1

– …сунули в деревянный ковчег, закрыли его заклятьями, бросили в пещеру на дне моря, морскими существами вырытую. И остыл, умолк Жы-ж – всё может пожрать огонь, а воду не может. Давит её толща на свод ковчега, держит в плену. Бросился к морю Урса, огромный медведь, опустил голову. Начал пить воду, чтобы осушить море. Но много горя принёс Жы-ж: шептали морские и лесные духи вокруг Урсы, остановилось его огненное сердце. Окаменел медведь, превратился в гору, и стоит теперь на берегу Аю-Даг, веками украшая крымский пейзаж. – Старик на площади завершил свой рассказ.

Люди посидели немного не двигаясь, потом молча начали вставать, потягиваться, тихо переговариваться и кидать монеты в его тарелку.

В лагере был выходной, и ребят с Ниной Павловной и Константином Андреевичем отправили на морскую прогулку. Замызганная шхуна стартовала из Гурзуфа. Марту на ней укачало. Единственной радостью было то, что Яртышников забыл о своём обещании отменить свободное время в городе и ребятам дали их законный час.

Ниночка и Андреевич оказались не такими нервными, как библиотекарша, и, сказав детям, что ждут их в восемнадцать ноль-ноль у автобуса, преспокойненько пошли в ресторан на набережной. А Марта уговорила Пролетову пойти на Пятачок. Она была уверена, что старик и в этот раз будет там.

– Может быть, он что расскажет про мальчика и его пропавших родителей, – объяснила она Рыжей. – Лицо у него такое, всезнающее.

И вот теперь они будто увидели гигантского медведя, который хотел испить море и превратился в гору от колдовства лесных ведьм.

Люди расходились. Старик заметил их. Посмотрел на побледневшую Пролетову. Спросил:

– Что надо, девочки?

Марта дёргала верхнюю губу:

– Дедушка. У нас Соня пропала. И родители одного мальчика. Может, ты знаешь что? Ты всё знаешь.

– Где случилось это? – спросил нищий.

– Возле лагеря «Агарес», если от него к горам пешком идти. Там одна тропинка. Идёшь, идёшь, и тут поляна с цветами, а рядом детская площадка заброшенная, – ответила Марта.

Старик протянул ей коричневую руку и сказал:

– Ахвал. Вас нарекли как?

– Марта, – представилась девочка, и старик пожал её руку, а потом повернулся к Пролетовой.

– Майя, – сказала Рыжая, глядя ему в глаза.

Старик пожевал губы. Наконец произнёс:

– Идёмте.

От Пятачка они свернули вправо, и город с торчащей над ним горой завалился набок. Они шли по мощёным улочкам мимо старых домов. Первые этажи были ýже вторых – те нависали над улицей деревянными верандами, едва не стукаясь друг об друга окнами. Они повернули, поднялись по каменным ступеням и продолжили идти вверх – мимо закруглённой вывески «Ателье», горящей, как фонарь, мимо дома с подбитой жестью террасой, мимо сломанных ворот с проросшими между копьями ограды молодыми деревьями. Марта поглядывала на часы и волновалась. Когда они свернули в очередной раз, она шепнула Пролетовой:

– Сорок пять минут до отхода автобуса.

– Не волнуйся, – ответила та, – мы всё успеем. Нам надо, куда он нас ведёт.

Марта удивлённо посмотрела на подругу, но промолчала. Рыжая топала за стариком твердокаменной поступью.

2

Двор, в который они вошли, был одним из последних в городе – за ним ступенями поднимались в горы виноградники. Одноэтажный дом лежал на земле, как оброненная великаном буханка хлеба с окошками. По периметру стояли двухметровые рогатки, которые держали сделанный из переплетённых веток навес. По рогаткам ползли вьюны – плющ, лимонник, виноград, зелёные гроздья которого уже свисали вниз небольшими люстрами. В углу двора – круглый серый колодец, рядом – скользкий на вид камень. Под навесом, прямо на земле, вытоптанной и утрамбованной, как бетонная плита, лежали друг напротив друга два красных ковра, на них – несколько подушек.

