1

Сезон заканчивался. По утрам после ночного ливня было прохладно, над пляжем стоял купол воздуха. Туристов становилось всё меньше. Детская площадка пустовала. Ламия приняла скромный облик: тёмные очки, соломенная шляпа. Присела на край песочницы.

– Что ты строишь?

– Замок! – ответила девочка. – Это башни, – она показала на три куличика. – А это – главное здание с залом для бала. А я ров рою.

Она копала совком канавку вокруг своего сооружения.

– Здорово! – восхитилась Ламия. – Принести тебе ракушек с пляжа для украшения?

– Да! – обрадовалась девочка. – Я и сама хотела, но мне родители сказали никуда не уходить.

– А они где?

– Мама пошла сумку на пляж собирать. Сказала, наверное, распогодится. А папа – в магазин, мне за мороженым.

– Сегодня ночью сильно лило. – Ламия протянула тонкую руку к формочкам, взяла одну, ромашку. – Ты не испугалась?

– Я только грозы боюсь. – Девочка копала ров и не поднимала головы. Из-под оранжевой панамки торчали две жиденькие косички, перевязанные красными резинками. – А если просто дождь – нормально. А мама мне сказала не говорить ни с кем незнакомым.

– Тогда давай познакомимся. – Ламия перебирала формочки. У неё в руках уже было четыре штуки: ромашка, божья коровка, грузовик и морская звезда. – Меня зовут Мия. А тебя?

– Катя! – Девочка требовательно глянула на неё. – Ну как, ты пойдёшь мне за ракушками?

2

Первые дни Волак просто ходил рядом и говорил без умолку:

– Мы с Сагибой сбежали от него на эту сторону. Попадись мы ему, он бы и нас такой же макарониной сделал. Прости-прости, обидеть не хотел. Давным-давно это было. На этом месте только небо, вода и холмы. Чистая природа. Сокровище, а не место. Ну и Сагиба – ты же знаешь Сагибу? Она обалденная, гений! Это сейчас она устала, только на свой детский садик фигарит. А тогда – э-ге-гей! Потихоньку-полегоньку, то-сё. И вышел этот крутецкий город. Лифт внутри Боровицкого холма видал? О, брат, это что-то. А раньше знаешь как его называли? Ведьмина горка. Ну… это мы с Сагибой там накуролесили один раз. Вот и пошли сплетни. А про Георгия Победоносца слышал? – Волак тыкнул себя во впалую грудь. – Это мы с Гором[34] в шутку помахались, а люди легенду сочинили. Ну, с драконом моим. Он спит щаз. Пойдём, я тебе покажу! Ах да, забыл, ты по своей воле никуда идти не можешь…

Однако вскоре Цабран действительно увидел Гора. Он лежал на набережной, вздымая свои красные бока, в переулке, который почему-то назывался Курсовым. Ахвал, измождённый бесплодными поисками, решился спросить у жителей города про дракона, и первый же рассказал ему, где тот спит. Когда они подходили к набережной, Волак в возбуждении катался вокруг на скейте:

– Я же могу исполнять желания и находить сокровища, вот мы когда с Сагибой сюда сбежали, я сразу же загадал: чтобы старикан-брат ни меня, ни моего дракончика не нашёл. Не может он нас узнать, даже если будет смотреть в упор. Гор мой спит, уже восемьдесят шестой год пошёл, ну, у него случается такое.

Прохожие сновали мимо дракона, не обращая на него внимания. Для них он был привычной частью пейзажа. Выше по улице стояли обыкновенные здания, слева, как продолжение водного канала, – огромный бассейн[35]. Он был полон людей и маридов: после недели дождей пришло бабье лето.

Ахвал остановился, рассматривая дракона. Обошёл его с одной стороны, с другой. Цабран из своей каморки увидел, что одна из голов Гора улыбается во сне.

– Странно, – наконец пожал плечами старик, – обычный дом[36]. Ну химеры, ну барельефы.

