1

К вечеру беспробудно лило. Они уцепились друг за друга. Ржали над причёской Лизки: налаченная чёлка под дождём засахарилась и прилипла ко лбу. Соня пришла с мамой. Прошептала:

– Она меня одну не отпустила.

– Да ладно, чё ты, – так же шёпотом ответила ей Тинка. И громче: – Полина Олеговна! Тоже любите Майкла нашего Джексона?

– Билеты, билеты! Кому лишний билетик? – кричали справа.

Полина пробралась к куцему мужичку с пакетом на голове, спросила у него цену, вернулась к девочкам:

– Восемь тыщ. У меня столько нет!

– Давайте попробуем подойти к стадиону! – Марта пыталась разжевать рифлёный кубик жвачки, которым её угостила Тинка. Как ластик на вкус.

– Только не отпускайте друг друга!

Они пробирались между сложенных палаток, штабелей голых манекенов, железных скелетов чего-то непонятного – то ли ларьков, то ли доисторических ящеров. Днём на площади работал вещевой рынок, «Лужа». Папа Мишки Холмова тут торговал, челночил в Турцию и обратно. У Мишки были самые модные шмотки, и жил он среди гор одежды: их квартира была перевалочным пунктом. Вечером «Лужа» пересыхала, по асфальту, как перекати-поле, скакал мусор.

Сегодня мусор втаптывался в грязь: по площади текли люди, огибая статую Ильича, как вода большую корягу. Тина на вытянутой руке держала зонт, который не спасал – все давно были мокрые. Марта почти ничего не видела: локти, спины, мокрые лица. Кордон милиции, кони. На конях тоже милиция. Ей хотелось, чтобы не пихали и вообще поменьше трогали. Мысленно она всех от себя отдувала.

В какой-то момент идти дальше стало невозможно. Толпа напирала со всех сторон, сжимала бока, отдавливала ноги. Чуть-чуть качалась общими, пугающими качками.

– Прям как очередь в «Макдоналдс»! – восхищённо сказала Лизка.

– Да ладно, – возразила Тинка. – Там все как-то организованно стоят.

– Девочки, зачем мы туда идём?! У нас билетов нет! – крикнула откуда-то сзади Полина.

– Рыжая, давай, уговори кого-нибудь, чтобы нас пустили, – попросила Лизка.

– Кого? – зашипела Майка. – Мне нужен контакт. Глаза в глаза. А мы ещё до стадиона не дошли.

Впереди зашевелилось и загудело. Толпа радостно закричала, понесла. Марта еле удержалась на ногах, руки подруг дрыгались и вырывались из её ладоней, будто мокрые рыбы.

– Что происходит? – спросила она, но не услышала свой голос.

– Менты открыли ворота и впускают всех бесплатно! – крикнул ей прямо в ухо, дотронувшись губами до мочки, какой-то парень.

В ворота они почти вбежали – и по-настоящему побежали, не отпуская рук, от ворот к стадиону. У каждого входа на трибуны молниеносно образовывалась толкучка, хлопали плащи, хрустели спицы зонтов. По лестнице, ведущей к трибунам, они вместе со всеми понеслись наверх, перескакивая ступеньки.

– Сюда! – повлекла за собой Тинка.

Они юркнули в тёмную щель, пересекли серый коридор, толкнули дверь, и – о чудо! Под ними колыхалось море зонтов: синее, чёрное, клетчатое, цветочки, цветочки, цветочки. Совсем внизу блестящим пятачком – сцена, по которой на четвереньках ползали люди с тряпками.

– Отличный обзор! – радовалась Тинка. – Даже не очень высоко!

– Это ты? – спросила Соня у Майи.

– Что – я?

– Ну, сделала так, чтобы ворота открыли?

– Не, ты что. Я же не ведьма. Я так не умею. Случайность! Счастливая случайность!

Почти сразу на сцену вывалили муравьишки с гитарами. Марта усиленно искала среди них Майкла Джексона. Лизка достала из рюкзака огромный бинокль болотного цвета:

– Дедушкин полевой!

Заиграли.

– Незнакомая какая-то песня, – сказала Тина, прислушиваясь к какофонии.

– А какой из них он? – спросила Полина.

Ей никто не ответил. Со сцены запела женщина:

– Ай ноу вот ай вонт, энд ай вонт ит нау, ай вонт ю, энд ай эм миста Вэйн!

