1

Гурзуф уже проснулся. Ранняя жара будила отдыхающих, гнала на пляж.

– Есть у тебя куда его положить, бабуль? – Пока несли Демерджи через лес и прыгали из портала в портал в деревьях, которые показывала Зейнеп, Соловей сто раз пожалел, что они это затеяли: сьоре нужна была вода. На воздухе его кожа стала тонкой, как папиросная бумага. Ожоги смахивали на трупные пятна. Дышал он еле-еле: будто внутри него кто-то сводил и разводил меха аккордеона, только без музыки. – Ванна?

– Бочка, – старуха кивнула на ту, что стояла под ливневым жёлобом.

– Так, ты это, давай, – они осторожно положили Демерджи под навес, увитый виноградом, – поливай его. А я пока наполню временное жилище.

– Не надо, – Зейнеп напряжённо вглядывалась в лицо сьоры. – Там вода дождевая.

Соловей глянул внутрь: поверхность затянула зелёная ряска.

– Да, невелика квартирка. Э-эх! – Он поднатужился: руки и ноги дрожали от усталости, шутка ли – тащить на себе водяного. Бочка опрокинулась на бок, по двору разлилась лужа, намочив лежанку под навесом.

– Ты что творишь, демон? – закричала Зейнеп.

– Спокойно, бабуль, – Соловей уже подкатывал «временное жилище» к колодцу. – Там грязь была. Он бы от тухлятины задохнулся.

Старуха стояла молча, уперев руки в пояс. Демерджи шевельнулся.

– Бочонок твой отдраить надо для начала, – сказал, распрямляясь, Тима. – Стенки скользкие. Развела болото. Щёточка есть какая-нибудь?

– Крылья дал тебе Господь, а разума не дал, – проворчала старуха, но за щёткой пошла. – Ты думаешь, сьоры в болотах не живут? Им там курорт. Они воду сами очищают, они на то и водяные, дурья ты башка. Мы б сейчас его сразу опустили, а теперь ещё отсрочка, пока наполнять.

– Не подумал, – сознался Соловей. Он уже чистил стенки щёткой, которую протянула ему старуха: смешной такой, похожей на половую, только в два раза меньше. – Ну, я, знаешь, решил, что больным стерильные условия нужны.

– Стерильные? – старуха не знала этого слова.

– Чистота и отсутствие микробов! Ох и натерпелся я, пока его тащил! Каждую секунду боялся, что лыжи склеит.

– Лыжи? – снова не поняла Зейнеп.

– Не важно. Я твою бочку мигом наполню. Или давай знаешь как: сразу его туда положим, а я сверху лить буду.

– Тоже верно, всё ему полегче.

Демерджи съёжился, стал пугающе лёгкий. Когда Тима закончил драить стенки, они осторожно положили его на дно бочки, Соловей поднимал из колодца ведро за ведром, поливал его, стараясь, чтобы струя не попадала на ожоги. Но сьора не уворачивался. Не открывая глаз, он подставлял больные места льющейся воде, а когда она дошла до плеч, погрузил туда голову и замер.

– Бабуль! – позвал Тима Зейнеп, которая ушла в дом возиться со снадобьями. – Не умер он?

Старуха вылетела на улицу, перегнулась через борт.

– Спит, – сказала успокоенно. – Измотался. Пущай отдыхает.

– Ну вот и мне дай поспать где-нибудь до вечера. – Соловей вылил последнее ведро и для верности укрепил бочку со всех сторон камнями. – А ночью полечу домой, отчитаться мне надо.

– Жёрдочка сойдёт? – старуха хитро блеснула глазами.

– Нет уж. – Тима разогнул спину. – Устал как грузчик.

– Идём. – В доме она указала ему на подушки у стены: – Вон там располагайся. А я про завтрак похлопочу. Проголодался ты, наверное?

– Волка бы съел!

– Сейчас состряпаю.

Старуха поставила на плиту чугунную сковородку. Достала из корзины свежих яиц, сыр. Помидоры кольцами порезала, положила на сковороду, яйца разбила об край, натёртым сыром посыпала сверху. Закукарекал вскипевший чайник.

– Вот тебе и завтрак, – она развернулась от плиты с подносом в руках.

Соловей спал. Голова его на каждом выдохе обрастала перьями, рот становился клювом.

– Куда ж я ему яиц-то, он сам птица, – смущённо пробормотала старуха и вышла с подносом во двор, чтобы не мешать.

2

Мишаева-младшая смотрела в зеркало с выражением крайнего страдания на лице.

– Да блин, Лизон, ты уже всех достала! – Тинка с иглой в руках стояла у неё за спиной и раздувала ноздри. – Тебе ж вон Майя сказала, она потом поворожит – и ничего больно не будет!

Рыжая дремала, закинув ноги на письменный стол.

– Ну ладно, ладно, давай.

Лизка нагнула голову, подставляя сестре ухо. Та проворно воткнула иголку в синюю точку, поставленную шариковой ручкой.

– Стоп, стоп, Тин, не надо! – Лизка вскочила со стула, держась за ухо. – Всё, всё, я щаз успокоюсь.

– Как тебе первые дырки-то прокалывали? – спросила Марта. Они с Сонькой сидели на полу и листали «Ровесник», Гамаюнова бубнила про себя какой-то стишок.

– Не помню, – жалостливо ответила Лизка из прихожей. – Мне года не было.

– А зачем тебе ещё? – поинтересовалась Соня.

– Хочу! Чтобы в правом три, в левом – две. Асимметрично хочу.

– Госпади, это же сколько мне мучиться! – Тинка закатила глаза.

– Лиз, ну реально, – поддержала Марта. – Уже полдня у вас сидим, а это только первая дырка.

– Может, вы в «Детский мир» съездите? – предложила Сонька. – Там пистолетом прокалывают.

– Да ей мама не разрешает, – буркнула Тина. Она снова смочила ватку спиртом и протирала иглу.

Лиза, бледная, с прямой спиной и сжатыми губами, вернулась в комнату и села на стул перед зеркалом.

– Дырявь, – прошептала она.

– Ну прям Жанна д’Арк, – тоже шёпотом сказала Марта.

