1

– Я хочу, чтобы ты посмотрел на моих внуков, – сказала Селенит.

Мы ушли внутрь горы. Девочки превратились в маленьких ящерок, я – в пламя. Мы долго бежали по узкому, вырубленному в камне тоннелю, пока не достигли зала с высоким сводом. Свод подпирали колонны из сталактитов и сталагмитов. Посередине темнело озеро. Высоко над зеркалом воды зияло отверстие. Сквозь него падал солнечный луч. В луче колыхались белые тарелки кувшинок.

Сбоку виднелось жилище. Из него вышли молодой мужчина и две женщины. Все трое были очень красивы. Женщины неслышно подлетали над землёй – это были мариды. Мужчина же крепко стоял на земле, и по широкому лицу, высоким скулам и бледной коже я узнал в нём сына Селенит.

Клянусь огнём, эти существа казались видениями. Я замер.

– Познакомься, – сказала Ламия, – Сергей, Юна и Карина, мать Юны.

Убранство жилища тоже поразило меня: в нём было несколько помещений, называемых комнатами. В первой они готовили (еду приносили женщины-змеи), во второй спала Карина, в третьей – молодые супруги с детьми.

Кровати не лежали на земле, а стояли на диковинных ножках, в углу трапезной вместо костра находилась плита, греющая пищу при помощи газа, баллоны с которым тоже приносили бергсры.

Тонкая простыня отделяла кухню от спальни супругов. Юна подобрала её рукой и наклонилась, приглашая внутрь.

Близнецы сидели у стены, под коврами. На одном из гобеленов я различил единорога, стоящего на задних ногах. Передние копыта угрожающе подняты, пасть раскрыта. Единорога окружал невысокий забор.

Похожий заборчик отделял близнецов от остального пространства жилица. Они посмотрели на меня одинаковыми глазами: синими, со светлыми прожилками – словно спицы в велосипедном колесе. Ручки и ножки в младенческих перетяжках, над трусиками нависали пухлые животики. Я открыл рот, чтобы сказать, что это обыкновенные дети – в меру аппетитные, в меру симпатичные, но Селенит опередила меня:

– Посмотри на мальчика.

Освещение было скудным, и я усилил своё собственное пламя. Глаза младенцев расширились, но клянусь огнём, они не испугались. Воздух вокруг внука Селенит – а который из детей мальчик, угадывалось сразу – шёл рябью, переливался. Перед ним лежала деревянная игрушка: палка с приделанной основой, на которую нужно нанизывать кольца. Ближайшее к ребёнку кольцо вначале показалось мне изъеденным насекомыми. Но это было не так: оно распадалось на мелкие песчинки, которые тянулись к мальчику как к магниту. То же самое творилось и с ковром: за спиной младенца он расплёлся на тонкие нити, которые прилипали к его затылку.

– Так происходит со всеми вещами, – сказала Селенит. – Живым же рядом с ним больно. Кроме его сестры.

2

Когда мы выбрались из пещеры, Селенит рассказала ещё кое-что.

«Приставов Морры не обмануть. Они нашли нас здесь почти сразу. Их не могут остановить ни Хорта, ни Буэр. Мы тоже бессильны перед ними. Чтобы они не тронули Сергея, я заключила с ними сделку. Когда близнецам исполнится три года, я должна отдать Морре одного».

Я ничего не сказал ей, не посмотрел в лицо. Селенит начала оправдываться: «У меня не было выбора: иначе она забрала бы всех. Юна с Сергеем нарушили закон природы, но Морра не убила их. Она попросила себе мальчика. Я согласилась, я была уверена, что за три года придумаю выход. Но времени ушла ровно половина, а у меня нет ни одной идеи. Поэтому я выпустила тебя из ковчега. Ты знаешь закон. Спасённый ифрит обязан вернуть долг. Иначе ты станешь червём. Придумай, как защитить моего внука». Продолжая молчать, я оставил Селенит. Ноги несли меня куда глаза глядят. Я знал, что Морру не обмануть – каждого возьмёт она себе в нужное время. Ей нельзя давать обещаний. Армия Морры состояла из душ, отошедших ей в результате подобных сделок.