Мужчина басом что-то подбубнивал в ответ. Это был дуэт.

– Разогрев! – поняла Тина. – Это ж тоже известная группа, как её?

– «Калчубит»![37] – сказала Лизка, улыбаясь широко и гордо.

2

Отыграли, и сцена опустела. Дождь лил и лил, не усиливался и не ослабевал. Люди начинали волноваться, но не расходились.

Внизу под ними женщина в насквозь промокшем платке с пионами вдруг заходила плечами и громко запела:

– Пошли домашние заготовки, – сказала Лизка. – Но надо не так:

– Скажи, ты на ходу сочинила, – не поверила Марта.

– А то!

– Ну ты поэт!

Через полчаса они окончательно замёрзли. Полина достала из сумочки еду и термос.

– Спасибо, мам! – Соня взяла завёрнутый в фольгу бутерброд.

– Теперь ты рада, что я пошла с тобой?

Девочки эхом благодарили Полину, хватали с колбасой и с сыром, по очереди дули на дымящуюся крышечку термоса.

– Ну точно вам говорю, это не он сам приехал, а его двойник. – Сёстры Мишаевы давно стояли обнявшись, греясь друг об друга.

– Ага, два.

– Четыре!

– И они теперь спорят, кому в эту дождину на сцену выходить. Первый говорит: я не пойду, у меня грим смоется. Второй ему: я тоже, я поскользнусь там вообще, а у меня недавно растяжение было. Третий такой: мне нельзя на холоде петь, голос сорву.

– А четвёртый ему: у нас фонограмма, забыл? Окей, ребза, давайте на комано-могано!

Тут включились прожектора, по стадиону заходили синие и красные лучи. Публика оживилась. На сцену вышли музыканты и полотёры.

Металлический компьютерный голос сказал: «Ladies and gentlemen, please welcome – Michael Jаckson!!!»[38]

Потемнело, прожектора заметались быстрее, и вдруг, будто из-под земли, на сцене появился он. В золотых трусах и золотых подтяжках. Он сделал пару движений, лягнул воздух ногой, и что-то будто разбилось, звякнуло синтезаторским звуком.

– Джэм! – выкрикнул он женским голосом, по бокам от сцены выстрелили вверх жёлтые снопы искр.

И все завизжали.

3

Слушали, танцевали, орали песни, по очереди смотрели в дедушкин полевой бинокль. Согрелись.

– Март, – Соня тронула её за рукав. – Мне надо тебе кое-что рассказать.

– Цабран? – сразу догадалась Марта. – Снова снился?

Соня кивнула.

– Рассказывай. – Она отвела взгляд от сцены и всмотрелась в Сонино встревоженное лицо.

– Там было это существо-книга. Опять. – Соня придвинулась к ней и говорила почти в ухо: – Я думаю, твой брат в беде. Этот старик, он что-то с ним сделал. Что-то такое сотворил, что он как кукла. Старик говорит ему, и тот всё делает.

– Не может быть! Ахвал нам помогал! Он Майкину руку вылечил!

– Может, это не Ахвал? А другой какой старик с крокодилом?

– Ага. Их таких много. Сотни. Тысячи. – Марта дёргала себя за губу. – А что было во сне? Расскажи всё в точности.

– Они были на рыбном рынке на окраине, и старик прошёл так вперёд, а Цабран… он даже головы повернуть без его приказа не может. – Соня достала из кармана куртки трансформаторные пластины, которые подобрала в Битце, и крутила их. – Тот ему говорит: иди, – и он тогда идёт. А потом он сказал: сядь. И Цабран сел на стул.

– Подожди. – Марта не могла отвести взгляд от Сониных рук. Пластины будто шептали ей: ш-ш-ш-ш-ш-ш, тише, тише. – Они были на рыбном рынке на окраине чего?

– Москови. Москвы. – Соня запнулась. – Март, мне кажется, эта… книга показывает мне твоего брата не просто так. А чтобы я тебе рассказывала. Или, не знаю… помогла как-то. Чем-то…

– Эй, – Рыжая ткнула её локтем, – смотри. Соловей-разбойник.

В нижнем ряду действительно стоял их давешний знакомый и жестикулировал. Отчаявшись привлечь внимание, он кинулся наверх, распихивая зрителей.