Ахвал открыл входную дверь:

– Снимайте обувь! – и прошёл внутрь. – Зейнеп, дома ли?

Вытянутая комната начиналась прямо с порога, без всякой прихожей. Марта увидела справа от входа бочку необычной формы – вверху она была шире, чем внизу.

– Кислого молока скоп[33], – услышала она голос и увидела хозяйку – худую старуху в платке и лоскутной жилетке поверх кофты с длинными рукавами. Подол юбки полз у неё по полу, ног не было видно совсем. – В бочке-то хорошо стоит.

Старуха подошла к девочкам, посмотрела сначала на одну, потом на другую. Яркие синие глаза её светились.

– Здравствуйте, бабушка, – сказала Пролетова.

Старуха глянула на старика. Марте показалось, что на её тёмном, как кора дуба, лице промелькнула благодарность.

– Садитесь. Будете гостями Зейнеп, – сказала она.

3

Пол в комнате был покрыт войлоком, вдоль стен лежали узорные подушки. Ахвал молча закурил трубку и, поджав ноги, сел против печи. Печка была белая, красивая, выложенная изразцами с изображением деревьев и цветов. Рядом с ней стоял низкий столик: если бы Марта попала в московскую квартиру, она бы назвала его журнальным. Этот был сколочен из двух толстых брёвен и накрыт полотенцем.

Девочки молча сели рядом со стариком, не зная, что делать. Старуха возилась с чашками, доставала из корзинки треугольные пирожки.

– Может, помочь? – спросила Марта.

Ахвал покачал головой:

– Обидишь хозяйку.

По стенам висели верёвки, ремни, серпы и топоры. На полках – глиняные сосуды с узким брюшком и длинным прямым горлом. На гвозди, как особое украшение комнаты, были натянуты вышитые платки. У самой печки стопкой на полу – книги. Марта задрала голову и увидела, что на балках под крышей стояла корзина с чем-то серым, по виду – со щипаной шерстью, рядом свисали пучки засушенных трав и нечто, очень похожее на кнут.

Старуха поставила круглый жестяной поднос на припечной столик. На нём был кофейник из жёлтой меди, несколько блюд с угощениями и четыре чашки величиною в половину крупного яйца.

– Нешто оголодали, пока шли? – Она присела рядом и развернула чашки медными ручками к девочкам. – Кекеш, эчпочмак[34]. Кушайте.

Марта взяла свою чашку. Чая там было на донышке – заварку налили, а водой разбавить забыли.

– Коли чашки ставятся ручками в сторону гостей, значит, гостям рады в доме, – объяснил старик, увидев её взгляд. – А чем меньше в чашках нолито, тем больше гостей уважают. Пейте.

Девочки синхронно отхлебнули, взяли по ватрушке, которые Зейнеп назвала «кекеш».

После железобетонных булок Фур-Фура это было очень вкусно.

– Толкуйте, – сказала старуха, – зачем пришли?

Девочки смутились, посмотрели друг на друга.

– Я привёл, – ответил за них Ахвал. – Это их подруга пропала.

– Она только моя, – сказала Марта, – только моя подруга.

– Та, что ночью возле лагеря исчезла? – Старуха прикрыла глаза.

Марта кивнула.

– А её мама говорит, что Соня деревом стала, – вставила Майя.

– Да, – подтвердила Марта, – её мама сошла с ума от горя.

– Ой ли? – спросила Зейнеп. – Ты, Рыжая, согласна с тем?

Майя опустила глаза, промолчала. Старуха смотрела на неё какое-то время, а потом вскочила с лисьей проворностью.

– Найти надо эту бедную женщину, Ахвал, – властно сказала она, – пока поздно не стало. Связано это с тем, что произошло.

