1

После Битцы Марта побежала домой. Стоит ли рассказать бабушке про то, что незнакомец унёс Соню с мамой? Про Сонины сны? Про синелицего?

Полина в записке просила никому ничего не говорить. Но вдруг её и правда заставили?

Соня уверена, что Цабран в беде. Но может, ей показалось? Это же был сон, в конце концов. Может, Ахвал приехал в Московь и ищет район, где живёт Марта, чтобы они снова смогли открыть разлом и встретиться?

А Цабран такой вялый ну просто потому, что грустит по ней и по родителям. А вдруг Ахвал нашёл-таки книгу и их избавление уже близко?

Почему в записке Соня сказала, что это всё из-за её снов? Вдруг эти в чёрных пиджаках тоже ищут Цабрана?

Вопросов было слишком много.

– Баб Мен! – Она вбежала на кухню, ещё не уверенная, что именно расскажет бабушке, а о чём умолчит, но сразу же отшатнулась, стукнувшись о буфет. Затренькали стёкла.

По всей кухне были разложены камни, внутри каждого крутилось что-то дымчатое. Свет синий, смурной, а вместо бабушки на длинном змеином хвосте стояла бергсра и низким колокольным голосом произносила непонятные, страшные слова над кастрюлей.

Мартино замешательство длилось всего несколько секунд. Она вспомнила, как говорил Ахвал: «У тебя смарагдовы очи». Хлопнула форточка, заметались шторы. Бергсра в испуге обернулась.

– Что ты сделала с баб Меной, гадина?! – закричала Марта и бросилась на чудище, стараясь поймать её взгляд.

Бергсра тоже бросилась на неё. Зазвенел упавший на пол половник, разбилась тарелка. Марта пыталась напустить на неё ветер, смерч, пыталась смотреть в глаза, но бергсра, продолжая кричать, крепко схватила её и давила, давила. Марта почувствовала, как немеют, каменеют руки и ноги. И вдруг различила слова:

– Всё хорошо, спокойно, спокойно, деточка моя, милая, малышка, не бойся, это я. Прости, что напугала тебя.

Она посмотрела вверх и увидела круглое бабушкино лицо, поняла, что прижимается к её фартуку. Хвоста уже не было: из-под привычного халата торчали бабушкины ноги в клетчатых тапочках.

– Я… я… мне показалось! – пробормотала она и разрыдалась.

Баб Мена выпустила Марту из объятий.

– Сядь, – мягко сказала она. – Думаю, пришло нам время поговорить по душам.

2

Рассказ Селенит

(окончание)

…в ту ночь перейти на ту сторону должны были мы все. Я держала тебя на руках. Но что-то случилось, разлом закрылся раньше времени, и мы с тобой остались здесь. Я испугалась, что это тени Морры пришли за нами. Я бежала с тобой, бросив Хорту, и мы несколько месяцев скитались.

В конце концов мы осели в Москве, и я начала растить тебя как обыкновенного ребёнка – мне казалось это правильным и безопасным.

Я уже жила среди людей, когда Серёжа был маленьким, но тогда у меня не получилось влиться до конца. Теперь я старалась учитывать свои ошибки.

Я освоилась в городе. Отвары, камни и простые заклинания всегда помогали мне. Обвести кого надо вокруг пальца, уговорить, запудрить мозги – так я достала нужные нам для жизни вещи, документы, даже нашу квартиру. Мне не нужны были деньги – еду и одежду я умела создавать сама, – но со временем я оформила и пенсию, и надбавки, и пособие на ребёнка. Мирная, тихая жизнь пришлась мне по душе.

Вы с Цабраном родились 20 марта[43], в день весеннего равноденствия, когда тьмы и света в мире становится поровну. Вы были моим бесценным сокровищем, сердцем, которое билось не в моей груди, а снаружи. Я потеряла сына и внука, и вся моя любовь досталась тебе.

Не верь страшным сказкам о том, что бергсры питаются маленькими детьми. Пища людей вполне подходила мне для пропитания, я искренне полюбила готовить.

Я всегда тянулась к людям, но они меня боялись. Прожив тысячи лет, я наконец-то поняла, что для того, чтобы дружить с ними, надо просто стать такой же. Сначала мне трудно было постоянно удерживать человеческий облик, но потом я привыкла.

В день, когда тебе исполнилось три года, тени Морры пришли за Цабраном. Был конец марта, снег ещё лежал в нашем дворе, и я увидела на нём их следы. Я ответила им, что мальчика больше нет в этом мире. Они кинулись искать его среди теней, но там тоже не нашли. К вечеру явилась сама Морра. Думаю, у жителей нашего дома в тот день было плохое настроение и тяжесть на сердце.

Она вползла к нам, заполнив все комнаты своими невидимыми щупальцами, и ты заплакала. Я была тверда: мальчик ушёл в другой мир, где у Морры не было власти. Ушли и его родители. Я сказала ей, что считаю наш договор аннулированым: у неё нет Цабрана, у меня – сына. Морра была бессильна, потому что понимала, что я права. Она испарилась, и в квартире ещё несколько дней висел запах тоски, хоть я без конца проветривала.

Все эти годы, пока ты росла, я пыталась найти способ открыть разлом и воссоединиться с семьёй. Свистулька Ахвала, которая осталась у меня, больше не действовала. Заговоры не помогали. Я искала пути, читала. У меня не было никакой надежды, и я не хотела давать её тебе. Ты росла обычной девочкой, не проявляя ни сущности бергсры, ни способностей маридов, а когда ты задала мне вопрос про родителей, я решила сказать, что они погибли. Прости меня за это, душа моя, но тогда казалось – так лучше.