– Может, вы подержите её, чем ржать-то? – устало спросила Тинка.

Марта с Соней немедленно повалились друг на друга и сделали вид, что спят.

– Щучки, – сказала Тина беззлобно и повернулась к сестре.

Но стоило ей только прикоснуться иглой к уху, как Лизка снова вскочила и выбежала в прихожую.

– Фсё, – Мишаева-старшая чеканила слова, – сил моих нет. Чего ты боишься? Чего тут бóльного? – она уже кричала, разбудив Майю. – А? Смотри!!!

Она приблизила лицо к зеркалу и со злостью воткнула иголку себе в ухо, надавила, продела насквозь и вытащила с другой стороны.

– Серёжку! – скомандовала вернувшейся сестре.

Лизка протянула подготовленное для себя золотое колечко. Тинка вставила его в ухо быстро и зло.

– Вот! Делов на три секунды! – крикнула она и хлопнула дверью.

– А она тоже хотела третью дырку? – неуверенно спросила в тишине Рыжая.

Лизка побежала на кухню за сестрой. Оттуда послышались приглушённые звуки ссоры и падения чего-то тяжёлого на пол.

– Арбуз кокнули, – прокомментировала Соня.

– Видели? – Майка протянула им со стола листочки бумаги. – Интересно, кому она?

Марта узнала Лизин почерк.

Соня зашлась в тихом хохоте.

– Тш! – шикнула на неё Марта. – На! – она вернула листки Рыжей. – Спрячь куда-нить. Лизон узнает если – огребём.

– А кому это, кому? – шептала Майка, засовывая стихи под какой-то учебник.

– Может, ей в школе кто нравится? – предположила Соня.

– Не знаю. – Марта встала. – Что-то притихли они там. Щаз весь арбуз без нас съедят.

3

Соловей распахнул дверь.

– Вот прям как стою, так бы и упал лицом в пол! – сказал он. – Столас! Ты где, бандит?

На книжных полках пошебуршало.

Тима бросил на комод ключи. Доплёлся до кресла в «библиотеке».

Столас спорхнул ему на колени, покрутился, устраиваясь, заурчал:

– Ну как?

– А! – Тима почесал ворокота за ухом. Тот зевнул со звуком скрипучей двери. – Что ты тут делал? Изобрёл свой рожабук?

– Приходилось беречь энергию. Ты мне оставил очень мало еды.

Соловей оглядел Гнездо. Тряпки повсюду, на полу валяются книги. Кухонные створки распахнуты, в отсеке с печеньями – перевёрнутые банки. Как и ожидалось.

– Убираться будешь сам, – сказал он.

– Опять двадцать пять, – нахохлился Столас. – Мои лапки, – он сунул одну, куриную, Соловью под нос, – не приспособлены для грубой работы. Вот когда мы жили во дворце…

– Ой, не начинай! – перебил Тима.

– Что там Букрябов Ахвал? – Столас послушно сменил тему.

– Старуха скогсра говорит, остался на той стороне вместе с мальчиком-двусторонником. Я там всё зарастил, так что им теперь в ближайшее время не выбраться.

Столас на миг перестал урчать, но под ласки подставлялся: тёрся об руку лбом, подсовывал для поглаживаний уши и подбородок.

– Ничего хорошего, да? – спросил Соловей.

– Сам знаешь, – промурлыкал Столас, не открывая глаз.

– Балам, Ахвал. Самые опасные ифриты начали выкидывать коленца.

– А я тебе говорил, кольцо не выбрасывай.

– А! – Соловей отмахнулся. – Без него разберёмся.

– Ну посмотрим, посмотрим. А девочка? Второй двусторонник?

– Уехала в Москву. Надо её навестить.

– Правильно-правильно, – ворокот задрал голову, давая почесать грудь. – Если я прав, то старик ифрит уже по ту сторону в Москови. Вместе с мальчиком. А это значит, что…

– …жди и тут разломов, – закончил за него Тима. – Смотри, урчалку натрёшь.

Он спихнул Столаса с колен. Тот, чтобы не упасть, неуклюже распустил крылья.

– Ноги затекли. – Соловей прошёл на кухню и полез за чашкой.

– Расстроился, что я про кольцо вспомнил? – ворокот заискивающе скакал позади. – Мне вот тоже до сих пор обидно, если хочешь знать. Как тебе что-то дарить, если ты всё теряешь?

– Я не терял твоё кольцо. И не выкидывал. Я его уничтожил. Столько власти – это слишком опасно.

– Бу-бу-бу бэ-бэ-бэ, – Столас передразнил его, скривив рот вбок. – Вот и пожинаешь теперь плоды всю оставшуюся жизнь… Скитаешься, разбойничаешь, глаз выкололи, в конторе этой мерзкой служишь… всё твоё добро Гасиончик по ту сторону утащил… А так… сидели б щаз на золотом насесте, ели б финики…

– Не нужно мне добро это, сам знаешь. Вот Гнездо – другое дело. Гнездо я люблю.

– Ты странный – жуть. Юродивый. – Ворокот любовно смотрел на своё искажённое отражение в стене из стеклоблоков.

На полке было пусто, лишь что-то блеснуло в глубине. Тима дотянулся, уколол палец, достал на ладонь. Небольшой тёмно-синий осколок.

– Ты что, разбил мою любимую чашку? – Он поймал себя на том, что копирует интонацию Зейнеп.

– Случайность, – Столас прижал уши. – Не надо было её на край ставить. Я потом прибрал.

– На край чего? Она за закрытой дверцей стояла!

– Я дверцу открыл, она сразу на меня – бах! Еле успел увернуться, так бы она мне голову проломила. Ты её специально на самый край поставил, чтобы как ловушка. Мина замедленного действия.

Соловей уставился в стену. С кафельного фартука на него смотрела морда: два скола плитки – насмешливые глаза, волнистая трещинка – рот.

– Что-то ещё там в Крыму случилось, что тебя беспокоит. – Столас расхаживал по обеденному столу как ни в чём не бывало.

Соловей вздохнул.

– Демерджи кто-то сильно искалечил, – сказал Тима, – кто-то из ифритов.