Ахвал поскрёб пальцем в бороде:

– Сам так думаю. Это не всё, что они хотели.

– Я видела мальчика, – сказала Марта, – на детской площадке. Бледный. Странный. Говорил, что его родители в камни превратились.

Подвижные брови старухи взлетели вверх.

– Дальше, – попросила она.

– Он бегал, к камням этим подвёл, а потом… потом меня тренер отвлёк, а мальчик пропал. Камни, что он мне показал, и правда по форме на людей были похожи. Я расспрашивала всех: и в лагере, и тут, в городе, – вроде никто не пропадал больше. Ну, кроме Сони.

Пока Марта рассказывала, старуха ходила взад-вперёд по комнате, что-то бормотала себе под нос. Когда девочка закончила, старуха сказала:

– Ты должна подвести меня к тем камням. Больше не видела ты мальчика того? А раньше не видала его?

– Нет, – твёрдо ответила Марта, – ни до, ни после не видела, в том-то и дело. Ни в лагере, ни в Гурзуфе, ни в Москве – нигде. Не из наших он, вот.

– Не из наших, говоришь, – задумчиво повторила за ней Зейнеп и вдруг резко повернулась к Майе: – Зато ты из наших, так ведь? Таллемайя, правильно я говорю?

Румянец пополз по Майкиной шее, быстро поднимаясь вверх по лицу – до самых волос. Будто кто красный чулок ей на голову натягивал.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – испуганно сказала она.

– Так, – подтвердил Ахвал, – я сразу её увидел. Спина. Волосы. Глаза. Когти.

Пролетова молчала, но Марта чувствовала, как от неё волнами расходится смятение.

– Не закоулься, – Зейнеп положила худую, как суковатое дерево, ладонь Майе на плечо, – свои тут. Крепкие.

Старуха приподняла полы длинной юбки, и они увидели пушистый лисий хвост.

– Как же долго мы тебя искали, – вздохнула она.

4

Рэна поставила сумки на пенёк рядом с палаткой, когда ей в спину прилетел мяч. На краю поляны стояли двое мальчишек: соседские Максик и Митяй, Людины.

– Чертенята белобрысые! Ваше счастье, что у меня там мягко! – Она подхватила мяч. Ребята засмеялись.

Из палатки вылезла Полина. Благодарно начала рыться в пакетах. Отломила большой ломоть от белого батона, подошла к берёзке:

– Здравствуй, доченька, – погладила ствол.

Мальчишки с любопытством смотрели на неё.

– И какой это ветер занёс сюда шантрапу? – спросила Рэна. Она подошла к ним почти вплотную.

– В футбик гоняем. – Митяй взял протянутый мяч.

– В лесу? Не полощи мне мозг! – Рэна понизила голос.

– Тёть Рэн, а правда, у неё это? Шарики за ролики? – Максим бессовестно заглядывал Рэне за спину.

– И она бредит, что её дочка берёзкой стала? – подхватил Митяй, перекидывая мяч из руки в руку.

– У тебя совесть что, зимой отморозилась? – Рэна вперилась в него. – Горе у человека, чем может, тем утешается. Лучше б полазили по Гурзуфу, поискали мне слухов. Ничего не слышно про дитё её?

– Да какой там! – Максим смотрел на Полину, которая доела хлеб и возвращалась к пакетам. Она их не замечала. – Уже всё стихло. Курортников понаехало. Кому на пляж, кому хату сдать, кто на рынок.

Рэна развернула их спинами:

– Всё. Идите. И ни слова.

– Да у матери все подружки судачат, что она умом тронулась, и ты тут вместе с ней. – Митяй отбежал на пару шагов и смачно сплюнул.

– Твою дивизию! Бегом марш отсюда! – разозлилась Рэна.

Ребята лениво, со смехом побежали прочь.

– Кто это? – спросила Полина, когда Рэна, красная и разгорячённая, плюхнулась на раскладную табуретку.