– Соня! – кричал он. – Ты срочно должна пойти со мной! Тут опасно!

– Кто вы? Что вы такое говорите? – накинулась на него Полина.

– Поздно. – Соловей крепко схватил Соню за запястье и потащил влево. Марта глянула направо, туда, куда одноглазый смотрел секунду назад. Мужчина с синим лицом и очень узкими глазами пробирался по ряду к ним. Его сопровождали двое в чёрных костюмах.

Соня, Соловей и Полина выскочили в проход. Одноглазый побежал было вниз, но оттуда поднимались трое. Он дёрнулся к верхнему выходу, но и там уже торчали чёрные костюмы.

Дальнейшее произошло очень быстро: одним движением одноглазый вскинул Соню на плечи, а потом размахнулся так, будто собирался ударить ближайшего к нему амбала по ушам, но вместо этого руки его превратились в крылья со скоростью зонтов-автоматов. Немного наклонился и кивнул Полине – та залезла ему на спину. Вместо носа у одноглазого торчал жёлтый клюв. Он сделал несколько шагов, пошатнулся под тяжестью своих пассажиров и неуклюже взлетел.

Марта с ужасом увидела, что один из амбалов достал пистолет, но человек с синим лицом опустил его руку, отрицательно помотал головой. Беглецы стремительно исчезали в тёмном, обложенном тучами небе.

Она глянула вокруг, ожидая криков, паники, удивления, ведь на глазах у кучи народа человек только что превратился в птицу и улетел с мамой и дочкой на закорках. Но все смотрели на сцену, где переодевшийся в золотой костюм Майкл пытался изобразить лунную походку, но скользил по лужам, а тучный мужчина заботливо подкладывал тряпку под его лакированные ботинки.

Никто ничего не заметил. Даже сёстры Мишаевы в упоении пихались из-за бинокля. Только Рыжая вцепилась ей в руку и потрясённо шептала:

– Они исчезли, будто их и не было. Все эти чёрные пиджаки. Просто испарились, и всё!

4

Тима сразу нырнул в облака – погода была подходящая для ухода от погони. Серый туман залеплял глаза, крылья намокли, стали тяжёлыми, две его пассажирки тоже. «Своя ноша не тянет», – подумал Соловей и сам себе удивился.

Можно было оглядеться по сторонам. Пустой, темнеющий купол. Под ними – вата, волны. Никого. Кажется, никого. Тут недалеко. Недолго.

В Гнездо возвращаться нельзя, понятное дело. Поэтому он летел в Скворечник. Дом стоял в переулке между трёх прудов. Песочного цвета и сам шершавый, как песок. С маленькими северными окнами, похожими на слипшиеся бойницы. Сверху, на одном из углов, на тонкой ножке торчала башенка с острой треугольной крышей[39].

Тусклая лампа с налипшими комьями пыли осветила квадратную комнату с необычайно высоким потолком. В ней почти ничего не было – плита, раковина, диван, покосившийся шкаф. Соловей дёрнул створки, достал два проеденных молью пледа:

– Грейтесь, вы все мокрые.

Он походил по комнате. Так, и где этот старый дурак? Давно уже тут должен быть!

Полина заматывала Соню в плед:

– Кто вы такой?

– Мам, он к нам днём в Битцу приходил, сказал, что из какой-то конторы, «Фундамент» или что-то типа того. Ему Марту на учёт поставить надо было.

Тима смотрел на Полинины руки.

– Вы нас похитили? – спросила Полина спокойно.

– Ничего подобного, – фыркнул Соловей, – можете идти на все четыре стороны хоть сейчас, пожалуйста! Только будет так же, как на стадионе.

– Почему они приходили за Соней? – Полина посмотрела ему в глаза. – Из-за колдовства, что совершила над ней та древесная ведьма в Крыму?

– Она не ведьма, мам, она Майкина мама.

– Они хотят ставить над ней какие-то опыты? Из-за того, что она была деревом? Но откуда они узнали? Это КГБ, да? Я боялась чего-то подобного…

В окно постучали. Тима повернул щеколду. Влетел Столас – обычной совой (умница, сообразил, чтобы не шокировать гостей) и с рюкзаком в лапах.

– Ну наконец-то! Где тебя носило? Слежки не было?

Столас повертел глазами, что означало: не могу ответить, притворяюсь обыкновенной птицей. Соловей достал из рюкзака телефон и чайник.