Столас перепрыгнул на столешницу и по-совиному вывернул голову, заглянув Соловью в глаза своими жёлтыми кошачьими:

– И ты думаешь о том же, что и я.

– Должна контора об этом знать, как считаешь? – спросил Тима.

4

Громыхнула калитка, залаял Бобик, Вырин понял: Рэна. Он курил на кухне, поглаживая Хорту, он устал за день и хотел побыть один. Как бы объяснить ей, чтобы ходила пореже? Сейчас за спиной послышатся её шаркающие шаги. Ну, может, хоть чего-нибудь вкусненького принесёт, в холодильнике шаром покати. Вырин напрягся в ожидании, не оборачиваясь.

Рэна не появлялась. Тишина. Он посмотрел на Хорту. Собака ответила ему тревожным взглядом, спрыгнула с кухонного диванчика. Она очень быстро росла, была уже размером с небольшого медвежонка.

Вместе они вышли во двор. Поднялся сильный ветер. Лампа раскачивалась над крыльцом. Глаза Хорты в темноте отливали красным. Вырин мельком подумал, что у той, первой Хорты были точно такие же.

– Рэна? – негромко позвал он.

Никто не ответил.

Ему захотелось, чтобы Хорта пошла вперёд, но она стояла на крыльце неподвижно. Григорий спустился по ступенькам во двор. Он был небольшим: посередине – груша, под ней – обеденный стол, три стула. Вытоптано, выжжено. Сбоку сарай.

Рэна застыла возле калитки. Ветер колыхал её сарафан, хлопала юбка. Жидкие волосы собраны в хвост, в руках – сумка (очевидно, с гостинцами). На лице горели красные губы. Перед ней стоял Бобик и вилял хвостом.

– Рэна, что? – спросил Григорий.

Она показала пальцем. Уличный фонарь светил Вырину во двор, делая шерсть собак серебристой. Тень Бобика падала на косую стену сарая. Григорий проследил взглядом: то, что должно было быть собачьим абрисом, топорщилось и мерцало, чудовищно искажаясь. Будто бы Бобик был не дворнягой, а львом. Львом с торчащими из головы во все стороны козлиными ногами.

Хорта подошла к Бобику и потёрлась носом о его нос. Они всегда так делали: нежность, несвойственная собакам. Вырин моргнул, и тень исчезла.

5

С первой же минуты Соловей понял, что время неподходящее: дверь в кабинет Гасиончика приоткрыта, секретарша Леночка растрёпана и будто бы не в себе.

– Могу я пройти к Валерию Гавриловичу?

Леночка пролепетала не ему, а плану эвакуации при пожаре, висящему на стене:

– Присядьте. Подождите.

Соловей послушно присел. Люди, сновавшие мимо него прямиком в кабинет, разрешения у Леночки не спрашивали. Под мышками у них сплошь торчали папки на тесёмках, а из кабинета, стоило им зайти, нёсся взволнованный разговор на повышенных тонах.

Тима прикрыл глаза, наслаждаясь этим словосочетанием. Повышенные тона. Обалдеть. Можно же было подумать просто: крик. Ор. Нет же, он подумал вот так. Как из инструкции номер шесть дефис эн восемь. «ОпОРа захватила мой разум. Гаврилович, Гаврилович, Гаврилович. Никаких горилл, Тима, ладно?»

На улице с утра лил дождь, Москва отдавала жестяным привкусом. Ливень посбивал первые жёлтые листья. Из окна приёмной виднелась будка постового на перекрёстке, похожая на стакан в подстаканнике, вся в пыльных подтёках.

– Тимофей? – На пороге стоял Гасионов, отливая синюшной кожей. – Заходи.

В кабинете были закрыты все окна, и оттого духота. На столе разбросаны те самые папки. Тесёмки развязаны, и оттуда, как из-под пол банных халатов, нижним бельём торчали служебные записки, схемы, какие-то списки. Соловей заметил чертёж: что-то типа множества бочек, соединённых трубами сверху и снизу. Гасиончик быстро прикрыл его рукой.

– Я отчёт принёс, – Тима вытащил из внутреннего кармана джинсовки сложенный вчетверо листок.

Гасионов посмотрел на него непонимающе.

– О поездке, – уточнил Тима. – В Крым. Мне теперь нужно поставить девочку-двусторонника, оставшуюся тут, на учёт.

– А, – вспомнил Гасиончик. – Да, конечно. Положи вот сюда.

Соловей кинул листок на стол. Он сразу же затерялся среди других бумаг.

– Что-то ещё? – спросил Гасионов. Он явно торопился.

– Да. – Тима подавил раздражение. – Там, в Гурзуфе… пропал наш сотрудник, которого вы мне велели отыскать. Местная скогсра утверждает, что после землетрясения он остался на той стороне. Разломы я зарастил, несмотря на это.

– Правильно, – кивнул Гасионов. – Ты действовал согласно инструкции. Кто пропал, напомни?

– Ахвал Букрябов. – Соловей не без удовольствия смотрел, как вытягивается у Гасионова лицо. Он прекрасно помнил, как много лет назад его нынешний босс пресмыкался перед Ахвалом, как заискивал и трепетал перед его силой.

Но сейчас Гасиончику явно было не до него. Валерий Гаврилович быстро взял себя в руки.

– Соловей, – вдруг спросил он, – скажи, как давно ты контактировал с кем-нибудь из телевизоров?

– Э-э-э… с неделю назад. С Плутовским.

– Ты не заметил в его поведении ничего необычного?

Тима вспомнил расстроенного, помятого Плутовского, пытавшегося отдать ему последние пакетики с тээм.

– Ну, вообще-то… – начал он.

– Что? Да? Тоже? – Гасионов по-обезьяньи напрыгнул на него. – Он видит сны? Скажи мне!

– Нет. Перестал.

– Я так и знал. – Гасиончик в отчаянии упал в кожаное кресло. – Так и знал. Они все перестали. И мы не понимаем почему. В резервуарах срок годности истекает… Она же разряжается… портала не хватает, чтобы перезарядить, – бубнил Гасионов, прикрыв синей рукой глаза. – И потом, перезаряженная, она не такая, как свежая. Это всё равно что размороженная рыба… Нас ждёт политический кризис! – вдруг рявкнул он.