Ты уже ходила во второй класс, когда в одном из древних фолиантов мне попалась фраза, вернувшая надежду. Звучала она так: «А когда будет каждому по двенадцать, те близнецы, в ком смешались либо земля и воздух, либо камень и вода, либо вода и камень, либо земля и камень, либо воздух и земля, шагать начинают». Сначала я не обратила на неё никакого внимания: шагать люди начинают ближе к году, а не когда «каждому по двенадцать».

А потом подумала: а вдруг? Вдруг это именно то, на что я надеюсь? Вдруг тут имеется в виду – шагать между мирами? Вдруг именно такие близнецы, как вы с Цабраном, сможете открыть разлом, когда вам исполнится двенадцать лет?

Я подарила тебе свистульку, сказала, что она отцовская. Жизнь шла своим чередом, я ждала, когда тебе исполнится двенадцать, решив в любом случае съездить с тобой в Крым. Ничего не зная, не понимая точных техник, я рассуждала так: если случится чудо, ты откроешь разлом, и мы сможем воссоединиться с нашей семьёй. Если нет – просто отдохнём на море. Я по-прежнему ничего не говорила тебе, чтобы не волновать, не внушать ложных надежд. Ты была простым ребёнком, и я делала многое для того, чтобы у тебя было счастливое детство. Ведь ты единственная у меня осталась.

Когда весной ты пришла домой и сказала, что вы с группой по настольному теннису едете в спортивный лагерь рядом с Гурзуфом, я подумала, что так даже лучше. Ты любишь своих подруг, у тебя так ладно получается играть в этот теннис, и я решила дать тебе этим насладиться. Если бы нам удалось перейти на ту сторону, ты бы их больше не увидела.

Я поехала вслед за тобой. Я твёрдо решила, что открою тебе правду о нашей семье, только если ты увидишь родителей и брата. Поэтому я следовала за тобой тайно, а в Крыму поселилась в пещерах Чатыр-Дага, как девять с половиной лет назад.

Поначалу я была всё время рядом. К счастью, я не забыла, как превращаться в змей и маленьких ящериц.

Почти сразу после нашего прибытия в Крым я начала чувствовать, что всё получится. Ты загорала на южном солнце, воздух вокруг тебя колебался, и я видела, как в тебе просыпаются силы. Через неделю я почти уверилась, что тебе удастся открыть разлом. Но я и предположить не могла, чем это обернётся.

Первый раз это случилось в лесу, когда вы пошли в поход. Я была рядом, свернулась ужом в корнях тиса. Лопнула плёнка между мирами, и – о чудо – я увидела своего внука впервые за много лет. Он был так похож на тебя! Потрясённая, я не успела принять человеческий облик и броситься к Цабрану, видение исчезло. Василий Викторович скомандовал вам собирать палатки, и вы ушли из леса в лагерь. А я осталась, чтобы поискать следы разлома.

Вдруг старый тис начал плавиться и тлеть, пока не рассыпался на горящие головешки, оставив вместо себя чёрную воронку. Я смотрела и не верила глазам: передо мной стоял Балам. Я уползла с этого места в надежде, что он не заметил меня.

На следующий день я узнала, что пропала Соня. Я испугалась, что это дело рук Балама, и позвонила тебе, чтобы выяснить подробности. Мне нужно было при этом разыграть, что я дома, в Москве, и кажется, у меня это получилось.

Я всё ещё надеялась, что нам удастся перейти на ту сторону, я даже убедила себя, что освобождение Балама никак не связано с разломом. Если бы я знала, что случится дальше, я бы забрала тебя из лагеря в тот же день, клянусь!

Когда ты открыла разлом во второй раз, случилась ещё бóльшая беда. Я снова была рядом и следила за тобой, превратившись в ящерку. На этот раз плёнка лопнула в отдалении, у тебя за спиной, и ты не видела того, что видела я: Цабрана, Серёжу и Юну, которые, разомлев от жары и в блаженной задумчивости, молча шли по тропинке. Внезапно и сын, и невестка упали на землю, замерев, перестав шевелиться, а потрясённый Цабран побежал за помощью. Я бросилась к сыну, но нашла на его месте камень.

Зато меня ждала встреча: Ламия, моя сестра, перешла на эту сторону. Я была рада ей, но отчаяние от того, что случилось на моих глазах с Сергеем и Юной, затмевало радость. Мы отправились с ней в Чатыр-Даг, в нашу пещеру. Тогда я поняла, что разломы нельзя открывать без последствий, но ещё надеялась всё исправить.

Я ждала, что Ламия расскажет о годах, прожитых без нас по ту сторону. Но, к моему великому разочарованию, оказалось, что сестра покинула семью сына практически сразу после их перехода и жила отдельно, охотясь на животных и иногда – на людей. Она говорила невнятно, скрывала от меня правду. Из её путаного рассказа я поняла, что Серёжа с Юной, потеряв дочь, решили поступить так же, как поступила я: они скрыли от сына, что у него была сестра. Думаю, что, как и я, они хотели уберечь его от горя.

Ламия же, проявляя свою дикую природу по ту сторону всё больше и больше, вскоре была вынуждена уйти от них, потому что они не разделяли её страсти и пытались как-то сдерживать её. За девять с половиной лет, проведённых по ту сторону, остатки разума покинули её.