– Всё почти так, как вы думаете, но совсем не так. Я Тима. Тима Соловей. А это Столас, мой давний друг.

Соня оторвалась от маминого бока и присела на корточки перед ворокотом.

– Наконец-то я узнала ваше имя, – сказала она.

5

Народ со стадиона выпускали порциями. Выходили очень медленно, несмотря на то что дождь так и не закончился. Конная милиция не давала спуститься в метро, выстроилась в линейку, пришлось брести до соседней станции. Марта задубела так, что уже не чувствовала ни рук, ни ног. У Тинки давно смылась вся тоналка, посинели прыщи на лбу.

Сёстры Мишаевы им и верили, и не верили. Но факт есть факт: Соня исчезла с концерта вместе с мамой, а они этого даже не заметили.

– Так, и что делать, девули? – спросила Лизка. Ей явно хотелось поговорить про концерт, обсудить наряды, песни и четырёх накачанных парней в чёрном на подтанцовках, но случившееся с Гамаюновыми не давало ей болтать о такой чепухе. Смыло всё впечатление. Она шла расстроенная и растерянная.

Марта тоже была растеряна. Похитил или спас? Ночной город смотрел на них пустыми окнами.

– Этот одноглазый, он точно не злой? – по Тинкиному тону было слышно, что она понимает, как глупо звучит её вопрос.

– Точно, – ответила Рыжая. – Я такие вещи чувствую.

Марта подумала про Ахвала и про то, что успела рассказать ей Соня, но промолчала. Старика они тоже не считали злым и верили, что он им помогает. А Соня сказала, он поработил Цабрана, заставляет подчиняться. Неужели правда?

– Давайте завтра в Битце всё обсудим после уроков и тренировки, – предложила она. – Сейчас что-то совсем голова не соображает.

Они шаркали вместе с толпой. Люди вокруг были возбуждены. Девушки впереди обсуждали красавцев танцоров, и Мишаева-младшая прислушивалась к их разговору.

– Хорошо, что она вместе с мамой, – сказала Тина. – Ох уж эта Гамаюнова, опять приключения на нашу голову.

– Ну, сложно сказать, что на нашу, – парировала Майка. – Что они хотели, интересно? Эти, с синюшным предводителем.

– Может, он замёрз просто?

– Не, говорю тебе, у него лицо было синее. Естественный такой цвет кожи!

Тинка смотрела с сомнением.

– То есть то, что Соньку с мамой унёс со стадиона крылатый мужик, тебя не смущает, а синяя кожа чувака, пытавшегося их схватить, – это любопытно, да?

Они вошли в метро. Длинные эскалаторы тянули вниз фанатов, особо стойкие горланили песни. Звуки гулко стукались о полукруглый потолок.

– Вы родителям говорить будете?

Марта задумалась. Со дня её возвращения из лагеря что-то надломилось в её отношениях с бабушкой, и представить, что она рассказывает ей о крылатом мужике, было трудно.

– Если только как-то подпричесав историю. – Тинка устало плюхнулась на деревянную скамейку. Зря – в тоннеле уже гудел поезд.

– Может, сообщить надо куда? – неуверенно спросила Лиза.

– Ты что, сдурела? Эти пиджаки, они ж явно из органов были. И потом, что мы сообщим?

– Ну, о похищении.

– Подожди, – сказала Майка. – Может, они найдутся ещё. Может, он их домой понёс. Давайте все вопросы до завтра оставим.

Перед ними остановился сине-серый вагон со стрелками на дверях, похожими на заглавную букву «Х», страдающую рахитом. Марта вошла внутрь и уселась на мягкое коричневое сиденье, почувствовав, как оно выпускает под ней воздух.

– Май, может, ты своей маме хотя бы расскажешь? Вдруг она этого Соловья знает?

– Да откуда? – Рыжая перекрикивала звук поезда.

Мишаевы смотрели одобрительно. Логика Марты им была понятна: Майкина мама Вера – скогсра, дух леса, красивая женщина с дуплом на спине и изящным коровьим хвостом. Одноглазый с крыльями и клювом вполне мог оказаться из той же сказочной категории.

– Вы думаете, мы всех… фриков знаем? – догадалась Майка. – Да мы живём коммуной скогср и с людьми-то толком не общаемся!