Он подошёл и дёрнул Гора за чешую на лапе: Цабран понял, что старик попытался открыть несуществующую дверь.

– Клянусь огнём, была б у меня моя сила… – Он опустил голову. За недели, проведённые на этой стороне, Ахвал совсем потух. Казалось, что он больше не может раздуть даже маленького костерка. И сам вот-вот раскрошится на угли.

Волак хохотал.

Когда старик отключался, Цабран продолжал читать.

3

Сначала хлынула вода. Она обожгла холодом. Потом ослепил свет. Оглушили голоса и звуки. Я задохнулся от свежего воздуха и понял, что спасён.

Радости или благодарности не было. Всё, что осталось у меня, – гнев. Я вылетел на свободу и жёг. Огонь рвался, меня выворачивало огнём. И чем больше я жёг, тем сильнее становился.

Когда я иссяк, вокруг всё было черно. Только небо, ночное, серебряное, висело как бездонное ведро. Я насытился. И только тогда глянул на своих спасителей: то были две бергсры, обратившиеся в камень, чтобы защититься. Когда воздух вокруг них остыл, когда перестали летать искры, они ожили.

Если бы нутром своим я не знал, кто они, клянусь огнём, я никогда бы не распознал в этих женщинах-змеях Ламию и Селенит. Лица их за эти годы изменились почти полностью.

Мы стояли молча друг против друга. Я протянул к ним руки. Глотка пересохла, ковчег отнял у меня голос. Но теперь он возвращался, он шёл ко мне из глубин, хриплый, властный, похожий на треск костра.

Много сотен лет я провёл в тюрьме, и это были невнятные, мутные годы. А теперь стоял возле них, молчал, и эти мгновения были ярче, объёмнее и больше всего моего заточения.

– Девочки!

Они кинулись ко мне в объятья. Холодные, как лунный камень.

4

Мир изменился. Люди передвигались в железных механизмах, которые называли автомобилями. Дома строили из новых материалов, смешивая их невиданным способом. В окна вставляли прозрачный песок, который называли стеклом. Дома теперь состояли из многих этажей. Иногда их было больше десяти. Страной, в которой оказался я, правили последователи человека, чья мумия лежала в зиккурате на главной площади главного города – Москвы.

Это был хороший знак.

Но случилось ужасное. Мы перестали быть богами в этом мире. Сначала нас превратили в демонов. Боялись по-прежнему, но стали приписывать нам зло, хитрость, ложь и тьму. Потом всё сделалось ещё хуже: про нас забыли.

Забыли не только ифритов, но и скогср, сьор. Бергср. Росло людское забвение. Вскоре люди поверили, что это они правят миром.

Всё магическое, некогда могущественное и сильное, теперь вынуждено было просто выживать, а выживая – скрываться. Ибо не было оружия против нас сильнее, чем неверие.

Сёстры поселили меня в пещере Чатыр-Дага. Я спросил их, как им удалось открыть ковчег. Они показали книгу, которую Селенит нашла в чертогах горы. Девочки называли её әфсенүләр китабы. В ней было заклинание по вызволению ифрита. Но Селенит поняла, что составлено оно неточно, и доработала его. Они совершили множество попыток освободить меня, однако ничего не получалось. Пока, наконец, в один прекрасный день, вернее, ночь она не поняла, в чём ошибка.

– Правильные звуки, правильные слова встали на нужные места, и ты освободился, отец, – сказала Селенит, и последнее слово грело меня ещё несколько часов.

Я сразу узнал книгу, которая была у сестёр. Она была моей. Я записывал в неё заклинания со слов Птицы-Книги, когда служил Царю. Было в ней много полезного: как обратить человека в камень; как приручить ифрита; как подчинить себе волю и тело любого; как притвориться другим существом; как учинить землетрясение; как говорить ложь, выдавая её за правду.

Птица-Книга говорила запутанно и витиевато, записывал я по вечерам, когда оставался один. Поэтому заклинания действительно были неточными, как увидела проницательная Селенит. Она всегда была умной девочкой.