Очередная угроза нависла надо мной: если не верну долг бергсрам, стану склизкой бессильной тварью. Селенит спасла мне жизнь, но связала обязательством, которое было не слабее ковчега, что держал нас со слугами под водой.

Была и ещё одна мысль, которая тревожила: близнецы. Мало чего боялся я за свою долгую жизнь. Службу пережил большую и заточение, призывал смерть, был богом и демоном, но никогда никого не боялся. День, когда я нашёл в пещере своих девочек, был очень похож на сегодняшний: этих близнецов тоже скрывала гора, и они были такого же возраста, как Ламия и Селенит, ну, может, немного постарше. Но если тогда я почувствовал силу и свет, то сейчас холод и оторопь пронзили меня. Я должен был себе признаться: это был страх.

Я боялся этих созданий. Пухлые и беззащитные сидели они в манеже, с медовой кожей, голубыми глазами, а я боялся.

Конечно, я знал, что дети, родившиеся одновременно из одной утробы, испокон веков считались несущими особую силу. Часто шаманы приносили их в жертву новорожденными – дабы у народа был урожай и мягкая зима. Нередко, когда близнецы вырастали, вставали во главе людей и городов. Вражда близнецов всегда заканчивалась войной.

Но эти – эти были существами особой природы. Они были полумаридами, на четверть бергсрами: умение управлять ветром в них будет сочетаться с умением менять внешность и становиться камнем. Была в них и человеческая кровь, а это означало, что они смогут укусить руку, дающую им пищу. Что, несмотря на законы и правила, они поступят так, как им будет нужно.

Внуки Селенит разрушат всё. Они смогут подняться против Морры и выйти победителями. Их силы раскроются непредсказуемым образом. Лет через двадцать их уже никто не остановит. А может быть, и намного раньше.

3

Так думал я, когда встретился глазами со старым сьорой, духом воды, жившим в реке, на берегу которой я сидел в раздумьях уже какое-то время. Звали его Демерджи. Он сразу узнал во мне ифрита, хотя я был в облике старика. Демерджи оказался непростым сьорой. Он был агентом некоей организации, называющей себя ОпОРой. Я сообщил водяному, что недавно освободился из многолетнего заточения и не знаю, чем себя теперь занять. Он знал, что такие, как мы, были названы демонами и сильно ослабли.

– Чтобы за тобой не началась охота, – сказал Демерджи, – надо стать человеком. Слиться с толпой. А мы дадим тебе защиту.

И он рассказал то, что потрясло меня сильнее истории Селенит.

Миров не один, а два. На этом же месте, но в параллельных потоках воздуха существовал второй. Более того, тот мир – основной, первоначальный, и населён он в основном маридами и людьми. Все события двух миров связаны: то, что происходило там, всегда получало отклик тут.

Никто не умел и не имел права перемещаться между мирами, жители каждого из миров не подозревали о существовании другого. Это и было задачей ОпОРы: охранять это неведение и следить, чтобы не было открытых дверей между нашим миром и миром тем, потому что двери эти (Демерджи называл их разломами) и существа, пользующиеся этими дверьми, вносили хаос и беспорядок в течение жизни.

Конечно, я ему не поверил. Я существовал много веков и ни разу не слышал о другом мире. Но Демерджи решил, что я буду очень ценен, если вступлю в ряды общины-организации. И поэтому он показал мне.

Открывать разломы нельзя, повторил он уже в сотый раз, но нам, высшим чинам ОпОРы, известен относительно безопасный алгоритм.

Только тёмное время суток. Разлом обязательно должен возникнуть между камней. Края его надо укрепить специальным звуком. Находиться на той стороне можно не дольше десяти минут.

4

Уже наступила ночь. Я долго шёл. Там есть гора, тоже Демерджи, под ней – долина, в которой тысячи лет назад была великая битва. Камни, которыми когда-то стали воины, так и остались стоять, подпирая небосвод. Я шёл между ними, старый сьора плыл.

