1

Автобус из Гурзуфа вернулся к ужину. Небольшая группка спортсменов направилась с Константином Андреевичем на пляж, чтобы выжать из выходного максимум; тренер и сам хотел искупаться, поэтому согласился легко и на пляже никого не торопил. Марта с Майкой залезли в море быстро – было приятно смыть с себя городскую пыль. Холмов строил башни из камней: внизу плоский овальный булыжник с обточенными краями, на него – камень поменьше, ещё меньше, ещё. Башни выходили кривые, красивые.

Марсианские колонии.

Посмотрели закат. Море было ровное, как расправленное покрывало, – заплыть бы на глубину, лечь к небу звездой.

Поднимались к корпусам уже в темноте. Пока девочки мылись в душе и чистили зубы, Пашуля сидел в старом красном кресле перед телевизором в холле. У кресла были вязаные салфетки на подлокотниках – в местах особых потёртостей. Оно было самым удобным предметом мебели в «Агаресе».

По субботам – а была суббота – спортсмены ходили на дискотеку, которая уже приглушённо гундосила внутри главного корпуса. Группу по настольному теннису туда не пускали тренеры. Аргументов было два: первый – ещё малы, второй – устанете, с утра кросс не пробежите. Но все, конечно, знали, что они это просто из вредности.

Контроль над выполнением команды «отбой» в день дискотеки был жёстким. Ребята должны были уладить свои личные дела до десяти. А с десяти до семи – спать. Чтобы они не сбежали на дискотеку, тренеры запирали палаты снаружи.

Лизка достала у нянечки запасной ключ на следующий день после начала смены.

Так они добыли себе свободу. Правда, пользоваться ею всё равно боялись. В основном по вечерам сидели на окне, свесив ноги на улицу. В такие дни Марта думала про Женю. Она представляла, как стихает в зале «тынц-тынц», начинается медляк – обязательно «Леди ин ред» Криса Де Бурга, – подходит к ней Женя, протягивает руку и спрашивает: «Можно?» – а она кивает в ответ. Это был её Женя, тот, что поцеловал в макушку, и плевать, что просто задел локтем. Её Женя ждал у входа на дискотеку, смотрел на неё щенячьими глазами и хотел танцевать только с ней. А не шёл туда пообжиматься с Таськой Морозовой, зная, что теннисистов снова не пустили.

Но сегодня ей было не до Жени. Она лихорадочно придумывала, как бы поговорить с Пролетовой наедине. В автобусе, в столовой и на пляже совсем не получилось: везде люди.

Тинка и Лизка переругивались. В корпусе напротив, как в театре теней, были видны силуэты Пашули, Василия Викторовича, Константина Андреевича и Ниночки. Она из стороны в сторону махала накрученным на затылке хвостом: смеялась. Пашуля подносил руку со стаканом ко рту. Василий Викторович не двигался, сидел как истукан. Все хорошо проводили время.

На подоконник прилетели две огромные бабочки с кружевными прозрачными крыльями. Совсем не боялись. Сидели, шевелили усиками, слушали. Майка, которая думала о том же, что и Марта, начала делать вид, что сильно хочет в туалет.

– Лизка, дай ключ, сил нет терпеть, – канючила она.

– Только что из туалетов, в чём твоя проблема вообще? – спросила Мишаева.

– До этого не хотела, а щаз[35] приспичило! Пожа-алуйста!

– Ага, я дай, тебя поймают, нам страдай.

– Ещё минута, и действительно будете страдать тут, – пригрозила Пролетова.

– Иди за окно, – задумчиво предложила Тина, пытаясь погладить бабочку, как щенка.

– С утра все проснутся, а у нас под окном куча, – развивала события Майя. – Кто наложил? Бабочка?

Лизка нехотя протянула Пролетовой ключ.

– Веснова, пойдём со мной? – попросила Рыжая.

Марта решила поломаться, чтобы усыпить подозрения Мишаевых:

– Неохота.

– Плиз![36]

Лизка закатила глаза:

– Госпади.

– Мне страшно одной. Вдруг Яртышников застукает.

– Ну ладно, – с притворной неохотой согласилась Марта, перекидывая ноги обратно в палату, – летс го[37].