Тима навострил уши. Слушал.

– Соловей, ты иди, иди, – Гасиончик опомнился. – За отчёт спасибо. Изучу. Если что новое узнаешь по телевизорам – сразу сообщи.

Осторожно, чтобы не улыбнуться его деловому тону, Соловей шагнул назад. В приёмной всё же не удержался, опустил голову, хмыкнул в воротник. Леночка глянула на него удивлённо.

В Гнездо Тима пошёл пешком. Даже ливень не мог заставить его спуститься в метро, в это сырое подземелье, где жили шиншиллы. Брр.

Дождь что-то разошёлся. Бил по асфальту, надувал пузыри. Джинсовка отяжелела. В голове плавало два слова: «резервуары» и «портал». Осторожно, боясь растерять, Соловей нёс их Столасу.

6

Как лечить ожоги у скогср, Зейнеп знала. Для этого даже записи не нужны – алоэ, календула, настойка из сухих цветков липы. Ромашка, шалфей, чистотел – от воспаления. Настой подорожника и заживляющий заговор.

Но вот что делать с водяными? Она копалась в своей врачевательной тетрадке. Слишком мало знала она про сьор, про их травмы и здоровье, а уж таких обожжённых ни разу не видела.

Демерджи же в воде – примочку не сделаешь, компресс не наложишь, бинтом не забинтуешь. Череда? Капустный лист?

С утра она сходила на базар, купила у рыбаков свежей рыбы. Демерджи не ел и не открывал глаз. Она перемолола рыбу в пюре, забрала немного в кондитерский шприц и выдавливала ему в рот. Сьора, не жуя, сглатывал.

Ожоги его на вид стали немного получше – вероятно, помогала вода, кто его знает, сколько времени он лежал на берегу своей подземной речки и сох.

Она запомнила слова Соловья о стерильности и теперь старалась следить за этим: меняла, доливала из колодца.

Её крючковатый палец полз по строчкам. Это не это, и это тоже – не то. И вдруг.

Барсучий или медвежий жир.

Палец уткнулся в рисунок: деревянная пиала, а в ней – нечто белое, похожее на заварной крем. Жир не сушил и не стягивал кожу, не смывался водой.

Тут же она вспомнила, что на рынке, рядом с мёдом (вафли пчелиных сот на лотке), стоял какой-то тёмный человек (его прилавок украшали лосиные рога), продававший шкурки, копыта и что-то похожее. Память её не подвела: это действительно оказался медвежий жир, закатанный в банку, как солёные огурцы.

Купив две на следующее же утро, едва открылся рынок, – она постаралась не соприкасаться с тёмным человеком руками, не поднимать глаз и поменьше говорить – противен он был ей, противен, – Зейнеп принесла медвежий жир домой и, откупорив его обычным консервным ножом, щедро намазала Демерджи все больные места.

Это было трудно. Он не сопротивлялся, но и не помогал. А надо было осмотреть всё тело.

– Кто ж тебя так? – спрашивала Зейнеп, ворочая водяного в бочке. – А? Скажи.

Но сьора по-прежнему не открывал глаз.

7

От Ахвала не было никаких вестей. Выходит, обманул Сонькин сон. Никакой не вещий он был. Так, совпадение.

Её желание видеть брата зарубцевалось, лежало внутри. Нельзя хотеть того, чего нет. Стремиться к тому, что невозможно. В раздевалке она положила чехол с ракеткой на скамейку, сняла с шеи ключ от шкафчика.

Марта выиграла отборочный турнир. Такого не случалось никогда. Душевная боль сделала её сильней в теннисе. Страдания перемалывались в спортивную злость и таким образом выходили наружу. Становилось легче. Марта сняла футболку, вытерла ею лицо и подмышки. Соня заняла второе место, Майя – восьмое, Лизка – пятое. Вылетела только Тина. «Больно хотелось», – сказала она и не приняла никаких утешений.

– Так что ты решила? – Лизка открывала соседний шкаф.

Марта хотела было уточнить, насчёт чего, но по нарочно равнодушному тону поняла, что та снова про Тимаева.

На выходных у них в спорткомплексе было первенство по боксу в нижнем весе. Марта с девчонками пошли поддержать ребят, с которыми были вместе в лагере. Встретили синхронисток[30] Асю и Тасю Морозовых – те приехали аж из Филей. Пока Тася ходила в туалет, Ася по секрету разболтала им, что сестра рассталась с Женькой Тимаевым, но хочет помириться. Вот они и притащились «типа болеть». Лизка очень расстроилась из-за этого «рассталась» – значит, между ними что-то было, по крайней мере, эта худющая рыбина Морозова так считала.

Женя боксировал с хлюпеньким мальчиком. Его шорты нелепо задирались, являя зрителю белые трусы. Судья наклонился и перекрестил руки. Он что-то говорил боксёрам, свистел. Потом поставил их по бокам от себя и поднял Женину руку вверх. На скуле у Тимаева наливался небольшой синяк.

Женя получил тёмную медаль. Бронза. Взял её в руки, не снимая боксёрских перчаток. Рассматривал. Девочки похлопали, попрощались с Морозовыми и направились к дверям. Но Тимаев догнал их, пропихиваясь сквозь толпу.

– Веснова! – крикнул он. – Можно тебя?

Как бы билось её сердце в июне!

Лизка ускорилась, чтобы побыстрее исчезнуть. Марта с Тимаевым отошли от стеклянных дверей, в которые вытекали люди.

– Чего?

Женя всё ещё держал медальку в руке.

– Хотел сказать. Хотел посвятить. Тебе. Свою победу тебе.

– Ты бронзу взял.

– Да. Своё третье место.

– Поздравляю. – Тут Марте стало его жалко. – Спасибо. Большое. Славно.

– Давай, может, в кино сходим? Как-нибудь.

Честно говоря, Марта растерялась. Да, ей было не до него, да, он нравился Лизе, и да – наябедничал тогда Василию Викторовичу. Но белёсые брови и улыбка остались на месте, а ещё Женя радовался третьему месту – и радость эту пытался разделить с ней. Было дико приятно, что уж там: Лизка звонит ему и ставит любимые кассеты, Тася ехала через весь город мириться, а он вот стоит перед ней с медалью, в зелёных своих шортах.