После смерти Царя некоторые из моих братьев узнали про әфсенүләр китабы, среди них был и Балам. Никто из них её не видел, но каждый мечтал заполучить. Обросла легендами әфсенүләр китабы, ходили про неё слухи невероятные, будто заклинания её всесильны. Столас отнял её, когда заключал меня в ковчег, и больше я ничего не знал о её судьбе. И вот теперь әфсенүләр китабы оказалась у бергср.

Жили они в пещере уже давно. Хорта и Буэр охраняли их жильё. Когда размял я всё своё существо, я уселся на камень перед входом и задал самый главный вопрос:

– Вы пропали тысячи лет назад. Я искал вас и не смог найти. Вы не хотели больше иметь со мной ничего общего. Отчего же сейчас вы не только отыскали меня, но и спасли? Зачем я нужен вам?

5

Много лет сердце Селенит было недоступно ни для кого, кроме сестры и Хорты с Буэром. Но однажды она полюбила человека.

Это чудо, случившееся с ней, стало слишком тяжёлой ношей для её избранника. Он впал в глубокий сон. Селенит приходила к нему в больницу каждую ночь. Сидела возле с полуночи до шести утра. Она хотела давать ему жизнь и силы, но её любовь только отнимала. С каждым днём возлюбленный становился слабее. Он был с нею, но поплатился за это жизнью.

От их связи родился мальчик.

Услышав, я не поверил: у бергср не бывает сыновей, только дочери. Веками было так, и веками не случалось исключений. Селенит назвала младенца Сергеем. Возлюбленный её ушёл в царство мёртвых, и вся боль по нему, вся её любовь сосредоточилась в ребёнке.

Мальчик стал предметом раздора сестёр, конкурентом, которого Ламия не смогла обойти. Он был для Селенит важнее всех на свете, и Ламия, до того не отличавшаяся спокойным характером и дружелюбием, потеряла покой. Сестра, став матерью, запрещала ей охотиться на детей, и Ламия ушла в горы, скиталась, дичала и ожесточалась.

Плохая слава закрепилась за бергсрами – не любили их ни сьоры, ни скогсры. Ходили между ними сказания, что все бергсры обратились в камни века назад. Удобно было в это верить.

Селенит, которая жила в городе, чтобы растить сына, хотела дружить с людьми, но те не принимали её. Приветливые поначалу, они отдалялись, узнав о тех её привычках, которые были не в силах понять.

Ламия же, скрываясь в пещерах, голодная выходила к горным селениям, воровала птицу, скот, а иногда – помня о запрете сестры, но не в силах себя сдерживать – и ребёнка. Она сторонилась других духов и, если подозревала опасность, уходила в глубь горы и превращалась в камень.

Двадцать лет сёстры не общались, но Селенит понадобилась помощь сестры, когда сын заболел тем же недугом, что и она. Сергей влюбился, и избранницей его стала Юна, девушка-марид, дух воздуха. Союз марида и человека запрещён, но тут дело обстояло серьёзнее: речь шла о союзе марида и единственного мужчины, рождённого бергсрой.

Приставы, посланные Моррой, подземной судьёй, пришли за Сергеем и Юной. Они хотели, чтобы влюблённые расстались. Юна должна была покинуть страну навсегда, жить за тысячи километров, через океан. Селенит боялась, что ни она сама, ни Хорта с Буэром не смогут защитить сына и его невесту.

Ей пришлось объединиться с Ламией. Три года они вместе с молодыми скрывались в темноте пещер Чатыр-Дага.

Там Юна родила близнецов, девочку и мальчика.

6

Катя собиралась провести с родителями у моря весь сентябрь. Ламия познакомилась с ними на пляже. Мама – тоненькая, со следами недосыпа на лице. Папа немного старше. Родители совсем не знали, что делать с дочерью. Они говорили ей чистить зубы, самой следить за своими вещами и быть вежливой со взрослыми, обтирали полотенцем после купания, кормили арбузом, который тёк по рукам и капал с локтей, однако не играли и не разговаривали.