Он вынырнул возле двух камней. Начал визжать. Я пригнулся к земле, пытаясь укрыться от этого звука. Демерджи, не переставая кричать, достал что-то из своих сонных, прозрачных одежд и поднёс ко рту. Визг его прекратился, начался свист. Я посмотрел на него и увидел, что он дует в деревянную свистульку. Вскоре Демерджи нырнул в воду и уже оттуда сказал:

– Смотри меж камней.

Я посмотрел. Ткань ночи волновалась, как вокруг внука Селенит.

– Шагни, – сказал сьора. – Десять минут.

Я послушал его и шагнул.

Я почувствовал, что меняю облик. Я стал красным бездымным пламенем. Мне показалось, что больше я не могу принимать чужое обличье. Непривычно и неуютно было утратить умение, которое было с тобой всю жизнь. Я сосредоточился и с большим усилием всё же вернул себе облик старика.

По ту сторонувсё действительно было другим. Воздух – слаще. Ветер – мягче. Луна – больше. Тутона приобрела редкий, зеленоватый оттенок.

Вместо камней долина была полна застывших воинов. Немного дал мне старый сьора времени, и все те минуты ходил я среди них, всматривался в лица.

Я вернулся обратно. Демерджи ждал в реке.

– Я не тороплю, – сказал сьора. – Приходи в любой момент. Если ты согласишься, я дам тебе защиту и инструкции.

5

Демерджи не обманул. Кров был мне не нужен (хотя в городке, который назывался Гурзуф, у меня появилось жильё совсем рядом с морем; оно пустовало), а вот защита, фамилия и «легальное положение», как говорил старый сьора, были «обеспечены в полной мере».

На окраине Гурзуфа жила скогсра по имени Зейнеп, семья которой знала про ту сторону. Она не была сотрудником ОпОРы, однако опоровцы привлекали её к разным делам.

Демерджи знал, что Зейнеп стара и недоверчива. Как и все скогсры, она не любила ифритов и считала, что бергсры исчезли много веков назад. Соседний, родственный ей род Таллемай держал в заточении Балама, превратив его в тис.

Зейнеп верила, что под лапами окаменевшего Урсы лежит ковчег с Жы-жем – кровожадным ифритом. Про Жы-жа ходили легенды. Духи леса и воды не помнили ифрита страшнее. Он жёг, истреблял и убивал всё на своём пути, но особенно страдали от Жы-жа скогсры: он похищал и поедал их детей.

На самом же деле не было никакого Жы-жа. Образ его был соткан из злодеяний моих братьев. Была в нём и толика моего гнева. Дети скогср насыщали нас быстрее и слаще всего. Старался я не пользоваться этим способом, но изредка всё же прибегал к нему.

У скогср общая память, и, юные, они могут помнить то, что случилось с их прабабками, поэтому образ мой и моих братьев внушал им страх и отвращение.

Но Демерджи убедил Зейнеп, что некоторые из нас могут принимать сторону добра. Путём несложного заклинания (и тут я заподозрил, что водяной знает Птицу-Книгу) он внушил ей, будто знакомы мы давно, с юности.

Следом за этим Демерджи перешёл на ту сторону и исправил название городка, который там стоял на месте спортивного лагеря рядом с Гурзуфом. Теперь и тот и другой носили одно из моих имён – Агарес. Это должно было убедить Зейнеп и всех остальных, что я живу на полуострове давно. Именно тогда я впервые понял, как связаны оба мира: буквы на главном здании лагеря поменялись здесь на моих глазах, так же, как и память людей

Я изучил устав ОпОРы. Это была увесистая брошюра. Каждый день ходил я к Демерджи. Задачей было узнавать все признаки разломов.

Совсем скоро я почувствовал, что голод, поселившийся во мне за время долгого заточения, уходит благодаря лагерю. Теперь он назывался моим именем, и приезжавшие дети поклонялись и приносили мне жертвы, сами того не зная. Боль от их травм и радость их побед насыщали меня.