– Март! – Лизка больно ткнула её под ребро, вырывая из воспоминаний. – Ну так что? Пойдёшь с ним?

Марта села на скамейку. Лизка рядом, сгорбилась.

– Я… ты знаешь что, – сказала Мишаева-младшая. – Ты иди, если хочешь. Он тебя позвал, не меня, всё по-честному.

Про кино на выходных они вроде договорились, но за прошедшие два дня Женя не позвонил.

– Не, – Марта мотнула головой. – Никуда я с ним не пойду. Не расстраивайся ты так.

Марта положила красную, натёртую ракеткой ладонь Лизе на колено, но та резко вскочила, схватила полотенце и почти бегом направилась в душевые

8

Девочки привыкли собираться в Битце. Не торопясь, вечер за вечером, они рассказали друг другу всё: Марта и Майя – про Балама и Медведя, Соня – обрывочные воспоминания о том, как была деревом, Мишаевы – про пожар в столовке и обрушившийся навес. Тина винилась перед Соней за глупое пари и страшилки. Соня, конечно же, просила её не расстраиваться.

Марта часто говорила про Цабрана, перебирала детали. Девочки устали от повторений одного и того же, но виду не показывали. Понимали, что Марте важно оживлять его в разговорах.

Ближе к первому сентября зарядили дожди. Арбузные развалы возле метро сменились старушками с гладиолусами, началась школа. Седьмой класс. Формально седьмой, а фактически шестой – четвёртый-то они пропустили, скакнули сразу из третьего в пятый. Два года назад Марта сильно удивилась этому, а потом привыкла, приняла как должное. Ей отчего-то показалось, что так они быстрее закончат школу. Хотя классов тоже сделали одиннадцать, это почему-то не смущало. Всё равно раньше, раз пропущен целый год.

В Битце тренировали её силу. Марта подцепила в себе, поняла: оно работает, если думать о Цабране. Её тоска по нему была колодцем, из которого можно черпать невидимым ковшиком. Ковшик – на спорт, ковшик – на маридские фокусы. Особенно хорошо получалось с жидкостями: она уже умела не только закручивать воды Чертановки в воронки, но и «лепить» всякие фигуры: морскую звезду, ровный, правильный шар, похожий на Землю в миниатюре.

Девочки были в восторге. Марта опасалась, что Соня с Майкой будут ревновать друг к другу, но они, наоборот, сдружились так быстро, что ревновала иногда Марта. Рыжая часто говорила, что они с Соней похожи – ведь Гамаюнова столько дней пробыла берёзкой, что теперь почти скогсра.

Соне продолжали сниться сны. Очень яркие и реалистичные: она могла дотронуться в них до любого предмета и запомнить, какой он на ощупь. Первой осенило Майку: Соне снилась та сторона!

Например, город Агарес. Соня называла детали, которые помнила Марта, в точности описала зоосад, главную площадь, вокзал. Снилась ей и Московь.

Соня говорила, что столица в её снах намного круче и красивее. Город действительно стоит на семи холмах и окружён пятью морями – а не как у нас, когда всё это просто слова. Ну ладно, холмы ещё можно обнаружить, взбираясь в горку на Таганке или в Китай-городе, а моря? Вот где моря? Что это за ерунда вообще – порт пяти морей?

Теперь ясно, что всё идёт с той стороны – там моря настоящие, город стоит на воде и холмы о-го-го. В нескольких, как в высотных зданиях, жили люди, а в одном, Боровицком, был внутри лифт – он вёл прямо к Красной площади, которая там называлась Красивой. А ещё к Соне в этих снах приходило странное существо – говорящая книга. Девочки заворожённо слушали. Марта всё время спрашивала, не снился ли ей Цабран.

Но её брата Соня больше не видела.

9

Птичьи названия поднимали Соловью настроение. Крылатское. Парк «Сокольники». Воробьёвы горы.

Горы были лучшие. Он обожал стоять там. На реку смотреть, на кольцо «Лужников», на торчащий вдали Кремль, на только что достроившееся здание Академии наук с золотыми параллелепипедами последних этажей, похожими на мозги. Несколько лет назад тут был пляж – прямо под холмом, на котором стоит МГУ, – и Соловью нравилось наблюдать за копошением полуголых людей.

Университет, с его шпилями и ампирским величием, ему тоже нравился, хотя старый деревянный дворец[31] был привычнее и уютнее. Жаль, что его французы сожгли. Роскошь всегда манит тех, кому хочется эту роскошь спалить. Поэтому Тима совершенно не жалел о потерянном, ни в первый, царский, раз, ни во второй – когда пришлось сдать Илюше всё награбленное.

Он больше не хотел привлекать внимание. Его устраивал статус инкогнито. Кому нужны самодельные стеллажи в Гнезде? Они были ценностью только для него.

Вон Гасиончик наворовался, и что? Прячет украденное добро по ту сторону, пользоваться не может, боится. Вдруг отнимут? Ковры, колонны, статуи, диваны веками пылятся в его сокровищнице. Какой в этом смысл?

С Воробьёвых было удобно искать. Здесь быстрее включалась тяга, находились иголки в стогах сена. Ради этого Тима пришёл сюда и сегодня.

Сентябрьский ветер трепал замёрзшую невесту, сдувал и платье, и фату на жениха. На перилах смотровой площадки зябко ссутулился кудрявый парень в наушниках: чёрная дужка ободком приглаживала вихры, провод тянулся к плееру на поясе. Слева от него стоял натянутый на мольберт холст с румяными куклами в русских народных сарафанах и бабами на самовар: и те и другие были наколоты на булавки. Справа на раскладных стульчиках были выложены мундиры, ордена, фуражки с ремешками в виде золотых косиц, папахи. Его подельник спал, положив руки и голову на товар.

По небу ходили тучи, быстро-быстро. Тима снова пожалел, что Столас так не любит вылезать из Гнезда. Ворчит всё, ворчит, золотые насесты вспоминает, а сам ни одно место не любил так сильно.