Она начала часто пропадать. Однажды Ламия пропала на целую ночь, и тогда я испугалась, что она может причинить зло кому-нибудь из лагеря, твоим подругам или даже тебе. Вернувшись, она утверждала, что встретила Ахвала, который вступил в союз со скогсрой и пытался убить её, но я не поверила. Не мог старый ифрит взять в сообщники духа леса – это было невозможно, противоречило всякой логике. Я поняла, что разум Ламии повреждён сильнее, чем я думала. К тому же она стала очень опасна.

То, что я сделала, причинило мне сильную боль, но поверь, душа моя, я должна была так поступить: у меня не было другого выхода. Я приковала сестру в пещере, чтобы она не смогла никому навредить.

Это было огромной ошибкой.

Я горевала по сыну. Я была опустошена и растеряна. Почти десять лет я тосковала по нему, а когда увидела – в это же мгновение он обратился в камень. Я ходила к нему. Я пыталась найти нужное заклинание в әфсенүләр китабы, которую переписала, улучшив заклинания, и привезла с собой, но всё было тщетно. Я перестала следить за тобой и не знала, что происходит в лагере. Это было очередной ошибкой.

В тот день я поддалась отчаянию и змеёй лежала на камне, которым стал мой сын. Когда я вернулась в пещеру, Ламии уже не было, вещи перерыты, әфсенүләр китабы исчезла. Цепи были заговорённые, но ей удалось обмануть мои заклинания. Теперь в Ламии кипел гнев на меня и мою семью. Я поняла, что не будет от неё пощады ни Сергею, ни вам с Цабраном. Своей глупостью и опрометчивостью я превратила родную сестру в кровного врага.

Не помню, сколько часов пролежала я на холодном полу пещеры. Я проклинала свою идею отправить тебя в Крым и последовать за тобой и мечтала вернуться в то время, когда мы тихо жили в Москве, как обычные люди. Я думала, что увижу сына, что верну тебе родителей, что сделаю тебя счастливой. Но вышло так, что я сотворила необратимое зло.

Я очнулась оттого, что ощутила подземные толчки. Землетрясение! Я кинулась в лагерь. Обернувшись ящерицей, я металась от корпуса к корпусу в тщетной попытке найти тебя. К вечеру, когда всё окончилось, я услышала от кого-то из ребят, что ты могла быть в сгоревшей столовой. Я испугалась, что потеряла и тебя. Я почувствовала, что схожу с ума. Я осталась в лагере на ночь, надеясь получить какие-то новости. И на этот раз мои надежды сбылись! Я услышала, как Василий Викторович говорит Тине и Лизе, что ты жива, что мама твоей новой подруги везёт тебя в Москву.

В Москву! Перед глазами встала картина: ты возвращаешься домой, а меня нет.

Я бросилась в пещеру за вещами, потом в аэропорт и еле успела тебя опередить. Поэтому ты видела мою сумку в коридоре в день своего возвращения: я зашла в квартиру за десять минут до тебя.

Марта, это вся моя история, всё, что я могу тебе рассказать.

Сможешь ли ты простить меня?

3

Баб Мена замолчала. Марта сидела каменная. Она видела по лицу бабушки, что та готова ко всему. И вряд ли она понимала, какое облегчение испытала внучка, наконец-то услышав правду.

Марта тряслась мелкой дрожью, глупая улыбка выплыла на лицо. Она закрыла глаза, и слёзы потекли сами.

Бабушка тоже заплакала.

– Марта, я, кажется, отыскала способ, – сказала она, всхлипывая, – для него не нужно открывать разлом. Мне только надо найти Хорту и Буэра. Когда-то я вдохнула в них жизнь и, думаю, смогу забрать её и отдать твоим родителям.

– Но так нельзя, – растерянно прошептала Марта. – Хорта и Бугу такие хорошие. И потом, Мишаевы говорили, что Хорта погибла.

– Хорту не так просто убить. Упавший потолок не причинит ей большого вреда, – отозвалась баб Мена. – И да. Они хорошие. Но это единственный способ. По крайней мере, другого я не знаю. И ехать нужно прямо сейчас. Когда ты вошла на кухню, ты застала меня за приготовлением зелья. В нём есть один редкий ингредиент. Я его еле достала. Плата была несложной – пришлось опоить кое-кого травяным отваром, чтобы он сделал один документ, загранпаспорт… – Бабушка тряхнула головой. – Не важно, не важно! Проблема в том, что этот ингредиент больше не достать. А тот, что я добавила в зелье, испортится через три дня.

– Я не могу, – удивилась Марта. – Я тоже хотела тебе кое-что сообщить. Соня рассказала мне, что видит сны. Ей снится та сторона. Она говорит, что Цабран в беде. И он в Москве, ну то есть в Москови, по ту сторону. А сразу же после этого на неё напали какие-то странные типы в чёрных костюмах.

– В какой беде Цабран? – насторожилась бабушка.

– Она говорит, его похитил Ахвал.

Баб Мена выпрямилась на табуретке.

– Я не очень верю, – сказала Марта. – Ахвал помогал нам. Он… Ребрикову спас, когда на неё Ламия напала. Балама усмирил, Урсу. Благодаря ему всё, в общем, хорошо закончилось. Могло же быть хуже. Намного хуже. И он растил тебя как дочь, ты же сама только что рассказала.

– Он хочет вернуть себе могущество, – сказала баб Мена, – чтобы снова стать богом. Это единственное, что он когда-либо любил. Не меня, не Ламию – а власть и трепет, преклонение и страх.