Я снова стал ходить на площадь и рассказывать истории. Новые люди интересовали меня. Их техника и хищный взгляд на природу потрясали. Человек больше не преклонялся перед стихиями. Он считал себя победившим леса и моря, штормы и ветры. Не было суеверного страха, который раньше вёл людей к их богам, человек стал царём природы, центром мироздания. Казалось, что дерево, камень, вода и огонь служат теперь ему, что созданы они для того, чтобы жилище человека было тёплым и удобным, чтобы вечерами в нём был свет, чтобы машины и поезда перевозили его на другой конец света по малейшему желанию.

Большинство людей не добывали еду, её можно было покупать за деньги в магазинах. Работать они ходили в конторы, и что делали там – неизвестно. Но одно в человеке осталось неизменным: он по-прежнему стремился к роскоши и власти, попирая на своём пути любовь и сострадание.

6

Так прошёл год. Я редко виделся с бергсрами, редко навещал их пещеру в Чатыр-Даге. Тягостно было рядом с ними, знал я, что ничем не могу помочь, а времени остаётся всё меньше. Приходя, я каждый раз отмечал изменения к худшему: видел, как тускнеет рассудок Ламии, как ослабевающей Селенит всё сложнее и сложнее удерживать её от безрассудств, которые привлекли бы нежелательное внимание.

Я полюбил «Агарес». Это было красивое место. На закате нам с Тимсахом нравилось сидеть возле моря и смотреть на Аю-Даг – так называли гору, в которую превратился Урса. Она была нам напоминанием о том, что и мы до сих пор могли быть пленниками. Но долг Селенит тяготил, висел гильотиной над нашими головами.

В остальном же, когда удавалось не думать об этом, я опять любил жизнь: людей на площади, сияние детей, небо над головой. Снова захотелось создавать. Я много смотрел на новые дома и поверил, что у меня получится построить такие. Или подобные таким. Я вспоминал своих человеческих друзей: Урука, Бильгу, даже Ша.

Я хотел быть для людей богом – сильным и недоступным, величественным и мужественным. Пару раз пытался показать людям свою магию, но они решили, что я простой уличный циркач, жонглирующий огнём. В такие вечера я собирал гораздо больше звонких монет, чем когда рассказывал истории, но это было всё, на что оказалась способна вера нынешнего человека в чудо.

Тогда я решил идти проверенным путём страха. Уничтожая их жилища, я выбирал ветхие, деревянные – те, что легче горят. Я ждал, когда кто-то появится на углу улицы, и эффектно поджигал дом: обращался в пламя, обвивал крышу.

Люди решали, что это обычный пожар. Первый раз в газетах написали про взрыв газа, во второй – про непотушенную сигарету.

Я понял, насколько сильным стало людское забвение. И я не смогу воскресить в одиночку память и веру в нас. Что бы ни видели люди – не верили своим глазам.

Селенит сказала, что, если я не спасу мальчика, стану червём. Без умения создавать и без веры людей я им и был: безымянным стариком, уличным жонглёром, шутом. Дети отдавали мне свои силы в лагере, но дети не знали, кто я. Люди слушали мои истории, и всё же я оставался для них никем. Пустым местом, ничтожеством, тлёй.

Это было главным отличием нового человека от того, к которому я привык. И я совершенно не понимал, что делать.

7

К концу первого года моей службы в ОпОРе Демерджи ушёл на пенсию.

За всё время моей непыльной работы в Крыму не было открыто ни одного разлома, как и в прошлые десятилетия, – если, конечно, не считать тренировочных, которые делал сам Демерджи для того, чтобы я вынюхал и вычислил их местонахождение.

Мне неинтересно было работать в ОпОРе: скуку вызывали их заботы и проблемы, мысли всё время уходили в сторону мечты создавать. Но положение, которое давала мне организация в этом новом мире, было очень удобным – по крайней мере, до тех пор, пока не верну назад своё величие.

Для того чтобы «вступить в должность», которую занимал Демерджи, нужно было отправиться в Москву – город с зиккуратами – и познакомиться со своим «начальством».

В Москве меня встретил некто Валерий Гасионов, в котором я не без удивления узнал своего брата Гасиона. Меня он тоже узнал, склонил голову в почтении. Вместо вступительных испытаний мы пустились в воспоминания о давних временах.