Сосредоточиться: Крым, Аю-Даг, детская площадка… Где ты, девочка-двусторонник?

По мосту ехали машины. Торчали островерхие высотки – близнецы Университета: гостиница «Украина» неожиданно соседствовала с Останкинской башней, здание МИДа[32] возвышалось над городом ступенчатой скалой.

И вдруг позвало. Поманило. Соловей остался на месте, а взгляд его понёсся по улицам, лавируя между домами и деревьями. Для равновесия он облокотился на парапет и не шевелился: чтобы не упустить след, не потерять ниточку. Ниточка вилась долго, закружилась голова. Юго-запад Москвы, какой-то парк… серо-синие дома, похожие на раскрытые книги, со стеклянными перешейками переходов…

Наконец он довольно распрямился, зацепив когтем название:

– Соловьиный проезд. Прекрасно!

Лет пятнадцать назад, когда улица появилась в Москве, Тима вообразил, что она названа в честь него, но Столас тут же развеял его горделивые думы: проезд тянулся в Ясенево вдоль Битцевского парка, откуда по весне неслись соловьиные трели. Ну ничего, ничего, всё равно замечательно.

Через час он уже стоял там. Сзади – куцые новостройки с ободранными балконами, заколоченный магазин. Спереди – тёмно-зелёное, густое, влажное. Он шагнул с асфальта на размокшую тропинку, и та чавкнула.

10

– А вы знали, что, если тяжело кому-нить в глаза смотреть, нужно в переносицу уставиться, а человеку будет казаться, что в глаза?

– Зачем вообще смотреть кому-то в глаза, если это тяжело?

– Ну не знаю, завучихе какой-нибудь… Или вон Рыжая, она ж если вперится, люди сразу к ней привязываются и делают то, что она хочет. Может, ей это не всегда нужно. Так что – переносица!

– Блин, девули, у меня такой насморк, будто внутрь головы бетон залили!

Девочки шагали по пасмурному лесу к реке, к своему обычному месту. Они его приспособили под себя: Мишаевы притаранили с хоженых троп лавку, Майка с Мартой соорудили между двух деревьев что-то типа навеса из плёнки и старого зонта. Можно было сидеть даже в дождь.

– Ты сегодня какая-то рассеянная, – сказала Марта Соне, которая не участвовала в общей болтовне. – И зачем ты это собираешь вообще?

Соня крутила в руках трансформаторные пластины, похожие на букву «Ш». Или заглавную «Е».

– Не знаю. Нравятся.

– У, скамеечку нашу всё равно залило, – сказала Тинка впереди.

– Март, может, высушишь? – обернулась к ней Рыжая.

– Что значит – высушишь? Курткой своей вам протереть? – съязвила Марта.

– Не, ветерочком подуй.

– А что, идея. – Лизка сняла поролоновые наушники, щёлкнула плеером. Walkman. Мишаевы им очень гордились. Он был у них один на двоих.

Две маленькие воздушные лошадки, контуры которых обозначала лишь оседающая на них влага, проскакали по лавке, сдувая капли.

– Неэффективно, Веснова, – хмыкнула Майка.

– Они ещё и критикуют! – возмутилась Марта. Лошадки развернулись, превратившись в улиток. Улитки поползли по скамейке, прижимаясь к ней всем пузом, со звуком пылесоса.

– Другое дело, – Лизка плюхнулась первой. – Ну так чё, на Майкла Джексона-то идём сегодня?

После их разговора Мишаева-младшая вела себя как обычно. По-прежнему искажала Мартино имя на все уменьшительные лады, грозилась обыграть на первенстве России. О Жене больше не вспоминали. Марта не решалась спросить у Тины, продолжаются ли музыкальные звонки.

– Да какой смысл? Билеты как «Мерседес» стоят.

– И нигде не продаются, – добавила Марта.

– Всё равно надо пойти, потолкаться, вдруг повезёт. Ну блин, девули, такое раз в жизни бывает. Дёрти Дай-а-на, о! – И Лизка опустила подбородок, держась за невидимую шляпу на голове.

– Я с тобой. На стадион зайцами проберёмся. Май, может, ты заворожишь какого-нибудь милиционера и он нас пропустит? – спросила Соня.

– Кстати, это идея! – Тина просительно взглянула на Рыжую.

– Посмотрим, – Майка сомневалась.

– Решено! – подытожила Лизка. – В семь на «Спортивной»?

– Зачем там? Давайте у нас на районе. Встретимся да вместе поедем.

– У, это значит, уже надо домой. Принарядиться же ещё, ну и поесть.

– Пусть Сонька какой-нить один свой сон расскажет, и пойдём.

– Ну что я вам, телевизор, что ли? Развлекать вас всякими байками. – Соня повесила рюкзак на сучок молодого клёна – они всегда использовали деревце как вешалку.

– Телевизор-телевизор! – засмеялась Лизка. – Передача «Сонины сны».

– Не, лучше «Сны Сони».

– Ещё лучше «Соня, которая видит сны про ту сторону», – предложила Рыжая.

– Не, Май, длинно и коряво.

– Да идите вы, – беззлобно отмахнулась Соня. – Только и знаете, что ржать.

– А для чего ещё ты нам нужна? – Тина запустила пятерню в Сонины кудри, с силой прижала её голову себе к плечу. Гамаюнова вырвалась.

– Слышь, а чего ты там бубнишь всё время? Песню какую-то?

Соня замялась:

– Это, помните того Кота-Книгу по ту сторону? Он мне в первую нашу встречу один стих в себе показал.

– В себе показал?

– Ага. Строчки на одной из его страниц написаны были. Совсем-совсем непонятные. Я их сразу запомнила, тоже странно. Я стихи с трудом учу всегда.

– И ты теперь этим стихом непогоду отгоняешь?

– Не, – Соня грызла заусенец, – я его чем больше на языке верчу, тем больше мне кажется, что это шифр какой-то. Головоломка.

– Прочти, – попросила Марта.

– Да он длинный.

– Ну начни хотя бы.

– «Четвёртого десятого, – промямлила Соня, уверенная, что Мишаевы опять будут смеяться. – Приползут тэ восемь ноль, и почернеет белое, изменит всё кругом…»

– Белиберда какая-то.