2

Рэна вздымалась, как тесто, оглаживала себя рукой, всхрапывала во сне и поскуливала. Полина проползла мимо неё и выбралась из палатки. В голове стучала колыбельная, которую она пела Соне, когда та была совсем маленькая.

Топор был воткнут в землю у одного из пней. Она вытащила его, краем кофты очистила лезвие. Он оказался очень тяжёлым, или, может, это она так ослабла за последние дни. Шла медленно, и шаги стучали в груди.

«Освобожу её».

«Срублю берёзу, и Соня упадёт к ногам, а дерево – туда, вниз, и трава сразу сожрёт его, как сжирают муравьи сладкое мясо».

У самой берёзы остановилась, посмотрела вниз. Склоном спускался к Гурзуфу лес, а за огненным хвостом городских огней темнело море. Оно сегодня было тихим, и угадать его можно было лишь по памяти – ни шевеления, ни огонька. Полина смотрела за лес, за Гурзуф, в тёмную бездну, мысленно чертя линию горизонта. Но всё сливалось в непрозрачный мрак.

Она с трудом подняла топор. Ударить постаралась аккуратно, сильно и как можно ниже.

Страшный крик сбил её с ног. Полина стукнулась виском о корень соседней ели, вскочила, зажала уши. Бесполезно – кричали у неё в голове. Это была Соня, разбуженная, ошарашенная болью. Из зарубки на стволе потекла прозрачная жидкость. Полина сняла кофту, трясущимися руками перевязала ею ствол, машинально заметив, что рана получилась неглубокой. Ей хотелось просить прощения, твердить: «прости, прости», но на слова не было сил. Ей хотелось целовать ствол, но губы были содраны и болели.

Она никогда ничего не сделает. Её дочь до конца дней останется деревом, а она только и сможет ей дать что вёдра воды. Соня горько заплакала. Полина еле слышно запела старую колыбельную:

Дыхание кончилось. Она сползла по стволу, посидела молча, покачиваясь, и продолжила:

Голос у неё был слабый, гласных недотягивал. Но по лесу, над морем, над городскими огнями, к горизонту и за горизонт неслась тихая песня, будто сотни других голосов её подхватывали:

Постепенно Соня перестала всхлипывать.

3

Девочки проверили, не сидит ли кто в кабинках. Да кому там было сидеть – все нормальные люди колыхались в такт гулко булькающему вдали музону [38].

– Так. – Марта тяжело посмотрела на Майю.

Ей хотелось спросить: «Что? Что? Что?» – дальше она сформулировать не могла. Круглым чёрным мячиком для настольного тенниса скакало в ней мрачное подозрение: девочка Майя Пролетова вовсе не была человеком.

– Кто ты?

Майка вздохнула:

– Помнишь, Ребрикова ворвалась ко мне в душ? Думаешь, я её просто так выставить пыталась? Я же к стенке изо всех сил прижималась, только бы никто не заметил.

Рыжая отвернулась и сняла футболку. Вся спина Пролетовой была в коричневых чешуйках. Они выглядели инородными, неестественными, будто Майя надела карнавальный костюм.

– Я дух леса, как и старуха Зейнеп. Нас называют скогсрами. Первые из нас отделились от деревьев – поэтому у нас древесная спина. У кого ветки растут, у кого – дупло, а у меня вот еловые чешуйки, как на шишке.

– Что значит – дух? Ты вон вся… телесная. Ткну – палец же не провалится.

– Мы такие же, как вы. Не привидения же.

– Сомневаюсь. У меня на спине родинка. Брони нет.

– Но вообще, у нас много названий. Хульдра, таллемайя, например. Кстати, последнее название напрямую связано с нашим родом, мы же хвойные.

– Вы же хвойные, – высоким, не своим голосом повторила Марта.

Пролетова обернулась и посмотрела ей в глаза. Было видно, что признание приносит Рыжей облегчение. Ей было приятно, что Зейнеп расколола её. «Свои тут. Крепкие», – сказала старуха и тем самым дала официальное разрешение поделиться с подругой.

– Мы живём везде, где есть лес. Лесные нимфы, лешие, берегини… Называй нас, как тебе удобно. Мы стараемся скрываться от людей, но, если быть честной, вы всё равно нас не видите в упор. Вы, люди, такие странные, ну…

– Ну?