Мама при любом удобном случае утыкалась в книжку, чаще – дремала под широкополой шляпой. Папа подолгу плавал в остывающем море, уходя далеко за буйки.

Оба были рады новой знакомой. Мия гуляла с Катей вдоль берега, находила для неё диковинные раковины. Родителям казалось, что эта добрая женщина готова целыми днями возиться с их неугомонной дочерью. Вечерами они иногда заговаривали о ней.

– Бедная, – говорила мама. – Такая красивая и такая одинокая. Наверное, она очень хочет своих детей, а не получается.

– Ты заметила, какая она бледная? – спрашивал папа.

– Она сказала, ей нельзя загорать. Очень чувствительная кожа. Ну ты же знаешь таких людей – они не бывают загорелыми. Либо белые, либо красные, третьего не дано.

– И с глазами у неё что-то странное, – продолжал папа, – будто раздражение вокруг.

– Вот это и есть аллергия на солнце. Так она проявляется.

Но больше всех Мию полюбила Катя. Та умела столько разных штук! Родители бы никогда не поверили! Один раз, когда сидели прямо у кромки волн, Миины ноги превратились в русалочий хвост. В другой раз на её тихий свист собрались ящерки. Забегали, засуетились и сложились в бьющееся сердце. С большой буквой «К» внутри.

Как-то вечером папа принёс маме букет из пяти бледных роз на коротких кривых стебельках и пригласил на свидание.

– А Катя? – спросила мама.

– Мы попросим Мию посидеть с ней часок-другой, – сказал папа. – Не думаю, что она будет против.

– Ну что ты, – смутилась мама. – Это неудобно.

– Удобно-удобно, – напирал папа. – Ты сама говорила: она души не чает в нашей девочке.

7

Волак повернулся к Цабрану и сказал:

– А загадай желание, чтобы мы поболтали. А то я тебе про себя всё рассказал, а ты мне – ничего. Ну, представь, что мы разговариваем, а? Вдруг сработает? Или ты совсем инвалидный?

Цабран разозлился. Поначалу он надеялся, что Волак сможет ему помочь. Потом не без удовольствия слушал его байки про сотворение Москови, про участие Волака во всех без исключения городских мифах. Потом он утомился, устал, разочаровался. Скис.

– Как ты достал, ей-богу! – вслух сказал Цабран, но для проформы представил, что Волак сидит в кресле рядом с его кроватью.

Хлопок – и чернявый появился.

– Сработало! – Он вскочил и осмотрелся. – Говорю же, я могу исполнять желания! О, о, это чертоги твоего разума, да? Здесь он тебя держит?

Он сделал полукруг по каморке, повесил скейт на вдруг появившийся на стене крючок, посмотрел в окно:

– Класс!

Увидел дверь:

– А там что?

– Это Ахвала. Агареса. Ваала. У него так много имён. Как ты его называешь?

– Стариканом! – Волак засмеялся, демонстрируя россыпь мелких прыщей на подбородке.

– Ну, в общем, это его часть. Можно так сказать.

– Ты серьёзно? Это мозг старикана? – Волак покрутил ручку. – Ой! Жжётся!

– Если он не в отключке, тут закрыто.

– Обалдеть! – Волак ещё раз прошёлся по комнатке. – И так странно слышать твой голос. Я привык, что ты немой. Н-да, скудненько тут у тебя. А что за книжка?

Он плюхнулся в кресло и, не дожидаясь ответа, задал следующий вопрос:

– Давай, рассказывай, кто ты такой и зачем ты старикану?

8

Они шли по коридорам и залам. Ламия показывала Кате статуи ифритов, колонны и Царя. По полу и стенам бежали ящерки.

– Какой у тебя странный дом, – испуганно говорила Катя.

– Тебе страшно? – спрашивала Ламия.