– На мрачное пророчество из сказки похоже.

– Ну, четвёртое десятое – это дата, – вдруг сказала Рыжая. – Четвёртое октября. А всё остальное неясно.

Соня благодарно просияла.

– Я совершенно случайно услышал ваш разговор, – из-за деревьев на них надвигался мужчина с кожаной повязкой на одном глазу. – И это всё поразительно, просто поразительно. Позвольте представиться, Тимофей…

Но договорить он не успел. Майка выскочила вперёд, загораживая остальных, и, вперив в него свой взгляд, прошипела:

– Ты. Ничего. Не слышал. И сейчас. Пройдёшь. Мимо.

Мужчина улыбнулся:

– А вот и юная скогсра. Не стоит стараться, на меня не действуют ваши штучки-дрючки. А ты, значит, та самая девочка, которая была берёзой, – он посмотрел на Соню. – Все в сборе. Замечательно.

11

Он развалился на скамейке, согнав с неё испуганных Мишаевых. Сощурился единственным глазом, и по виду был очень доволен собой.

Марта стояла молча. Два небольших смерча поднимались за ней из речки.

– Ух ты! – восхитился незнакомец. – Понятно, почему за тобой разломы заращивать так непросто было.

Девочки стояли полукругом, как маленькие ощерившиеся лисята. Марта ликовала, несмотря на испуг: появление этого человека было словно луч ушедшего лета. Что-то начиналось.

– Так о чём я. – Он положил ногу на ногу. – Тима. Тима Соловей.

– Соловей-разбойник, что ль? – Лизка уставилась на пиратскую повязку.

Незнакомец улыбнулся, заострился его похожий на клюв нос.

– Сотрудник ОпОРы, – он достал из джинсовки красную корочку, ткнул Марте в нос своей фотографией с сиреневой печатью. «Организация по Охране Равновесия», – успела прочесть она. – Заращивал за Весновой и её братом разломы в Крыму. Захотел познакомиться лично. А вы тут всей компанией. Что вы так стоите? Про ОпОРу не слышали?

Марта мотнула головой.

– Что, честно-пречестно? Ну, это такая контора, мы… ну как бы равновесие охраняем. Следим, чтобы никто с этой стороны на ту не шастал. А вы, смотрю, все там побывали.

– Как это вы так… смотрите? – спросила Тинка.

– Глаз намётан. Ладно, шучу-шучу, мне ваша подружка Зейнеп всё рассказала.

Девочки не двигались. Марта подумала, а не метнуть ли в него смерчами. Просто так. На всякий случай.

– Что значит – заращивали? – спросила Рыжая.

– Там, где вы туда-сюда ходили, остались в пространстве следы. Будто двери закрытые. А я делаю так, чтобы они исчезали.

– Как вы это делаете?

– Свистом. Звук разломы открывает, он же их и закрывает.

– Ну точно, он Соловей-разбойник, девули, – Тинка глянула на остальных.

– Слушайте, ну что вы, в самом деле. Я как на допросе тут сижу. Лампы в глаза только не хватает. – Тима поднял руку, тыкая себя в макушку указательным пальцем, и прошептал одними губами: «Хороший парень!»

Рыжая улыбнулась.

– Улыбка скогсры – знак чудесный, – тут же сказал он.

Рыжая перестала улыбаться.

– Зачем вы нас искали? Что вы знаете о моём брате? – решилась Марта.

– Слушай, я… – Соловей наклонился вперёд, но Марта отпрянула. Смерчи стали выше, угрожающе наклонились. – Ну пульни, пульни, если тебе так хочется, – вдруг легко разрешил он.

Марта опустила глаза.

– Я встречал таких, как ты, пару раз, – Соловей смотрел на Марту. – Я знаю, как вам, двусторонникам, сложно в разлуке. Вот. Хотел сказать тебе, что в ОпОРе есть такой препарат, не помню, как называется, я его «Забывын» зову, он снизит твою тоску. Я мог бы тебе его достать…

– Где мой брат? Вы что-нибудь о нём знаете? Что с моими родителями?

– Брат твой остался на той стороне. Родители так и лежат, где лежали.

– Тоже мне новости, – фыркнула, но осеклась Лизка.

– В общем, это, – Соловей продолжал неуверенно, будто виновато, – мне на учёт тебя поставить надо. Это ничего страшного, просто раз в три месяца навещать буду, проверять, не открываешь ли ты разломов, не свистишь ли в свистульку. Она ведь у тебя?

Марта стояла не двигаясь. Всё её ликование прошло. На учёт. Как в милиции. Что ж, чего-то подобного следовало ожидать.

– Первое время, наверное, даже чаще придётся. Мало ли что, знаешь. – Соловей достал из внутреннего кармана блокнот, раскрыл на последней странице. – На вот, распишись.

Ручку тоже протянул. Снова моросил дождь.

– А насчёт таблеточек подумай. Реально легче станет.

– Это каким, интересно, образом? – спросила Рыжая, потому что Марта молчала.

– Забудет всё… со временем. – Соловей глянул на скогсру. – Марта, поверь, так лучше. И адресок там запиши свой, пожалуйста.

– Нет уж, – Марта выводила адрес в блокноте. – Ничего забывать я не хочу.

12

– Как же неудобно, что ты не любишь вылезать из Гнезда. – Соловей рылся в шкафчиках. – Сегодня тебя реально не хватало.

– Ты сам представь, как бы это выглядело. – Столас слетел со стеклоблоков Соловью на плечо. – Я говорящая сова с кошачьей мордой, ты не забыл?

– Смешная отмазка! Никто не смотрит дальше своего носа. Ты же знаешь, люди на редкость ненаблюдательный вид. Особенно теперь, когда перестали верить в чудеса. Максимум, что могло произойти, – это какая-нибудь девочка решила бы, что ты милая игрушка.

– И упала бы в обморок.

– Да говорю тебе: не видят в упор. Они и в лужи-то смотрятся, чтобы разглядеть своё отражение, и больше ничего. К тому же ты умеешь превращаться в обычную сову, забыл?