– Ну как тебе сказать. Не обижайся только. Невнимательные. Рассеянные. С одного на другое перескакиваете. Вы не видите то, во что не верите, обладаете такой… избирательной слепотой, что ли. И с обонянием у вас проблемы. Вот ты, например, сможешь отличить запах кошки от запаха собаки?

– Легко!

– А запах сосны от запаха ели?

– Так это же одно и то же.

– Угу. Яблоко и груша – это одно и то же?

Пролетова, всё ещё стоя к Марте спиной, чуть-чуть приспустила пижамные штаны. Марта увидела на копчике подруги раздражение, похожее на большой фурункул. Девчонки в лагере называли такие прыщи вулканами.

– У нас растут хвосты: либо лисий, либо коровий. Мой вот только прорезался. Знаешь, как болит. Надеюсь, он будет лисий, так намного красивее. Но заранее никогда не угадаешь.

Майя осторожно натянула обратно штаны, надела футболку. И сказала совершенно серьёзно:

– Марта, не бойся меня. Скогсры заключают узы дружбы на всю жизнь. У нас с тобой договор. Надстрочная связь. Я всегда буду твоим другом.

– Надстрочная?

– Ага. Это я сама придумала. Если жизни всех духов и людей – это страницы одной огромной книги, то некоторые связи, они не в строках прописаны, а над ними как бы летят, понимаешь? Когда ты меня погладила по голове в первую ночь, я почувствовала, будто я тебя всю жизнь знала. Или, может быть, больше, чем всю жизнь.

Рыжая посмотрела куда-то за Марту – в темень окна. Марта тоже обернулась: темнота казалась плотной, как чёрная вата. Не было за стеклом воздуха, широко спускающейся к морю ночи. Мрак можно было потрогать рукой.

– Мы защищаем леса, – продолжала Пролетова, – последние двести лет – практически безуспешно. Скогсры могут рожать только девочек, поэтому нам нужны ваши мужчины для создания пар. Мой папа, например, такой же человек, как и ты. Они с мамой решили, что я должна получить хорошее образование, и поэтому я живу с ним. Мама к нам часто приезжает. Она без леса долго не может, но и без нас тоже. А я… я больше городская, конечно. Вот парадокс! Мои родители, они очень прогрессивные, знаешь. Обычно скогсры всё-таки сторонятся людей, а мои мечтают сотрудничать, дружить.

– Вы смертны? – спросила Марта.

Рыжая странно на неё посмотрела.

– Да, – медленно сказала она, – но живём гораздо дольше вас. И нас не так-то просто убить, если ты про это.

– Что, подушкой во сне придушить не удастся? – пошутила Марта. – Расскажи ещё.

– Вместо ногтей у нас растут когти, но это ты, наверное, уже заметила. Так и защищаемся. Ещё мы умеем – ну как сказать? – проникать в голову человека и заставлять его делать то, что мы хотим. Поэтому, если кто-то на меня нападёт, пистолет наставит, например, или нож, я смогу сделать так, чтобы он сам себя этим оружием и ранил. А ещё бабушка говорила, что мы, если особенно разозлимся, можем делать так, чтобы раны нашего врага не заживали. А ещё тот, с кем у нас была схватка…

– Схватка?

– Ну, драчка… ну короче – он вступает с нами в пожизненную связь. Мы за ним следить можем, знаем всегда, где он, и можем даже свести с ума. Глюками всякими. Если захотим.

– Хорошо, что я с тобой подружилась. – Марта наигранно выдохнула.

Пролетова забралась на подоконник.

– Всё на самом деле несмешно. Я не просто так оказалась в этом лагере.

Марта молча смотрела на Рыжую.

– Сказку, что Ахвал говорил на площади, помнишь? – спросила Майя.

– Конечно.

– Запертый, – произнесла Рыжая, испуганно озираясь. Казалось, она боится, что кто-то сейчас накинется на них из темноты. – Хозяин Огня. Жы-ж. Ты в детстве боялась кого-то так сильно, что не могла заснуть по ночам?

– Бабу-ягу? – Марта переступала с пяток на носки. – Кикимору?

– А я боялась. Весь наш лесной народ боится Жы-жа. Века назад он властвовал на Земле. Тут стоял огонь и мрак. Чтобы черпать силы, Жы-жу были нужны дети.