После смерти Царя Гасион стал единственным ифритом, который согласился служить людям добровольно. Спустя века он занимал в ОпОРе большую должность. Его раздувало от гордости. Государственные дела стали его личными. Гасион рьяно охранял тех, кого называл «первыми лицами». Он так и сказал мне, чванливо развалившись в кресле:

– Они наверху, а я помогаю им там держаться. Мир и порядок – вот мой приоритет, брат. Вот моя власть. Я дёргаю за верёвочки, а верёвочки ведут к резервуарам.

Я спросил его, что такое резервуары, но Гасион не ответил. Тогда я задал другой вопрос:

– Где же твой дух огня?

– Царь приучил меня служить. Я чи-нов-ник, – отстучал он по подлокотнику. – Люблю сосуды.

Гасион открыл разлом и показал мне город, который лежал по ту сторону. Красота его сразила: вода, которую я недолюбливал, тамбыла бесподобна. Город стоял на холмах, был извилист улицами, изморщинен каналами, и пока Гасион хвастался им с хозяйской гордостью, я напитывался новой мечтой: создать место столь же прекрасное, каждый человек в котором верил бы в меня, почитал и боялся. Сам же я буду жить в главном зиккурате.

Целую ночь гуляли мы с ним по улицам Москови. Под утро Гасион показал свою тайную квартиру в одном из холмов. Брат никогда не жил в ней. Квартира была хранилищем его богатств. Веками синелицый ифрит тащил сюда всё, что привлекало внимание, – как сорока в гнездо.

Тут были вазы, колонны и даже настенные панели, украденные из царского дворца, – не знаю, как Гасион сумел сохранить их. Коллекция посуды, одежда разных эпох – в основном мантии, много мантий. Мебель всех оттенков золота, скатанные ковры, картины. Но главное – тут стоял трон Царя. Ступени, львы, два буйвола, служащие спинкой, – сохранилось всё, даже его посох.

Это была настоящая пещера джинна, святая святых синелицего.

Веками ифрит копил своё сокровище. Но какой смысл в том, чтобы обладать богатством, о котором никто не знает?

Каким же жгучим было желание показать его хоть кому-нибудь, если он повёл сюда меня! Встреча с братом ослабила бдительность, и Гасион решил, что может позволить себе хвастовство, о котором долго мечтал.

Я подобострастно восхищался, что делало его всё более довольным и расслабленным. Когда же Гасион отвернулся к окну и предложил полюбоваться видом, я втопил ключ, что висел на ключнице, в свою огненную плеть – тот немного оплавился, оставив на рукоятке кнута чёткий отпечаток. Позже я изготовил его дубликат.

Когда я вновь стану богом, все эти вещи будут стоять в моём зиккурате в доказательство моего величия.

На одной из улиц Москови я почувствовал знакомое присутствие. Я остановился, вспоминая, где и когда испытывал подобное, и вдруг пролетело, ударило в голове: горное плато, уютная деревушка.

– А ты стал слаб, Ваал, – Сагиба стояла за спиной.

Она была права: тутя чувствовал себя много слабее, чем на своей стороне.

– Давно ты здесь? – спросил я, обернувшись и оглядев её.

– Давненько, – она улыбнулась. – Эта сторонаснилась мне всю жизнь. Ещё в детстве я научилась собирать здесь пыль, приносившую удачу там. В твоём городе я перестала видеть свои сны. После того как я сбежала от тебя и обнаружила свою деревню разрушенной, я долго скиталась по земле без любимого места. Как-то раз случайно встретила твоего брата, Волака. Он захотел отблагодарить меня за освобождение от тебя и предложил свои услуги. Ифриты не любят быть в долгу. Я сказала, что хочу попасть сюда. Волак удивился: он не знал, что существует ещё одна сторона. Но твой брат исполняет любые желания, и стоило мне загадать своё, в руке у него появилось вот это.

Сагиба показала свистульку, очень похожу на ту, что была у Демерджи.