– Не начинай. Я это ненавижу. Столько усилий на банальное притворство.

– Ради Гасиончика стараешься же.

– Не ради Гасиончика, а ради тебя, куриная башка! Который век миф о твоей смерти поддерживать приходится. И всё исключительно из-за чьей-то прихоти.

– Я построил храм, как ты просил? Построил! А дальше всё, нетушки. «Нам дворцов заманчивые своды не заменят никогда свобо-о-ды»[33]. Где же он? Я помню, был.

– Что ты ищешь, кстати? – Столас разглядывал вываленную из шкафчиков кучу: мантию, лошадиное седло, кольчугу, спортивный костюм с лампасами и мотоциклетный шлем.

– Те-ле-фон! – продекламировал Тима. – Мне в конторе выдавали. Бежевый, с красным проводом. Точь-в-точь как у Демерджи.

– Уверен? Никогда ничего подобного у нас не видел. – Столас упорхнул на стеллажи.

– Его вместе с инструкциями дают.

– И кому ты собрался звонить? – Ворокот добрался до своего насеста, где из тряпок и прочего барахла было сплетено что-то типа улья: округлое, с дыркой-входом посередине.

– Гасиончику и собрался.

– Так сходи в контору, – голос Столаса звучал гулко.

– Неохота. Атмосфера там в последнее время не ахти. И чего они все так разволновались, что телевизоры перестали видеть сны про ту сторону?

– Я же объяснял, птичья ты голова. – Ворокот тяжело пролетел сзади. – Всю ту тёмную материю, что ты и другие конфисковывали у телевизоров, ваши ушлые начальнички хранили у себя в резервуарах и использовали для собственной удачи. А теперь им – шиш. Кормушка опустела.

– Будто ты что-то понимаешь. – Соловей был по пояс внутри очередного шкафа. Оттуда летели журналы. – Ты всего лишь говорящая сова с мордой кота.

– Кстати, не отыскался ли у водяного мой подарок тебе на дэрэ? Ахвал не возвращал, случайно? Впрочем, откуда ж. Он у близнецов, верно? – Аккуратно, лапкой, Столас открыл дверцу ближайшего к кухне шкафчика, стараясь, чтобы она не скрипнула. Из перьев у него торчал красный провод, перемотанный изолентой в нескольких местах.

– Не знаю, – соврал Тима.

Зыркнув на Соловья и убедившись, что тот не смотрит, Столас клювом достал телефон из-под крыла, засунул внутрь, на полку, и прикрыл дверцу.

– В этом посмотри, – сразу же ткнул лапкой. – А вдруг.

– Смотрел уже. Я с него начал.

Дверь шкафчика поехала вправо, и оттуда упал телефон, корпус которого раскололся по шву на две части.

– У меня есть изолента. Я щаз, – Столас уже летел к своему улью.

Соловей сел на пол. Подумал и воткнул провод в розетку. В трубке загудело.

– Не надо, и так работает! – Тима уже крутил диск, придерживая второй рукой расколотый корпус. – Леночка, здравствуй! Валерия Гавриловича можно? Это Тима Соловей. Да-да, жду. Валерий Гориллыч? Добрый день! Соловей. Я нашёл последнего работающего телевизора. Нет-нет, вполне уверен… как? Подслушал разговор, она как раз рассказывала про сон. К тому же я заметил на ней остатки тээм. Да-да, это она. Женщина. Вернее, девочка. Записывайте: София Га…

Птичья лапа неуклюже наступила на бежевую клавишу сброса. Запиликали короткие гудки.

– Алло! Валерий Гориллыч! Алло! – Соловей подул в трубку.

– Ты что, совсем идиот?! – зашипел на него Столас.

13

– Так, а теперь объясни мне, что это было, – холодно сказал Соловей. – И я, так уж и быть, забуду, что ты спёр мой телефон.

– Какой ты безмозглый, диву даюсь, – Столас запрыгнул Тиме на колени. – Вообще два и два сложить не можешь? Если она – последний телевизор, что они с ней сделают, если заграбастают?

– Я тебя не понимаю.

– Они же её на куски порежут в попытках выяснить, почему другие сны не видят, а она видит и как через неё добыть тээм, чтобы наполнить свои резервуары.

– И, хочешь сказать, ты пожалел девочку?

– При чём тут это? Прежде чем сдавать её этому идиоту, стоило поразмыслить, что с ней вообще делать. Про тээм она не подозревает, с той стороны её не таскает, законы не нарушает…

– Тебе её жалко. Тебе, мудрому и равнодушному Столасу, жалко девочку, которую ты даже не знаешь.

– …к тому же это необычная девочка. Она была берёзкой. Потом стала видеть сны. А все остальные перестали. Прошло каких-то несколько недель – и Гасиончик кричит про политический переворот. Если бы ты не был такой тупой канарейкой, ты бы пригласил её в гости и хорошенько расспросил, чтобы узнать, что происходит…

– Ты пожалел её, признай, котяра.

– …а не подавал Горилле на серебряном блюдечке. С чего вдруг в тебе проснулась потребность выслужиться перед высоким начальством?

– Пожалел.

– Ну хорошо-хорошо! Она ещё ребёнок, понял? А для них она даже не живое существо – так, биологический материал.

– Ха! Я знал! Знал! На старости лет ты дрогнул! Гранитный камушек в груди размяк. Совоподобная тряпка! Кот Леопольд! «Ребя-а-а-та, давайте жить дружно». И чё? Какой план?

Столас уставился на Соловья, шевеля усами.

– Бесишь. Ручку кусну, можно?

Тима нехотя протянул ворокоту ладонь. Тот начал осторожно её покусывать, урча и прикрыв глаза. Столасу так лучше всего думалось.

– Фамилию ты договорить не успел, но они всё равно её найдут. Свяжись с её мамой.

– А может, – задумчиво сказал Соловей, – телевизоры завтра снова начнут видеть сны, всё вернётся на круги своя и про неё забудут. Эй, не увлекайся! – он дёрнулся, рассматривая два глубоких следа от клыков на пальце.

– На это я бы не надеялся. – Столас потёрся о Тимину ладонь плоским лбом и снова вцепился в неё зубами.