Несмотря на множество вопросов, которые роились у неё в голове, Марта понимала, что перебивать подругу сейчас нельзя. Волны страха, которые шли от Рыжей, заражали и её.

– За детьми скогср шла настоящая охота, – шептала Майя. – Ифриты – огненные джинны и слуги Жы-жа – отлавливали нас и приносили ему. Он хотел превратить Землю в пылающую звезду. Чтобы здесь осталась только одна жизнь – жизнь огня.

Рыжая остановилась. В глазах юной скогсры блеснули слёзы. Марта сочувственно дотронулась до неё и увидела костры и крик. Маленькая девочка с обугленными руками мечется по выжженному лесу. Кто-то преследует её. Жар от него расходится на километры. Она бежит, но он быстрее. Он хватает её за волосы, отчего те загораются, и голова её откидывается назад. Марта отдёрнула руку.

– У нас общая память, – как бы оправдываясь, сказала Пролетова, – часть моих воспоминаний пережила не я сама. Это воспоминания моих предков. И я могу видеть их картинками. Я немного тебе показала, прости.

Марта не знала, что ответить.

– Так было до тех пор, – продолжила Майя после недолгого молчания, – пока один из ифритов не перешёл на нашу сторону. За ним ушли и другие. Духи гор и воды, почувствовав, что баланс сил изменился, решились на борьбу. Люди присоединились к нам. И появилась надежда. Это было уже не истребление, а война. И мы победили. Убить мы его не смогли – Хозяин Огня бессмертен. Но скогсры соорудили деревянный ковчег, опутанный чарами, куда его и засунули. А сьоры, духи воды, поместили его на дно моря, в пещеру, под самую толщу воды. Как старик и рассказывал. Ахвал необычный старик, Марта. Я не удивлюсь, если он и есть тот самый…

– Ифрит? – спросила Марта. – Это ты так джиннов зовёшь, правильно?

– Ну хоть про джиннов ты слышала.

– «Аладдин»[39] – мой любимый мультик!

– Отлично. Только всё не так, как в «Аладдине». Джинны, они как люди, понимаешь? Говорят, что люди были созданы из глины, а джинны – из чистого бездымного пламени. Только и всего разницы. А ещё они умеют превращаться в растения и в животных. У джиннов есть национальности, в точности как у людей. Ифриты – это одна из национальностей джиннов. Именно они раньше заключали сделки с людьми. Так что джинн в «Аладдине», скорее всего, тоже ифрит.

Один из четырёх кранов капал. «Чпок-чпок-чпок», – послушно отзывался кафель. Марта подумала, что, если бы у неё не мёрзли ноги, она бы точно решила, что весь сегодняшний день ей приснился. Но ногам было холодно, в окно дул слишком вещественный для сна ветерок, а Майкину спину можно было потрогать в любой момент, просто протянув руку. Там была кора. Или чешуя. Теперь Марта хорошо различала её под футболкой.

– Похожим образом мы победили не только Жы-жа, – Рыжая снова стала серьёзной, – моя прапрапрабабушка заставила превратиться в дерево одного ифрита, Балама. С тех пор наша семья хранит эту тайну. Это произошло здесь, в этих местах. И всю свою жизнь она держала его разум в спячке. Своё умение его подавлять она передала по наследству. А тут такое дело, как тебе объяснить… – Пролетова задумалась.

– Объясняй уж, чё, остальное-то мне кристально ясно.

– Прямая связь скогсры и её жертвы очень сильна. Если человек, или кто ещё, попал под её влияние, это на всю жизнь.

– Как и дружба?

– Ага, только по-другому. Скогсра может очень сильно подавлять, склонять ко всяким действиям – если захочет. Но если такую связь передавать по наследству, она слабеет. Видимо, поэтому Балам вырвался наружу. Превратился из дерева то ли в человека, то ли в животное. Мама была рядом со мной, когда почувствовала, что он освободился. И сразу же поехала сюда.

– А каким деревом он был? – спросила Марта.

– Ягодным тисом. Точь-в-точь как у нас за столовкой. И плоды, и кора, и листья тиса – всё ядом пропитано. Лизнёшь – через час умрёшь.

– Подходящее деревце. И что было дальше, ну, с твоей мамой?