Но девочка мотала головой. Они подошли к двери в стене, за которой начиналась лестница в подвал. Катя сильно сжимала руку Ламии, но спускалась. Наконец она не выдержала и спросила:

– А нам обязательно туда идти?

Ламия тепло улыбнулась:

– Помнишь, я обещала познакомить тебя с моим другом?

– Помню. И он живёт там?

– Ему нужна помощь. И только ты сможешь ему помочь. А после этого мы пойдём погуляем, я обещаю.

Катя горестно вздохнула. В подвале вдоль стен тянулись пустые клетки. В дальней, опустив голову, сгорбившись, сидел худой мужчина со странной причёской.

– Добрый вечер! – поздоровалась Катя. Мужчина не ответил.

– Он не может говорить, – объяснила Ламия.

– Почему?

Ламия показала. Из спины грустного мужчины торчал значок с незабудкой, воткнутый прямо в кожу всей иголкой.

– Ох! – вскрикнула Катя. – Ему, наверное, очень больно.

– Очень, – согласилась Ламия, – и поэтому он не может сказать ни слова.

– Что же делать? Это же твой друг! Почему ты не можешь вытащить из него иголку?

– Не могу, – грустно созналась Ламия, – только ты это можешь. Ты особенная. Ты ведь хочешь помочь моему другу?

– Очень! Твои друзья – мои друзья, мы ведь говорили.

– Дотянешься?

– Я попробую. – Катя неуверенно протянула руку сквозь прутья решётки.

Её пальцы зацепились за значок, и она потянула его на себя. Ей удалось ухватиться за незабудку, и Катя вынула значок полностью.

– Мия, я вытянула, – обернулась она, но увидела, что Ламия отступила назад. Вместо ног у неё снова был хвост, но на этот раз Катя разглядела, что он вовсе не русалочий. Он змеиный.

– Ах-ха! – выдохнул мужчина, и Катя отпрянула от решётки. Его высокая причёска была вовсе не причёской, а двумя лишними головами, бычьей и коровьей, торчащими из человеческой. На его теле засветились татуировки. Они были словно маленькие ручейки, по которым потекла лава. Ящерки на стенах заволновались.

Мужчина прошёл сквозь прутья, и те оплавились, будто были мягкими восковыми свечами. Он кинулся к другой клетке и освободил ястреба.

– Дай, пожалуйста, – он протянул руку.

Катя послушно положила на неё значок.

– Мальчишка. Поганец, – Балам рассматривал незабудку. – Подлец. Ты у меня поплатишься. Спасибо, – он поднял красные глаза на Ламию. – Спасение. А заодно и сытный ужин!

Он плотоядно оглядел Катю с ног до головы.

9

Всё время, пока Цабран говорил, Волак еле сдерживался, чтобы не перебить: он прямо-таки елозил в кресле, хватал себя за локти и двигал глазами.

– Ха! – вскричал он, как только Цабран сделал паузу. – Я знаю-знаю-знаю, зачем он снова меня ищет.

– Ну и зачем? – скучно спросил Цабран.

– Он хочет, чтобы я указал ему, где Книга. А потом, по её заклинаниям, принести вас с сестрой в жертву в зиккурате.

– Где?

– Стоит у нас один такой на Красивой площади. Новодел последнего века. Зря Сагибушка из «Оранжереи» нос не кажет, говорил я ей. Построили, в общем. Ничего, конечно, страшного – у нас там грибница. Гриб там растёт один, большой, центральный. А вокруг остальные, поменьше. Торговля кипит! Из соседних городов за нашими грибами приезжают!

– Волак, – терпеливо попросил Цабран, – ты не мог бы выражаться яснее?

– Старикан зиккураты очень любил. Там ему поклонялись. Они для него имеют магическое значение. Это здание такое.

– Да знаю я, что такое зиккураты! Почему в жертву? Почему нас?