– Когда мы расставались, Ахвал обещал найти книгу заклинаний. Он сказал, там есть подходящее, чтобы лишить нас с Цабраном особенных сил, чтобы мы стали простыми людьми и смогли жить вместе, по любую из сторон.

Бабушка смотрела на неё с жалостью:

– Марта, такого заклинания нет. Вы с Цабраном никогда не будете простыми людьми. А вот настоящую книгу он действительно ищет. Он задумал принести вас обоих в жертву в зиккурате на Красной площади.

– То есть он спас нас от Балама только для того, чтобы самому сделать то же самое? Как такое может быть? Разве на Красной площади есть зиккурат?

– Мавзолей Ленина построен в форме зиккурата. Звали его Владимир Ильич. Инициалы – В. И. Л. Вил, или Ваал. Длинные очереди, чтобы увидеть мумию. Все эти люди, входившие в мавзолей, сами не зная того, поклонялись огненному богу Ваалу в его ритуальном храме. У Ахвала там намоленное место.

– Почему ты так уверена?

– Я уже думала про это. Лучше места для старика не найти во всём мире.

– Но…

– Марта, послушай меня. Теперь нам тем более надо уехать. Ахвал ничего не сможет совершить без тебя, даже перейти на нашу сторону. Единственное, что мы сейчас можем сделать для Цабрана, – это держаться подальше от Москвы. Пока старик не заполучит тебя, он не тронет твоего брата. Мы завтра же едем в Крым. Я почти уверена, что смогу спасти твоих родителей. И когда мы будем вместе, вчетвером, мы что-нибудь придумаем. Я обещаю.

4

В комнатах всё вверх дном. Собранная баб-Менина сумка лежала у двери. Бабушка переливала сваренную кашицу из кастрюли в бутылочки. Марта поняла, что она всё давно решила.

– А ты не можешь меня здесь оставить, а сама поехать? – робко спросила она. – Я у Майки поживу.

– И речи быть не может! Оставить тебя одну в городе, где по ту сторону бродит Ахвал? Марта, ты понимаешь, что это слишком опасно?

– Но дело не только в этом! Соня! Они с мамой пропали! Их унёс одноглазый и крылатый! Потом школа, учёба, теннис…

– Школа – не смеши меня!

– Но…

– Марта, я не пойму, – бабушка резко обернулась к ней, глянула с упрёком. – Ты что, не хочешь спасти своих родителей? Впервые у нас появился шанс! Если только этот проныра Плутовский не обманул и продал то, что надо.

– Кто?

– Не важно. – Баб Мена на секунду задумалась, глядя в стену. – Я уже купила билеты. Вылет завтра утром. Иди собери вещи.

5

Высовывать клюв наружу мог только Столас. Они так договорились. Ворокот приносил им еду и одежду.

Сколько предстоит сидеть взаперти, не представлял никто. В первый день Соня с мамой вымыли полы, вытерли везде пыль. На этом дела закончились. Соня видела, что Соловей мается. Он с трудом переносил клетку. Она тоже. Только мама с виду была всем довольна. Из рухляди, валявшейся в шкафу, она смастерила куколку в голубом платьице и повесила над дверью под одобрительное хмыканье Столаса.

Мама с Соловьём, судя по всему, хорошо поладили. В какой-то степени он исполнил её мечту: посадить Соню в четыре стены, где она была бы в безопасности. После Крыма она ощущала это в маме каждую секунду. Когда собиралась в школу, на тренировку или погулять с девочками, мама смотрела на неё с такой тоской в глазах, что было ясно: единственное её желание – встать у двери и никуда не пустить. Они обе сильно страдали от маминой тревоги и обе ничего не могли с ней поделать. Поэтому мама была благодарна Соловью не только за их спасение на стадионе, но и за Скворечник, где Соня всегда была при ней.

Всё это раздражало Соню даже сильнее сидения взаперти. Единственным, кто скрашивал ей это унылое время, был Столас. Она как-то сразу поняла, что маме и Соловью не стоит говорить о том, что они общаются во сне, ей нравилось, что у них с ворокотом есть этот маленький секрет.

Наяву Столас оказался намного забавнее. С ним можно было болтать, он постоянно шутил и хулиганил, любил, когда ему чешут подбородок. В снах шутовской наряд спадал, как луковая шелуха, и Столас становился молчаливым истуканом, которого Соня побаивалась. Ворокот рассказал ей про тёмную материю, втихаря дал маленькую баночку из-под зелёнки и научил соскребать с себя тээм трансформаторными пластинами, которые нашлись у неё в кармане.

– Удача лишней не бывает! – подмигивал он.

Столас всё время намурлыкивал стихи и обожал читать энциклопедии. Он захватил парочку из Гнезда. Однажды, когда Соня в унынии валялась на диване, разглядывая потолок (Соловей утверждал, что трещины в штукатурке складываются там в какую-то зловещую морду, но Соня, хоть убей, не видела), Столас подлетел к ней с увесистым талмудом в клюве:

– Скучаешь? Почитай!

Он выплюнул книжку, и та раскрылась на страничке с фотографией тонущего корабля в окружении льдин.

– Это не монтаж? «Титаник», что ли?

– Заинтересовалась! – обрадовался ворокот.

Соня подняла энциклопедию. Не «Титаник». Пароход «Челюскин». Ниже была ещё одна фотография: самолёт на лыжах, вокруг него – закутанные в тряпки люди. И подпись: «Лётчикам приходилось садиться прямо на льдины, которые постепенно трескались».