Майка опустила глаза:

– Она доехала сюда и пропала. Понимаешь, у меня с мамой очень сильная связь. Ну, как тебе объяснить… у меня от макушки к её макушке тянется такая солнечная макаронина, что ли. И я всегда знаю, где она, а она – где я. А сейчас я не знаю. Ифрит что-то сделал с ней, и она пропала. Но не умерла – это я тоже знаю. Смерть бы я почувствовала, веришь?

Марта кивнула, но дотрагиваться до подруги побоялась: вдруг она решит ещё что ей показать, какие-нибудь ужасы. Для этого вечера одного телепатического «видео» ей достаточно.

– Мне… – Рыжая почесала в волосах, – пришлось немного одурманить папу… Я внушила ему, что мы с мамой отправились отдыхать на море, собрала вещи и поехала сюда. Ну, чтобы он не волновался. Он купил мне билет и посадил на поезд. Я же говорю, мы, если хотим, мы можем это… немного управлять людьми.

– Никогда со мной так не делай! – строго сказала Марта. Майя её не слушала:

– Я знала, где растёт тис. Я добралась до него ночью, но на месте дерева была воронка. Я попыталась включить все свои способности на полную мощность и пошла по следу. Я подумала, что, если найду ифрита, найду и маму. Ну, по крайней мере, смогу выяснить у него, где она…

– То есть ты рассчитывала, что выследишь его и он сядет чай с тобой пить? – Марта попыталась пошутить, но Рыжая не обратила на неё внимания и продолжала:

– Я же Таллемайя. Мама учила меня его запаху и повадкам. Думаю, никто, кроме меня, даже другие скогсры, не видел тех следов в лесу, по которым шла я. Я же чуяла его отметины на земле и ветках, шла по нюху, а когда совсем терялась, использовала наитие. А потом, на поляне, я увидела отсвет его магии. Думаю, что там он напал на Соню.

Марта ущипнула верхнюю губу.

– Ты думаешь, что он… убил Соню?

– Я так не думаю. – Рыжая посмотрела ей в глаза. – Марта, слышишь? Он напал на неё – да, скорее всего, забрал силы и где-то прячет… но она жива! Говорю ж тебе, я знаю, она мне снилась!

– Вот сейчас мне так хочется верить твоим снам!

– И дальше шлейф магии привёл меня к вашему лагерю, – закончила Майя. – Следы его потерялись. Я поняла, что Балам остался тут, обратившись в кого-то из людей. Бац – и на месте человека, которого ты знала много лет, уже ифрит. Так что он может быть кем угодно: Ребриковой, Лилькой Бессмертной, одной из близняшек Морозовых… В человеческой оболочке его очень сложно выследить. Запах меняется. Я думаю, он будет жить в «Агаресе» до тех пор, пока слаб, и питаться детской болью.

– Ты тоже осталась тут, чтобы выследить его и найти маму?

– Да. Одурманила ваших тренеров немного. Они теперь считают, что меня из Москвы прислали, из секции. А плавать, бегать и в теннис играть тут научилась. Помнишь, в первый день я ещё не умела? А потом ничего, пошло. Мы, скогсры, быстро учимся. Я на тебя смотрела и впитывала.

– Как ифрит – силы сосала?

– Нет. – Майка грустно улыбнулась. – Просто копировала тебя, да и всё. А вот нюх потеряла совсем. Видимо, чем Балам сильнее, тем его сложнее вычислить. У него защита растёт. Я сначала Пашулю вашего подозревала. Потом Андреича, потом садовника… а потом запуталась.

Они помолчали. Марте было ясно, что маму Рыжая тоже пока не нашла. Но она всё равно спросила:

– А мама твоя? Ты думаешь, она тоже тут, в лагере?

– Не знаю, – еле слышно ответила Майка. – Он может… держать её где-то и мстить, понимаешь? Мучить. Может, он их вместе с Соней где-то спрятал. – Она судорожно вздохнула и, чтобы не расплакаться, посмотрела на потолок.

4

Девочки заскользили по стенке коридора. Как тени. Бесшумная и ловкая, Марта ударилась лбом в живот Яртышникову. Они стояли напротив двери палаты номер три и рассматривали друг друга. Под дверью горела полоска света. За дверью стоял вой и топот. Мишаевы пели и танцевали назло судьбе. «Стучи!» – одними губами приказал ей Яртышников.