– Волак любопытен. Когда я открыла разлом, он решил перейти со мной. С тех пор мы тут. – Она убрала свистульку в карман. – Прячемся от тебя.

– Что ж ты меня не боишься? – спросил я.

– Да чего мне бояться: слаб ты стал, Агарес. Я вижу. Не место тебе тут. А мне – самое оно. Пыль и здесьприносит мне удачу. А ты возвращайся на ту сторону. И брата своего не ищи.

Шорох платья – и исчезла в калитке.

– С кем ты говорил? – спросил догнавший меня Гасион.

– Да так, ни с кем, – ответил я. Всё увидела Сагиба, всё поняла. Много веков назад я был такой силы, что ей пришлось найти путь в другой мир, чтобы укрыться от меня. А сейчас – кто я? Жалкий старик? Ифрит, в которого никто не верит?

Вернувшись в Крым, я с благодарностью и положенным почтением принял «все атрибуты должности». Это были книги, «контакты центра» и свистулька. Отдавая её, старый водяной сказал:

– Мне подарил её один мудрец. «Ничто так не растлевает душу, как вседозволенность и власть», – говорил он. Береги её. Используй редко. Помни слова мудреца.

Когда взял я в руки эту свистульку, похожую на птицу и на рыбу одновременно, когда почувствовал в ладони её приятную тяжесть, я понял, как вернуть долг бергсрам.

8

С Демерджи я не обмолвился ни словом про Ламию и Селенит.

И теперь я шёл к ним в пещеру для важного разговора.

Селенит глянула хмуро, безумие и голод прятались в глазах Ламии. Кисло пахло в их пещере – так пахнет отчаяние.

Я не знал, как сказать им, что задумал: боялся слуг Морры, которые, как известно, живут повсюду в тени, боялся агентов Демерджи, которые могли быть в любом струящемся ручейке. Ни пещера, ни площадка перед ней не подходили для разговора. Как горько в тот момент я жалел, что не могу общаться с Селенит так же безмолвно, как со своими слугами.

Наконец я придумал способ. Ястреб охотился, я призвал его. Велел ему вырасти. Мы взобрались на него и взмыли ввысь.

Так я рассказал Селенит свой план. Она с сыном и его семьёй должны уйти на ту сторону и не возвращаться. Власть Морры кончалась там, её приставы не достанут мальчика на той стороне. Она приняла его спокойно, с учётом того, что ей и её семье предстояло навеки покинуть наш мир и шагнуть туда, где ждала неизвестность. Отчаяние бергсры было настолько велико, что она готова была схватиться за соломинку, которую предлагал я.

Решили мы так: я не буду присутствовать при их переходе, чтобы не привлекать внимания. Переход сделают возле Урсы, прямо на берегу, ночью, убедившись, что вокруг никого. Свистульку уговорились оставить в крайней кабинке для переодеваний на пляже.

9

В ночь перехода я понял, что мне не хватает доверия. Две престарелые бергсры, которым я отдал свистульку, уже давно не были моими девочками. Они вызволили меня из ковчега и теперь считали себя вправе взять любое. Свистулька же вызывала чувство, сходное с привязанностью: она могла открывать разломы, а это означало власть. С ней я чувствовал себя особенным.

Мне позарез было нужно, чтобы бергсры оставили её на этой стороне. Я послал Тимсаха следить за ними. Возможно, именно он привёл на своём хвосте сотрудников ОпОРы. Или они знали про бергср и близнецов с самого начала.

Как бы то ни было, случилось следующее: Селенит с семьёй пришла к Урсе около полуночи. Сергей, хмурясь, нёс на руках спящего мальчика, Карина с Юной стояли рядом. Селенит держала за руку внучку. Хорта и Буэр оглядывались по сторонам, щетинились в темноту.

Бергсра засвистела, и воздух начал переливаться лиловым, багровым, синим. Селенит жестом показала сыну: иди. Но тот сомневался. Осознание необратимости происходящего и страх перед неизвестным нахлынули на всё семейство. Они медлили.

– Скорее же! – прикрикнула Селенит. Её гнал совсем другой страх – страх перед тёмными преследователями, не знавшими пощады.