Она сама не заметила, как зачиталась. За ужином, который приготовила мама, Соня вовсю рассказывала, как «Челюскин» застрял в арктических льдах, как он затонул и при кораблекрушении погиб только один человек – завхоз по фамилии Могилевич («Надо было сменить фамилию», – мяукнул ворокот), как пассажиры успели устроить зимовку, как их в этой ледяной пустыне искали и нашли пилоты – и вывезли всех! Последним – капитана. Владимира Ивановича Воронина.

– Птичья фамилия! – Соловей поднял вверх вилку.

– Ради этих лётчиков учредили звание Героя Советского Союза! – Соня увлечённо продолжала: – И теперь около сотни улиц и проспектов в городах России, Украины и Белоруссии названы в честь челюскинцев, прикиньте? Но самое поразительное – знаете, отчего затонул корабль?

Она обвела их восторженным взглядом, ожидая вопроса. Полина послушно спросила:

– И отчего?

– Раздавлен сжатием! Представляете? Льдины давили, давили на его бока, пока один борт не лопнул.

– То есть можно сказать, что «Челюскин» погиб от медленного льда? – уточнил Столас.

6

– Идём! – Кот-Книга потёрся о Сонину руку.

Они шли по земле, и вокруг них был воздух и простор.

– Столас! В том стихе, что ты мне показал, говорится о пароходе «Челюскин»? Вот это четверостишие: «Из гибели воздвиглись вдруг сто улиц в городах, а звания геройские – из медленного льда». Это ведь про него? Он утонул из-за медленного льда, ты сам мне подсказал, а если бы не его гибель, в честь челюскинцев не назвали бы улицы и, может быть, звания Героя СССР тоже бы не было. Я верно говорю? Я разгадала?

Кот-Книга шагал вперёд.

– Ты же специально подсунул мне энциклопедию, раскрытую именно на этой странице?

Он даже не обернулся.

– Но всё равно я не понимаю, что это даёт… «Челюскин»… четвёртое октября… уже скоро, кстати.

Несколько снов подряд они брели по плешивой пустыне. Вдалеке торчало нечто вроде огромной ванны, выложенной изнутри осколками. Шли долго. Дул ветер, не было ни холодно, ни жарко. Соня с трудом переставляла ноги: воздух казался тяжёлым и вязким, плотнее воды. Кот-Книга бежал трусцой, пружинисто, легко. Часто обгонял её, останавливался и ждал. Наконец они приблизились к «ванне». Соня задрала голову: огромное корыто нависало над ней, как многоэтажный дом. Посередине темнела дыра.

– Зачем тут зеркала? – спросила она.

– Это то Место, из которого идут лучи, – объяснил Столас, но всё равно было непонятно. – Миллиарды лучей. И ты есть на конце одного из них. Те, которые попадают на мембрану, преломляются. Но бóльшая часть светит прямо.

– А что там за темнота посередине?

– Это не темнота. Это дверь. Это дно. Это начало.

7

За короткую ночь перед вылетом Марте почти не удалось поспать. Она вертелась на кровати, в голове больно роились мысли – будто кто-то медленно вкручивал шурупы в виски. Родство с существами, которых она считала чудовищами, почему-то не пугало: пожирать маленьких детей её никогда не тянуло. Бергсры, мариды, скогсры и сьоры, в конце концов, мало чем отличались от людей. У каждого из них была свободная воля и право выбора.

Умение превращаться в змей и ящерок даже привлекало: когда Марта подумала, что, может быть, в будущем бабушка научит её этому, она улыбнулась. А вот в том, что Цабран в беде, она уверилась окончательно. Один, по ту сторону, потерявший родителей, Бугу, её, порабощённый злобным ифритом, – при одной мысли о брате перехватывало горло.

Она старалась думать и о родителях, о том, что бабушка права: чтобы Ахвал не смог открыть разломы в Москве, ей нужно убраться подальше. Родителей она видела только один раз – парализованными, будто спящими. Их никогда не было у неё, и она привыкла думать, что это родители Цабрана. Ей было сложно поверить, что они и её родители тоже, что её папа – баб-Менин сын, которого она любит и по которому тосковала девять лет. Может быть, так же сильно, как сама Марта по Цабрану.

Если есть хоть малейший шанс на их спасение, им надо воспользоваться. Если у бабушки всё получится, у неё будут живые, настоящие мама и папа. Она сможет их обнять. И вместе они придумают, как вызволить Цабрана, обязательно придумают. Во всё это поверить было труднее, чем в умение превращаться в ящерок.

Здание аэропорта походило на огромную буфетную полку со стеклянными дверцами. Народу внутри было мало: кто-то спал на полосатых тюках, кто-то сонно смотрел на табло, цифры на котором щёлкали и крутились, меняясь раз в минуту. Круглые часы показывали без пяти шесть. Они встали в небольшую очередь к стойке регистрации.

После бессонной ночи болела кожа, лямки рюкзака натирали плечи. Через стекло Марта смотрела на голубой толстомордый автобус, который пригорюнился у входа. «Аэрофлот» и крылатые серп и молот на белой полоске сбоку. Такие же, странные и крылатые, они были на огромном плакате над стойками: улыбающаяся стюардесса, белокурые волосы, букетик роз в руках, показывает на широкий пляж у себя за спиной. Над пляжем возвышаются панельные дома – ну прям как у них в Чертаново. И надпись: «Самолётами “Аэрофлота” – на курорты Крыма и Кавказа».