Чувствуя себя предателем, Марта стукнула в дверь. Звуки стихли. Раздался настороженный Лизин голос:

– Кто там?

Марта умоляюще посмотрела на Яртышникова. Он опять прошептал: «Меня нет!»

– Мы, – пропищала Марта. Она не могла сообразить, что делать – присвистнуть, что ли, чтобы хотя бы в кровати залезть догадались.

– Мы, мы, Василий Викторович. – Лизка прокручивала ключ. – Щаз вот открою, а он стоит там, караулит.

Осветился прямоугольник двери. Лиза прыгнула в свою кровать. Та по инерции ударилась о тумбочку. На пол медленно падал фантик от «Сникерса». Тинка уже усердно делала вид, что спит.

Яртышников подошёл и сорвал с них одеяла: обе были одеты.

– Вот как есть, все четверо марш на улицу – и десять кругов, – сказал он.

«На дискотеке музыка играла», а девочки бегали вокруг неё кросс. Яртышников на лавочке сидел. Вскоре их приметили, в окна повылезали. Кто смеялся, а кто жалел. А Холмов, Сухофруктов, Беспалов и Боякин, у которых тоже был секретный ключ от их палаты, мелкими перебежками, по кустам, по кустам, вернулись к себе.

5

Он вошёл в актовый зал главного корпуса, встал у стены и наслаждался: здесь постоянно что-то случалось. Синхронистка подвернула ногу – порция сладостной боли, небольшой десерт. Кто-то кого-то случайно ударил локтем в живот, отдавил пальцы, вот тот белобрысый велосипедист споткнулся о порог и влетел в танцующую толпу – четыре ушибленных бока, пять затылков и пара носов.

Но этого было мало. Он хотел больше. Набранной у детей силы хватало ему на несколько дней, а ведь надо было ещё делиться со слугой. Потом сила заканчивалась. Он снова чувствовал себя жалким и слабым. Прошлой ночью пришлось превратиться в кипарис, чтобы отдохнуть. Это было опасно: найди его в таком виде кто-нибудь из врагов, его снова могли заточить, а ведь его ищут, в этом он не сомневался. Но слуга охранял. В виде дерева он почти не тратил сил.

Он смотрел, как некрасиво и нелепо дрыгаются в такт музыке дети, и с досадой понимал, что даже если он высосет силы из всех них, ему всё равно не хватит на Урсу. Чтобы освободить Медведя, нужно искать иное, например, того, кто освободил слугу и его. Кто это был? Зачем он это сделал? Куда исчез после? И главное – как он это сделал?

Все эти вопросы мучили его, требовали ответов, ну а пока… пока пришла пора приступить к ужину.

Он выбрал её сразу. Она сидела на стуле в дальнем углу, одна. Мини-юбка, белая футболка, на голове – высокий хвост и залаченная чёлка. Он увидел, что девочка даже накрасилась: веки у неё были ярко-синие, а ресницы похожи на паучьи лапы. Он глянул вниз: на ногах блестящие чёрные туфли на высоких каблуках. Она сложила руки на коленях и смотрела на них. Под стулом лежал удлинитель.

Мысленно он потянулся к проводу, приказал: ползи. И тот пополз, как белая тонкая змея. Три замызганные розетки в пластмассовом прямоугольнике медленно перемещались девочке под ноги. Та подняла глаза и посмотрела на толпу. Копила в себе смелость. Готовилась встать. Переступала, как лошадка в стойле. Нужно было действовать. Силой мысли он сдвинул её туфлю. Девочка в нетерпении приподняла и опустила правую ногу. Острый каблук вошёл в розетку. Оттуда посыпались искры. Девочку ударило. Она упала. Туфля, всё ещё торчавшая из розетки, слетела с ноги.

Девочка дёргалась на полу. Он жадно пил её боль. Какой-то мальчик бежал к ней, бухнулся на колени, задрал её голову, что-то закричал, кажется, звал на помощь. Его никто не слышал из-за музыки. Девочка потеряла сознание, глаза её закатились.

Наевшись, он отпустил её. Потом надел на лицо тревожное выражение и бросился на помощь.