Мишаевы не моргали.

– Я исключение! – Рыжая нависла над ними, уцепившись за верхний поручень, – она старалась лишний раз не садиться: её лисий хвост недавно прорезался и болел.

– Ну он же птица! А птицы живут в лесах, – сказала Тинка.

– А также в полях, городах, садах и парках.

– Ладно, – сдалась Майя. – Я спрошу. Только её сейчас дома нет: как осень началась, она ушла в лес.

6

– Подождите. – Полина непонимающе уставилась на них. – Вы хотите сказать, что весь сыр-бор – из-за каких-то снов?

– Не из-за каких-то, а э-ге-гей каких важных. – Пятнадцать минут знакомства, и Столас не выдержал, встряхнулся, выдал свою кошачью морду. – Телевизоры – единственные, кто переходит на ту сторону, не нарушая равновесия. Они приносят сюда тёмную материю. Да и вообще – много всяких поручений выполняют. А сейчас это всё сломалось.

– Ты мне ничего не говорила, – Полина обратилась к дочери.

– Ну как не говорила, мам? – Был уже почти час ночи, глаза слипались, Соня высохла, согрелась и уже почти ничего не соображала. – В больнице я тебе рассказывала, помнишь? И в поезде.

– А, – Полина смутилась. – Я думала, что это…

– Просто сны, – закончил за неё Соловей. Он всё это время стоял в углу, скрестив руки. – И вас сложно в этом винить. Ребёнок такое пережил, конечно, ему будет сниться что-то, что-то беспокоить…

– Ну хорошо. – Полина осторожно переложила голову засыпающей Сони себе на колени. Покрутила затёкшую руку. – Ну положим, она осталась одна. Вы говорите, там какие-то резервуары с этой… тёмной материей. Как Соня в одиночку им такое количество натаскает? Что они с ней сделали бы, если б поймали? Если поймают?

Столас, за неимением полок, ходил туда-сюда по полу. Он развёл крылья, как бы пожимая несуществующими плечами, и Полина улыбнулась.

– Мы не знаем. В том-то и дело. Но сочувствия ни к ней, ни к вам они бы не испытывали.

– И вы, значит, спасли нас только поэтому? Из сочувствия?

Столас откашлялся. Получилось нечто среднее между мяуканьем и карканьем.

– Понимаете, Полина, – начал он тоном институтского профессора, – так бывает всегда: телевизоры перестают видеть сны перед большими потрясениями. Примета такая: это как ласточки летают низко перед дождём.

Соловей изогнул бровь над выколотым глазом, но промолчал.

– Летом в Крыму подруга вашей дочери с братом часто открывали разломы, не трудясь закрывать их обратно. Тогда как во всём мире это регламентированная процедура, выполняемая только спецслужбами в определённых случаях и обязательно – с соблюдением режима и норм. Марта и Цабран не виноваты. Марта жила по эту сторону с бабушкой и думала, что одна во всём мире. Цабрану повезло больше: он рос по ту сторону с родителями.

Он замолчал. Зевнул арбузной пастью, изогнул шею, чтобы вылизать перья на груди.

– Пожалуйста, дальше, – попросила Полина.

– Как я уже сказал, так бывает всегда: если часто открывать разломы, сначала это ведёт к разрушительным последствиям, в нашем случае – к землетрясению в Крыму. Специальные службы их заращивают и последствия устраняют. Потом телевизоры перестают видеть сны. А потом случается нечто большее – война, эпидемия, переворот…

– Что значит всегда? Ведь телевизоры – это что-то недавнее…

– Недавнее – это их прозвище. Те, кого мы сейчас называем телевизорами, существовали с начала времён.

– То есть ты хочешь сказать, что революция, Первая мировая, фашисты… – Полина побледнела.

Столас кивнул и подхватил:

– …вспышка холеры в Одессе в августе семидесятого… Недаром многие народы считают близнецов посланцами преисподней и дурным знамением.

– Но ведь Соня продолжает видеть сны! Может, в этот раз обойдётся?

– Соня не родилась телевизором, она им стала. Пока действовала магия скогсры, с этой стороны она выглядела как дерево, с той – как девочка. В этом спящем, замороженном состоянии она была в двух мирах одновременно. Её дар – это последствие травмы.

– Откуда ты всё это знаешь? – снова не выдержал Соловей.