Карина послушала её первой. Шагнув за лиловую плёнку, она протянула руки к дочери:

– Всё хорошо! Тут всё то же самое! Идите!

Юна перешла вслед за матерью. Сергей ушёл на ту сторонууже уверенно, следовать за женой ему было гораздо легче. Постепенно они переходили все: за Ламией перебежал Буэр. Мальчик так и не проснулся. Но отец его успел крикнуть:

– Он стал другим! Мне не больно его нести!

Когда к разлому приблизились Селенит с внучкой, откуда-то издалека раздался свист. Он заращивал проход: ещё какое-то время она могла видеть семью в фиолетовой дымке, но мгновение – и всё. Селенит с криком пихнула в разлом девочку, но та лишь пробежала несколько шагов вперёд и упала на колени, захныкав.

Разлом затянулся. Свист испугал Хорту – прижав уши, она кинулась прочь по тёмному пляжу. Селенит попыталась дунуть в свистульку, но это не помогло: те, кто закрыл разлом, не дав им с девочкой перейти, приближались. Когда они вышли из тени, Тимсах из своего укрытия увидел молодого мужчину, один глаз которого был скрыт под кожаной повязкой, и птицу с кошачьей головой.

10

Селенит исчезла так же быстро, как и тогда, из Баальбека. Девочка исчезла вместе с ней. Хорта же, оставшись без хозяйки, плутала по Гурзуфу, пока её наконец не подобрал молодой участковый по фамилии Вырин. Встретив их вместе на выгуле, я посоветовал ему именно эту кличку – Хорта сразу завиляла хвостом. В облике огромной лохматой собаки Хорта была заурядна, и я решил не препятствовать их с Выриным дружбе, всё же пристально приглядывая за ней.

Одноглазого свистуна, присланного из Москвы, звали Тима Соловей. Я сразу смекнул, что он выполнял «приказ из центра». А значит, нельзя было сообщать ему о моей связи с семьёй Селенит. Более того, по ходу нашего разговора я выяснил, что он не имеет никакого представления о том, что на ту сторонуушли бергсра, два марида и сверхсильный близнец. Птица-Книга, сидевшая у него на плече, смотрела на меня мутным взглядом, сужая вертикальные зрачки от южного солнца. Она ничем не выдала нашего знакомства, и я решил последовать её примеру, гадая, узнала она меня или нет.

Я-то, конечно, её узнал. Сложно было поверить, чтобы на земле жило ещё одно такое же диковинное существо. Пока Соловей нехотя заполнял формуляры ОпОРы о том, что произошло на пляже, Птица-Книга болтала о закатах, Луне и приливах, продолжая коситься на меня. Я сидел смиренно, охотно помогая Тиме справляться с бумажками.

– А свистулька Демерджи? – спросил вдруг он.

– Исчезла, – сказал я, покосившись на Птицу-Книгу. Только тут я внезапно понял, что именно за ней она прилетела в Крым. – Не ведаю где.

– Ну что ж, – ответил за Соловья его «питомец». – Обезвредим. – Птица-Книга протянула скатанный в трубочку листок. – Говори это заклинание сорок дней на месте бывшего разлома, и свистулька станет бесполезной игрушкой. Разломы открывать она больше не сможет, если только не попадёт в руки двустороннику.

Я был поражён, что за утерю такого важного артефакта они не наказали меня. Соловей даже не внёс этого в формуляры.

Через пару дней я провожал их на вокзале в Симферополе. Соловей выглядел скучным человеком, и только единственный глаз выдавал в нём пирата: мгновение – и глуповатая простота сменялась холодной безжалостностью. Птица-Книга, превратившись в обычную сову, послушно сидела в клетке, и я про себя удивлялся той власти, какую имел над ней этот простак. Парочка уже зашла в вагон и стояла в тамбуре – Тима вчитывался в билет, стараясь разобрать номер купе, когда Птица-Книга обернулась ко мне, и на миг её круглая голова стала кошачьей.

– Было интересно посмотреть на тебя, Ваал, – сказала она, – мы ещё свидимся.