– Соседские пацанята, шелуха от семечек, – отмахнулась она. – Ты как, моя хорошая? Кушаешь, отлично. А мне жарко, вся в воде: по животу под сарафаном течёт. Кусок и не лезет.

– Я всё думаю, Рэна. Я поливаю и поливаю. Поливаю и поливаю. А дни идут. И не меняется ничего. Ни-че-го-шень-ки. Днём жарко, ночью темно. Соня стонет, просит. Как мне её вернуть? Вдруг я дерево пою, оно сильнее становится, а Соня – слабее? Вдруг я хуже делаю? Вдруг она никогда не вернётся? Что мне тогда? А может, это дерево заставляет её просить воды?

Рэна молча смотрела на неё. Она уже не знала, что говорить. Она просто ждала, когда Полина примет своё горе, вернётся в город – привыкать, что Сони нет. Для этого нужно время – столько времени, сколько понадобится, и всё это время Рэна проведёт рядом.

– Может, срубить её? – с надеждой спросила Полина. – И отдаст она мне тогда мою девочку? Умрёт если. И отдаст.

– Жалко деревце-то губить… – начала было Рэна, но осеклась. – А может, и сруби, – сказала она задумчиво, – может, полегчает.

– Я пойду. – Полина решительно вскочила на ноги.

– Куда ж? – вдруг встревожилась Рэна.

– В магазин. Где у вас тут топоры продаются?

– Сколько здесь живёшь, ничего не знаешь. Есть у меня топор, за палаткой лежит. Чем же, думаешь, я дровишки для костра щёлкаю?

5

Девочки опаздывали на автобус, ушли очень быстро. Мало успела старуха рассказать и ещё меньше узнать.

Она стояла у окна и смотрела, как бросились они со двора в запылённый переулок, как скрылись за углом. Занавеска тёрлась о щёку шершавой тканью, как ласковая кошка, лёгкий предвечерний ветерок обдувал лицо. Вид из окна открывался мирный, спокойный. Будто ничего и не произошло: не вырывался из своего тысячелетнего заточения ифрит по имени Балам, не пропадали люди. Будто – чтобы освободить его – никто не открывал разлом между двумя мирами. В голове у старухи звучал голос Демерджи: «Отыщи близнецов!»

Зейнеп чувствовала, что старик смотрит ей в спину, и не знала, какую игру следует ей вести с ним.

– Нашлась юная Таллемайя, уже хорошо, – наконец сказал Ахвал. – Жива и здорова.

Зейнеп медленно отошла от окна:

– Почему в лагере она живёт? Что знает про мать свою и Балама? Не договорили мы. Надо ли было отпускать девочек?

– Ну а заперли бы мы их, люди панику б ещё пуще подняли, – возразил старик. – Ты что, в тюрьму хочешь попасть как похититель? Что ты оттуда сделать сможешь?

– Да что мне тюрьма, – отмахнулась старуха. – Нельзя этих девочек оставлять один на один с бедой, Ахвал. Знаешь, что нельзя.

– Тут согласен я, – сказал старик. – Мы с Тимсахом приглядим за ними.

– Сегодня вечером я пойду. – Старуха убирала со стола. – Много вопросов у меня к ним. А вторая? Кто она, эта Марта?

– Просто девочка, – Ахвал закурил, – которую наша скогсра другом себе сделала.

– Просто девочка. – Старуха глянула на чёрный от копоти котёл. – А история про мальчика?

– Это дело рук Балама, – старик нахмурился, – убил он его родителей да обратил в камни. Ифриту такое под силу.

Зейнеп с сомнением глянула на него, спросила:

– Что сделает он дальше?

– Медведь, – ответил Ахвал, – пойдёт он за Урсой, своим вторым слугой.

– Сможет Балам оживить его, как думаешь?

– Сила нужна и заклинание. Только это нас спасти может – что не знает он заклинания и перейти на ту сторону не может. Иначе…

– Думать не хочу, что ждёт нас иначе, – перебила его Зейнеп.