– Я много читаю, – скромно потупился Столас.

– Ну какой же враль, вы посмотрите!

Ворокот тихо мяукнул:

– Ой, не начинай! Скажи, ты не знал про все эти последствия, не был, например, в Сараево в четырнадцатом году…

– Знал я про «все эти последствия», – сквозь зубы передразнил Тима. – Что ж ты меня за курицу-то держишь? Меня тема снов очень даже интересует!

– Тимочка, ну ты приглядись. – Столас на всякий случай отскакал подальше. – Что ты видишь? Сову? Или, скажем, кота? А что ты знаешь о телевизорах?

– Ах ты гад, – наступал Тима, – ты сам телевизор! И ты молчал всё это время! Морочил мне голову!

– Должны же у нас быть секреты друг от друга… Ну а про катаклизмы – это же элементарно, Ватсон…

Пролетевший мимо ботинок заставил его прижать уши:

– Сложил два и два просто. Снов нет – жди беды, вот и всё, вот и всё.

– Прекратите! – приказала Полина. – Соню разбудите!

Оба пристыженно притихли. Столас вспорхнул с окна, взял зубами Тимин ботинок, поднёс ему, положил на безопасном расстоянии, подпихнул лапкой.

– Столас, но ведь ОпОРа должна сейчас пытаться предотвратить… ну, то, что грядёт? Это же их работа, верно? – в наступившей тишине спросила Полина.

– Я не знаю, – ворокот снова развёл крылья, – чего они хотят: предотвратить или, наоборот, устроить. В том-то всё и дело.

7

Ожоги зарубцевались. Зейнеп привыкла к режиму: смазывала, кормила, меняла воду. Она старалась меньше смотреть на старого сьору, лицо и грудь которого были в чёрных рытвинах. Глаза и нос еле угадывались под рубцами, рот был перекошен ожогом. Волосы с одной стороны головы сгорели полностью, рубцы на их месте были такие плотные, что Зейнеп было ясно: шевелюры здесь больше не будет. Демерджи был изуродован навсегда, и с этим ничего не поделать.

Отдыхать она ходила в лес. Слушала деревья. Ей нравилось, что они снова начали говорить и болтали о всяких пустяках: что земля слишком сухая, что они мечтают о зиме, которая начинается с солёного ветра, что ближе к горам объявилось наглое семейство молодых лис, а людей стало меньше, и это хорошо. Скоро можно будет сбросить листья и отдохнуть.

Иногда Зейнеп врастала в какую-нибудь сосну и спала, но недолго: нужно было возвращаться к своему подопечному.

У неё было две версии, кто это сделал. Первая – Балам. Демерджи пострадал во время схватки с Урсой, в тот самый день, когда случилось землетрясение.

– Да, скорее всего, что так, – бормотала старуха.

Вторая версия – Ахвал.

Из ожогов сьоры сочилась жестокость. Когда Зейнеп прикасалась к ним, смазывая, её будто било током – даже через медвежий жир. Если это сделал Ахвал, как могла она упустить такое? Как удалось ему таить в себе эту злобу от неё?

– Но ты ведь никогда не верила ему до конца и всегда опасалась, – шептала она сама себе и горестно кивала.

Зайдя в калитку, старуха сразу увидела бледную руку, вцепившуюся в край бочки. Она бросилась к Демерджи. Тот смотрел на неё уцелевшим глазом, второй был подёрнут белой пеленой.

– Ты ли, Зейнеп? – спросил он слабо, из-под воды.

– Я, мой хороший, – улыбнулась старая скогсра.

8

На тренировку Соня не пришла. По Мишаевым было видно, что они надеялись. Марта иллюзий не испытывала, она сразу поняла: дело серьёзное. Как и Рыжая.

К Мартиному стыду, волнение за Цабрана перекрывало волнение за Соню. За ночь оно сильно выросло, торчало огромным айсбергом из груди. Она злилась на подругу, что та так не вовремя исчезла, – расспросить бы её сейчас поподробней. Может быть, можно вычислить, в каком Цабран районе Москови, поехать туда, взять свистульку… А обещание Зейнеп? Ну что же делать, если брат в беде! Придётся его нарушить.

– Гамаюнова где? – весело спросил Холмов. – Опять в лесах пропала?

Он настукивал мячик, быстро крутя ракеткой.