– Ну сам посуди: он сейчас бессилен и забыт. А был богом. Страшным, великим Ваалом! Он хочет вернуть себе величие, ясен пень. Ну а вы, вы необычные, разломы открываете. Если вас правильно в правильном месте чикнуть, высвободится столько энергии, что на десятерых богов хватит.

– Опять двадцать пять. – Цабран сел на кровать. – То есть хочет он от нас примерно того же, что и Балам?

– Угу. – Волак взял с тумбочки книжку и вертел её в руках. – Только братец мой Балам всегда был намного тупее старикана. Поэтому его Медведь морду из моря высунул и сразу же обратно рухнул. Так что это, говоришь, за книженция?

– Она оттуда. С его половины. В ней появляется текст, когда Ахвал засыпает. Это как бы история про его жизнь.

– Мемуары, значит. – Волак насмешливо листал книгу. Страницы были пусты. – И что пишут? А про меня там есть?

– Есть, есть. Ну вот, я оттуда про зиккураты знаю. Ну и вообще – уже теперь про многое. Две бергсры ему как дочери были.

– Этих помню. Неприятные создания. Когда старикан меня взаперти держал, они клетку охраняли. – Волак высунул язык. – Слушай, так долистай в следующий раз до момента, где он тебя обхитрил, позырь, вдруг там обратное заклинание указано? Расподчиняющее тебя.

– А ты его не знаешь? – без надежды спросил Цабран.

– Не-а, это только Птица-Книга знает.

Цабран уже собрался спросить, где живёт эта Птица-Книга, но Волак вдруг грациозно прыгнул и зажал ему рот.

– Тссс! – зашипел он. – Больше никаких вопросов! Я сам не в курсах, но, когда задают правильный вопрос, где найти сокровище, в меня будто кто другой вселяется – и вуаля! Вываливаю любые сведения помимо воли! Кто его знает, откуда они берутся, но точно не из моей башки. И, черти, всегда точные, как часы! Птица эта для тебя в твоём положении сто пудов сокровище. А ты под заклятием покорности у самого злобного ифрита всех времён и народов, который за такую инфу жизнь любого своего слуги отдал бы. Не говоря уж о наших. Так что не надо тебе этого знать. И мне заодно тоже.

– Но я так никогда от него не вырвусь! Его мемуары нельзя читать с конца. Только подряд. Я пробовал. Где остановился, там и продолжаешь. Иначе никак.

– Я что-нибудь придумаю. – Волак подошёл к окну. – Забавно будет тебя вытащить, позлить старикана. Неохота как-то, чтобы он богом становился. Помню я его всесильным. Так, как сейчас, лучше, поверь.

– Верю.

– Ты пока читай дальше. Авось узнаешь что важное. А теперь пожелай-ка больше меня не видеть. Выпусти.

10

– Нет, – сказала Ламия, – эта девочка – моя добыча. Мой ужин. Ты ищи себе свой.

Она водрузила Катю на спину и быстро поползла наверх. На улице поставила девочку на землю. У Кати трясся подбородок, но она не плакала.

– Беги! – шепнула Ламия.

– А ты? – спросила девочка.

– Он меня не тронет, не бойся.

– Но я не знаю, куда бежать.

– Вон там огни, видишь? Беги на них. Там скажи людям, что потерялась, и назови ваш адрес. Ты помнишь адрес?

Катя кивнула:

– Абрикосовая, семнадцать.

– Умница! А теперь быстро!

Девочка кинулась в кусты. Ламия развернулась, чтобы возвратиться, но Балам уже был у неё за спиной.

– Личная привязанность?

– Это тебя не касается, – ответила змея.

– И действительно. – Он не стал спорить. – Мне нужно перекусить и вновь заняться Урсой. Я хочу отомстить мальчишке.

– Я спасла тебя. Ты что, не знаешь закона? – голос Ламии слегка дрогнул. – Если ты не вернёшь долг, станешь червём. Сначала мы займёмся моими делами.

– И чего же ты хочешь?

– Убить сестру и её сына.