«Да уж», – обречённо подумала Марта.

– Баб Мен, – спросила она негромко, стараясь, чтобы люди спереди и сзади не услышали, – а почему, если я и бергсра тоже, ну, частично… Почему у меня смарагдовы очи, как сказал Ахвал? Ну, изумрудные. Такие, что бергср побеждают. Это ведь из-за меня Ламия ослепла.

Бабушка была сосредоточенна, паспорт и свидетельство о рождении были у неё в руках, в шершавом пакете: теперь Марта знала, что ей не доставило бы сложностей превратиться в змею или ящерку и попасть на самолёт без всех этих формальностей, но также и то, насколько бабушке важно вести себя как люди и соблюдать правила. Баб Мена отвлеклась на секунду, глянула внучке в лицо:

– Что я могу сказать, душа моя? Ты необычная девочка. Вы с братом весьма необычны.

После слов «вы с братом» Марте захотелось задать следующий вопрос: если им всё удастся, они откаменят родителей, спасут Цабрана, справятся с Ахвалом, то что дальше? Как они будут жить, если им с братом нельзя находиться по одну сторону?

Но она не стала его задавать, а просто подвинулась ещё на один шажок в очереди.

Они поставили на ленту бабушкину сумку, Мартин рюкзак сдавать не стали.

– Это ручная кладь, – сказала баб Мена, и девушка в пиджаке болотно-военного цвета приклеила на его лямку длинную бумажку, свёрнутую каплей. В голосе бабушки была неприкрытая гордость оттого, что она умеет к месту пользоваться современными словечками.

Сумка поехала девушке за спину, повернула, плюхнувшись на бок, и исчезла за шторкой из чёрной резиновой лапши.

Тёмные, просторные внутренности аэропорта съедали их. Несколько поворотов, лестница, и вот уже вдали видны кабинки паспортного контроля. После них нельзя будет повернуть назад, никто не выпустит. Бабушка подошла первой, просунула в щель документы. Сонный милиционер вглядывался в её лицо белёсыми глазами. Марта отступила на шаг. Он повертел в руках печать, но передумал её ставить.

– Паспорт-то у вас не заграничный, – как бы оправдываясь, сказал он. – Никак не разберусь с этими правилами. Проходите.

Бабушка ушла за турникет.

– А что за свидетельство? – крикнул милиционер ей вдогонку. – С вами ещё кто-то есть?

Но Марта этого уже не слышала. Изо всех сил она бежала по скользкому залу вылета к эскалатору вниз.

8

Она бежала, и всё рябило в глазах. Казалось, что бабушка догоняет её, даже послышались окрики, звук бьющегося стекла. «Она разбила банки с зельем», – с ужасом обернулась Марта. От резкого движения закололо в боку. В зале вылета по-прежнему царила полусонная тишина. Её никто не преследовал.

Марта увидела, что толстомордый автобус закрыл двери и поднакренился уезжать. Она рванула к нему:

– Извините, вы до города?

Села на сиденье у окна, жёсткое и неудобное. В автобусе пахло соляркой, железнодорожным вокзалом, а вовсе не аэро-портом. Лицо горело от бега, на носу и над губой выступил пот, шея была мокрой, как после душа. «Зелье действует всего три дня. Хоть бы она летела, не стала возвращаться за мной».

– Бабушка, – шептала Марта, прикрыв глаза, пока автобус выруливал к трассе, – езжай в Крым, спаси моих родителей, умоляю. Обо мне не беспокойся, мне нужно быть здесь, я должна, я должна…

…из открытого окна дует, и Татьяна Сергеевна, физичка, что-то бубнит за кафедрой, глаз не видно из-за отблесков очков, но подбородок задран вверх: она всегда смотрит в потолок, когда класс её не слушает. Марте скучно, она без сменки, в огромных бабушкиных сапогах из змеиной кожи, она поднимает руку:

– Можно выйти?

В коридоре ещё холоднее, гулко и темно, как в пещере, и сапоги уже не сапоги, это её голые ноги, вернее – хвост.

– Порезалась? – спрашивает она у Оли Междус.

Оля Междус, одноклассница, сидит на корточках в углу пещеры и плачет.

– Нет, это гранатовый сок, – отвечает она.

– Гранатовый сок, гранатовый сок, – множество ящерок эхом разносят звук по стенам.

– У меня умер брат.

– Брат? – удивляется Марта, и что-то шевелится в голове. – У меня тоже был брат, – с сомнением говорит она, – кажется… Но он куда-то делся. Его сейчас нет.

– Тебе кажется? – злится Оля. – А это точно? Дважды кажется окажется – вот что это всё!

Смутные воспоминания – без лица, имени и голоса – что-то вроде плесневелых дачных журналов. Брат… где-то он был. А может, не было? Я всё придумала? Нет, что-то было. Тоже умер? Он просто ушёл. Нет, уехал в другую страну. Улетел, сам так решил. Ему не захотелось быть здесь, с нами, со мной, он не любил этот город, нас не любил, никого не любил. Он выбрал что-то другое. Да-да, он всё сделал сам. Его нет, его забыли, потому что он сам забыл раньше остальных.

И ужасное детское горе разлилось по всему сну.

– Смотри, у меня питомцы, – Оля раскрывает походный рюкзак зелёного пыльного цвета, а там, как в аквариуме, плавают длинные серые рыбы. Угри. Оля любит их. А брат никого не любил. Как страшно.