– Ты дебил совсем так шутить? – зашипела Лизка. – Мозг вообще есть у тебя?

– Ладно, Лизон, – Майка потянула её к столу. – Чё ты ему отвечаешь вообще? Не обращай внимания на умалишённых.

Лизка глянула на старшую сестру, которая уже разминалась с Ребриковой. На лице Мишаевой-младшей ясно читалось желание сообщить тренерам о произошедшем на концерте. Но Тинка, перекидываясь со Светкой справа направо, болтала о Майкле Джексоне.

– Везуха! – сказала Ребрикова. – А я чё-та даже пробовать не стала. Подумала, бабок нет, всё равно не прокатит.

– Надо было тебе с нами ехать, – покровительственно говорила Тинка. Ни дать ни взять царица мира, уверенно держащая удачу за хвост.

Марту поставили с Лилькой Бессмертной.

– А мне он что-то и не нравится особо, – сказала Лилька. – Писклявый, рука между ног всё время…

Марта хмыкнула.

– Мы зато с мамой на «Южку»[40] ездили, – Лиля раззадорилась, – шмоток накупили! Топик в горошек, костюм спортивный, джинсы и кроссы, шорты ещё, но они не в счёт – там вроде хорошо сидели, а дома оказались уродством невозможным. Врезаются, кривые какие-то. Сестре двоюродной подарю, у неё днюха скоро.

Поездка на рынок была, безусловно, большим событием. «Черкизон»[41] был огромным – отдельный город со своими законами и микроклиматом. Марта с бабушкой туда только один раз ездили – за пуховиками. Были ещё «Горбушка» и Митино, но на «Горбушку» только за плеером или кассеткой какой, а Митино далеко.

Ближе всего к дому была «Южка», которая начиналась прямо от метро: торговали на клеёнках, на дощатых ящиках, с раскладных столиков, из полосатых палаток. Когда нужно было что-то померить, продавщицы кидали поверх луж и грязи картонку. Зеркала тоже были приклеены на картонки, их раскрывали как книги, в них мелькало нечёткое, убегающее отражение ног в клетчатых джинсах, куртки с большими карманами (рукава длинноваты, но сойдёт), тракторов[42] на платформе.

Чем больше было купленного в штуках, тем лучше. Поэтому Марта выпрашивала у бабушки всякую всячину: резинки для волос, блокнотики, набор ободков, носки, трусы. Всё это ради того, чтобы дома пересчитать улов: юбка, блузка, колготки плюс мелочовка – мне купили пятнадцать вещей!

– Здорово как, – искренне сказала она Лильке. – Покажешь потом? А насчёт концерта – ты ничего не потеряла. Фейерверки только в начале красивые… и появился он как из-под земли… И танцует, конечно, офигенно…

Она подала, но Лиля пропустила мяч. Марта подняла глаза и увидела, что Бессмертная смотрит не на стол, а куда-то за спину. Марта обернулась. У раздевалок стоял павиан с концерта, тот, что с синим лицом. Яртышников уже ковылял к нему, скривив губы. Василий Викторович не любил, когда тренировки прерывают.

9

Гулять ходили в ближайший парк-пятачок, но собаки тянули Вырина из города, в поля. У Григория обычно не было на это времени. Только один раз за эти два месяца сходил он с ними к спортивному лагерю, где псы поносились вокруг старой детской площадки, повалялись на спине в траве.

Хорта уже была размером с Бобика, и в городе Вырин не спускал их с поводков. Кроме той ночи, когда Рэне привиделось чудище, Бобик больше никак себя не скомпрометировал. Это был мирный, воспитанный пёс. Закапывал в дальнем углу двора кости. Охранял дом: тявкал что есть мочи на любого прохожего. Вырин за это покрикивал на него – Бобик поджимал хвост и уши.

Стояло бабье лето. Дверь в здание почты нараспашку. Оттуда слышался знакомый голос:

– Сейчас я сделаю вам скандал, и вам будет весело!

Вырин заглянул внутрь.

Рэна стояла посреди пыльного помещения, прижимая что-то к груди. Девушка за стойкой смотрела растерянно: она не хотела, чтобы ей делали скандал.

– Открытку прислала моя жилка, – Рэна шагнула к нему, – а они помяли! Помяли, изверги! В ящик руку сунула – уже мято было.

