты хорошо помнишь стихотворение?

Соня кивнула.

– Но как я сбегу? Мама спит очень чутко. Она всегда меня караулит!

– У тебя достаточно тээм в пузырьке из-под зелёнки. Используй половину. Оставшаяся половина пригодится тебе позже.

– Стихотворение – это дорога к Месту, верно? Я так и не разгадала его.

Кот-Книга не ответил.

– В рюкзаке инструкция, карта и брошюрка. А теперь просыпайся!

Соня открыла глаза.