– У меня тоже был питомец, – отвечает Марта. – Он светился. Его звали Бугу.

Ой нет, это же не у меня, не у меня, это у брата был питомец, какое же было у брата имя? Какое лицо? Какой голос? Она силится вспомнить, видит белую футболку, вот ворот, из ворота растёт шея, длинная, тонкая, она тянется и тянется, и, чтобы увидеть лицо, нужно задрать голову. Но вместо лица – блин, плоский, стёртый. Ничто. Пустота.

– Приехали, – сказал кто-то чужой, и Марта проснулась из глубокого и муторного, укачанная недолгой поездкой, с тошнотой у горла и именем: Цабран.

9

В метро утешала, баюкала себя: он ведь не такой, он лучше, вспоминала, как переживал за маму с папой, как плыли до буруна. Но сон бился внутри холодиной: есть вещи пострашнее, чем ифрит, поработивший разум. Когда яркое и жизнетворящее отвергается по собственной воле и выбору. Когда настоящее обесценивается, а ложное начинает казаться счастьем. Когда берегут пустоту, отказываясь от истинного. И в рюкзаках плавают рыбы.

Марта не могла вытянуть из этого неприятного, с привкусом солёного железа, ощущения какие-то конкретные мысли – оно просто плавало в ней, меняясь и постепенно выветриваясь. Окно, будто позволившее ей заглянуть в чью-то чужую, утраченную при жизни жизнь, закрывалось, наверх выползали и устанавливались образы Цабрана. Она вдыхала всё глубже. Сон уходил и быстро забывался.

По Красной площади бегали стаи бродячих собак. Люди шли с разным напором: то угрюмо, каким-то даже военным шагом, то туристической рассеянной трусцой. В арке возле Исторического музея курили на перерыве двойники Ленина, Сталина и Ельцина. Погода стояла то осенняя, то летняя. Когда облака уходили, небо было ярко-синим.

Умытая брусчатка делала площадь полукруглой. Впереди возвышался собор Василия Блаженного, похожий на пряничный домик с кремовыми и зефирными куполами. Марта двинулась к мавзолею.

Зиккурат, как назвала его бабушка. Она задрала голову: на граните буквы «ЛЕНИН». Бабушка никогда не водила её внутрь, мумии ВИЛа Марта не видела. Что ж, теперь понятно почему. Здание было угрюмым, ступенчатым, оканчивалось трибуной. Марта видела его тысячи раз – и вживую, и на фотографиях, но оно никогда не цепляло её взгляда, не шло ни в какое сравнение с курантами, музеем, собором, ГУМом, который величественно тянулся позади. Мавзолей наводил на неё уныние. Она пришла сюда в надежде, что Ахвал привёл Цабрана по ту сторону к месту своего храма, стояла и ничего не чувствовала. Свистулька лежала в кармане простым куском дерева.

Ей захотелось есть, но всё было закрыто и враждебно: негде купить даже оцелофаненную булку. Она дождалась открытия ГУМа, выпила компоту в унылом кафе под облупившимися сводами. На дне стакана плавали три бледно-розовых ягоды. Кассирша с утра пораньше не смогла справиться с кассовой лентой, и та, жужжа, размоталась по всему залу. Марта решила съездить в Тушино.

«Где-то на окраине, у воды», – сказала Соня. Других идей у Марты не было.

10

Место, к которому они приходили, было одно, но каждый раз менялось. Поверхность, по которой шли, – тоже: иногда по песку, иногда по траве, иногда по ровной, утоптанной дороге, а однажды будто даже по воде.

Сегодня Место было похоже на тарелку инопланетян, обклеенную стёклышками. Перед ней стоял полосатый дом с круглым окном, на очень длинной ноге, обвитой лестницей.

– Зачем мы сюда ходим? – спросила Соня.

Кот-Книга не ответил. Дул ветер, в глаза летел песок, и он щурился. Соня пригляделась: тарелку покрывали не зеркала, а их оборотная сторона. Кажется, на физике им говорили, что это называется амальгама. Никаких лучей, исходящих из них, она не видела.

– В Месте нет сил, которые действуют в наших мирах. Ни четырёх, ни пятой, – сказал вдруг Столас. – И близнецы тут тоже потеряют свои суперспособности.

– Это смерть? – спросила Соня. Она смотрела в тёмную дыру в центре тарелки.

– А разве она есть? – удивился Столас.

– Ну конечно! – сказала Соня и засомневалась.

– И ты видела её? – он повернул к ней свою седую морду.

Соня колебалась с ответом. Однажды у них на лестничной клетке умерла соседка, пару лет назад щенка у Васьки Кулагина сбила машина, но она отчего-то понимала, что Столас ждёт не этих примеров.

– Ты видела, чтобы кто-то дышащий закончился навсегда? – уточнил Кот-Книга.

Соня молчала.

– В Месте не работают ни четыре, ни пятая, – повторил он. – Но что же тогда? Уйти можно, но вернуться нельзя. Рискнувшие подавали знаки, но послания преломляются о законы наших миров. Мы получаем их в сломанном виде. Как посылки, внутри которых разбитая посуда.

– А как туда уйти? – спросила Соня.

11

Марта вошла в парк около заброшенного дома. Купила два масленых пирожка с мясом у продавщицы в белом фартуке. Небо расшторилось, под ногами сусальным золотом горела листва, стало полегче, посолнечней.