Она протянула Григорию карточку: мост, река, по реке кораблик, над мостом – белый, как широкоплечий мужчина в пиджаке, Дом Советов. Надпись справа сверху: «Москва». Вырин перевернул. «Дорогая Рэна! – писала Полина. – Спасибо за твои письма! У нас всё хорошо…»

– Эу-эу, – Рэна вырвала открытку из рук Вырина. – Ишь куда полез! Личная переписка!

Григорий улыбнулся.

– А где помяли, Рэна?

– Как где? Как где? – закудахтала она. – Вот это ты не видишь?

Сгиб шёл по Дому Советов.

– Пополам была сломана, уж я отглаживала её, под прессом держала… Теперь почти незаметно, правда?

Григорий спросил у девушки за стойкой:

– Как вас зовут?

– Татьяна, – робко ответила она.

– Татьяна не могла помять твою открытку, – сказал он. – Идём, Рэн, не шуми тут.

– Ну, раз милиция говорит, – огладила себя по бокам давно успокоившаяся Рэна. Она была довольна, что встретила Григория, что ей так удачно удалось показать ему Полинину открытку, означавшую, что та пишет, не забывает. – Идём, – взяла она его под руку. – Погуляю с тобой и твоими собачками. Попроменадюсь.

10

Девочки шли по тропинке. Ветер рвал лицо, от него болел лоб. Марта закуталась в шарф по уши: до начала октября принципиально не носила шапки. Она шевелила губами: волновалась, не сказала ли синелицему чего лишнего.

Он представился Валерием Гавриловичем, уверял, что из милиции. Поговорить хотел только с Мартой, смотрел на неё пристально, и отблеск в глазах был красный, как у Балама. Расспрашивал про Соню. Сказал, её с мамой похитил опасный преступник, показывал фотографию одноглазого.

Марта отвечала коротко: да, вчера вместе ходили на концерт. Нет, ничего не видела. Наверное, Соня с мамой ушли со стадиона пораньше, чтобы потом не толкаться в толпе.

– Они теперь за тобой следить небось будут, – сказала шедшая рядом Рыжая.

– Девули, а вдруг мы всё неправильно делаем? – не выдержала Лизка. – Дело-то серьёзное! Вдруг он правда преступник, а мы его покрываем и Соньку подвергаем большой опасности?

– Слушай, да этот Гаврилыч сам на стадионе был. Положим, Марта бы ему рассказала, что видела. И что? Он тоже это видел. Он небось думает, что Веснова знает, где Соловей их спрятал, – сказала Рыжая.

– А Веснова не знает, – сказала Марта.

– Да что тебе не ясно-то? – возмутилась Тинка. – Никакие они не милиция. Тут осторожно надо, Марта права. Самим надо.

– Самим? – не отставала Мишаева-младшая. – Что самим? Куда ты пойдёшь? Что вы вообще собираетесь делать? Вы как хотите, а я считаю, что хотя бы маме надо сказать!

– Март! – Рыжая сняла с клёна-вешалки болтавшийся на ветке клочок бумаги.

– «Девочки, прошу вас, не волнуйтесь, – прочитала Марта. – С нами всё в порядке. Мы в безопасности. Не ищите нас. Надеюсь, через пару дней всё наладится. Полина».

Они помолчали.

– И что, ты думаешь, это она? – с сомнением спросила Лизка.

– Почерк вроде похож. Тут ещё приписка: «Привет, девули! Мы в таком отпадном месте, улёт! Всё дело, оказывается, в моих снах! Не грустите! Вернусь, всё расскажу в подробностях!»

Тинка заглянула Марте через плечо:

– Это точно Сонька писала. Всё кругленькое, аккуратное. И восклицательные знаки везде.

– И «девули».

– Соня знала, что мы подойдём к клёну, – сказала Майка.

– Но и одноглазый про это место знает, – не сдавалась Лизка.

– По крайней мере, они живы. – Марта задумчиво опустилась на скамейку.

– Но что делать? Делать-то мы что будем? А, Мартышон?

– Лиз, да не знаю я. Ничего я не знаю.

Марта услышала хлопанье крыльев и подняла голову. На секунду ей показалось, что на облетевшей берёзе на другом берегу Чертановки сидит большая сова и смотрит на неё любопытными жёлтыми глазами, наклонив голову. Марта моргнула, и видение исчезло.