На бетонных плитах, уходивших в воду, летом был пляж. Сейчас река была тёмного, холодного цвета, вдали волновались на ветру листья кувшинки. Марта почувствовала чужой взгляд и обернулась: на раскладной табуретке под кустами сидела старушка.

Пару секунд Марта колебалась: заговорить или не заговорить, и не слишком ли это подозрительное совпадение – встретить кого-то на этом пустынном берегу.

По старушкиному лицу расплывалось родимое пятно, она смотрела рассеянно, по-детски восторженно и на Марту, и на плиты, и на воду, и на кувшинки, и казалась кем-то забытым одушевлённым предметом. Марта пошла дальше.

Тропинка огибала затянутый ряской пруд. Название летнего кафе «Ласточкино гнездо» напомнило о Крыме и брошенной баб Мене, неприятно кольнуло. Марта попыталась сосредоточиться на Цабране и на своей тяге к нему. Она выпускала мысленные щупальца вперёд и вокруг, представляла себя идущей по минному полю с металлоискателем, воссоздавала в голове образ радара, маяка – всё бесполезно. Брат не звал её.

Марта дошла до пустынного пляжа со стройкой на другом берегу: краны и огромные, с дом, горы песка лежали в негустом тумане. Марта расшнуровала ботинки, сняла носки. Песок был ледяным и склизким. Она зачерпнула пятернёй: зернистый.

– Цабран!!! – крикнула изо всех сил, прижавшись к камню, к воздуху, к своей тоске.

Вышло глупо. Испугались в зарослях птицы, заплакала где-то, как младенец, кошка. Марта отмыла, как могла, ноги, обулась. Холодные ступни в тёплых ботинках казались чужими.

Впереди виднелось что-то огороженное сеткой, затянутой мокрым брезентом, исчёрканным вандалами. Куча наваленных друг на друга предметов. Марта зацепилась руками за верх сетки, подтянулась. Перед глазами маячила надпись: «Солнце моё, взгляни на меня»[44], написанная чёрным фломиком. Внутри оказались грибы-песочницы (мухоморы, судя по расцветке шляпок), садовые гномы, облезлые Винни-Пухи и Пятачки – сваленные в кучу украшения детских площадок. Помойка сказочных персонажей. У Буратино вместо руки торчала арматура. На один глаз налип коричневый, растёкшийся лист.

Марта спрыгнула на асфальт, прочла ещё одну надпись: «Дай Бог сгореть советам, провалиться депутатам».

12

К вечеру бессмысленность побега от бабушки была налицо. Она шла от метро домой, голодная и злая, кляня себя, что вместо того, чтобы спасать родителей, целый день бесцельно прошлялась по городу. Та уверенность, что нашла на неё утром – что благодаря своей исключительности она сможет отыскать и спасти брата, – вечером казалась редкой глупостью.

Как могла она убежать от баб Мены? Сердце замирало по мере приближения к дому, ноги не шли: вдруг она зайдёт в квартиру, а бабушка на кухне, в фартуке? Выйдет в коридор и скажет: «Где ты была весь день?» – а Марта спросит: «Бабушка, почему ты не в Крыму?» – «Я не смогла оставить тебя здесь одну», – ответит бабушка. «А как же мои родители?» – «Всё, – заплачет бабушка, – твои родители теперь навечно камни».

На лавке у подъезда сидела Рыжая. Руки в карманах куртки, голова в плечи втянута – по всему видно, долго сидит.

– Привет, – поздоровалась Марта.

Майка посмотрела в глаза подруге.

– Завтра первый день первенства России, – только и сказала она. – Ты пропустила последнюю тренировку.

– Давно ждёшь? – спросила Марта.

– С пяти, – буркнула Рыжая. – Трудно было предупредить, что не придёшь? И где ты была? Веснова, что ты за подруга вообще!

Марта молчала.

– Вот! – Майя вытянула вперёд правую руку.

На Майкиной ладони слабым белым горела одна из линий. Та самая, которая вспыхнула во время землетрясения, когда Марта, Цабран и Майя соединили руки, что дало им силы противостоять Баламу. Так выглядит оживлённое ночное шоссе из иллюминатора самолёта. Левую руку она снова прижимала к груди, будто та опять обожжена.

– С самого утра так, – сказала Майка. – Я подумала, ты в беде.

Марта достала свою руку из кармана. Её линия тоже мерцала. А она и не заметила.

– Поднимешься? – спросила она. – Чаю попьём. Я жуть голодная.

Есть большая разница между просто пустой квартирой и квартирой, в которой затаился чужак.

– Баб Мен? – Марта с замиранием сердца включила в коридоре свет.

На кухне было тихо. Никаких запахов еды.

– Кто здесь? – тревожно и звонко спросила Рыжая из-за её спины.

Они обе услышали, как в большой комнате скрипнул диван. Резко зазвонил телефон.

– Алло? – неуверенно спросила Марта в трубку.

– Это ты? Привет! – говорил чей-то знакомый голос, но Марта не могла понять чей. – Прости, что я не позвонил, я что-то… ну в общем, я дебил!

Женька Тимаев!

В тишине квартиры послышались шаги.

– Помоги нам, – прошептала Марта, перебивая поток его сумбурных извинений.

– Здравствуйте, девочки, – человек с синим лицом нажал на клавишу сброса, в трубке запищали короткие гудки.

«Бежим!» – закричал Майкин голос у Марты в голове. Девочки синхронно развернулись. В проёме входной двери стояли двое в пиджаках.