1

Ночью в окно палаты прилетел камушек. Приземлился Майке на одеяло. Рыжая приподнялась, глянула. Разбудила Марту.

– А мы думали, как с ней ещё раз встретиться, – шепнула она.

Под акацией – та на днях зацвела, и в лагере пахло, как внутри коробки с вафлями, – стояла старуха Зейнеп. Увидела головы девочек, сделала рукой: пошли. Они накинули кофты, молча вылезли из окна. На скамейке, положив голову на бедро гипсовой пионерке, спал садовник Ван-Иван. Сегодня была его очередь охранять ворота – нововведение после пропажи Сони. Проходя мимо, Зейнеп сдула с ладони что-то типа пыльцы. Пылинки закружились в лунных лучах, окутали лицо садовника.

Морщины его разгладились, на губах появилась счастливая улыбка.

– Теперь и гром не разбудит, – довольно сказала старуха.

Они пролезли в щель и вышли на дорогу.

– Бабушка, мы так рады тебя видеть! – начала Майя. – У нас столько вопросов!

– У меня тоже к вам, у меня тоже, – старуха по очереди посмотрела на девочек, – однако, пойдёмте. Сядем где-нибудь.

2

Женя Тимаев был худым, как велосипед. Сливин, тренер боксёров, выбил для него в столовке специальную белковую диету. Но мышечная масса всё равно не увеличивалась. В рост тоже ничего не уходило. Жене светил самый лёгкий вес на первенстве России: с младенцами боксировать. От этих мыслей не спалось. Он сидел на подоконнике, свесив ноги наружу.

По главной аллее кто-то быстро шёл к воротам. Между статуями пионеров, бледневшими, как восковые свечки, мелькнула косматая рыжая голова. Такую не спутаешь: Пролетова из группы по настольному теннису. Она была частой темой их мальчишеских обсуждений. В основном трепали про неё всякие гадости и ржали. С ней, значит, её верная защитница Веснова, тут можно не гадать. Так, а кто третий? Кто-то взрослый? Юбка, жилетка – бабуленция какая-то, что ли? Как клоун одетая.

Компания дошла до ворот, лязгнул замок.

«Ничего себе, наглые», – подумал Женя.

3

Они прошли через поле к детской площадке. Марта с Майкой сели на карусельку. Зейнеп осторожно опустилась на качели. Была тихая ночь. Море шумело вдали громко и властно – никакие дневные звуки не мешали слышать его. Мир спал.

– Что знаешь ты про Балама и мать свою и что делаешь в лагере «Агарес»? – спросила старуха у Рыжей.

– Знаю, что ифрит сбежал, а мама моя пропала, – ответила Майя. – Я была у тиса и видела воронку.

– Ты связь должна чувствовать и разрыв её, – сказала Зейнеп. – Жива твоя мать?

– Да, – выпалила Майка, но подбородок её дрогнул, – она жива, я чувствую это. Но не знаю, где она. А ифрит в лагере – я шла по его следам, как меня мама научила. Поэтому я там. Он обратился в кого-то, но в кого – не знаю. Не могу понять пока.

– Скогсры всего Крыма ищут твою мать в лесах, – сказала старуха успокоительно, – не горюй, найдём. Главное – жива. Насчёт лагеря права ты. Ифриты, они ж человеческой болью питаются, а дети – самая вкусная их добыча. Много несчастных случаев у вас?

– Много, – согласилась Марта. – Ольханова с гимнастики вон упала на тренировке, Гришаев, ну этот, ватерполист, в море чуть не утонул. Это при том, что он пловец, как такое может быть?

– А Иру, девочку с синхронного плавания, сегодня на дискотеке током ударило, – перебила подругу Пролетова, – сильно так шибануло, её даже в больницу отправили.

– Я, конечно, понимаю, это спортивный лагерь, – продолжала Марта, – у нас на самом деле всегда так. Травмы там всякие… Мы ж спортсмены. Но в этом году как-то слишком много. Чуть ли не каждый день что-нибудь случается. Думаете, это Балам?

Две скогсры одновременно кивнули.

– Вот что, – сказала старуха после раздумья, – ты сиди тихо. Следи. На рожон не лезь. Где беда какая, там и он будет. Ты и сама знаешь. А я Ахвала к вам пришлю. У него на ифритов нюх. Он и сам…

– …такой? Правда? – спросила Марта.

– Себя берегите. – Старуха посмотрела на них ярко-голубыми глазами. – Остальное – не ваша забота. Страшно мне оставлять вас там, спрятать хочется.

– Я себя в обиду не дам! И прятаться не буду! Мне маму найти надо! – Рыжая почти кричала. – И ты меня не удержишь!

– Знаю, знаю, – вздохнула старуха, – вы, Таллемайи, упёртые самые среди нас. Но и сильные – тоже самые. Однако же одна против Балама ты не устоишь. Если поймёшь, кто из людей он, – сразу к нам. Сама не нападай, слышишь меня, юная?

Майя нехотя кивнула.

– Это страшно, но другое страшнее, – говорила Зейнеп, – есть силы больше, чем Балам. Тот или те, кто освободил его. Ты здесь мальчонку встретила?

– Да.

Зейнеп поднялась с качелей и долго не шевелилась. Глубоко дышала. Девочки не мешали ей.

– Почему выбрала ты её в друзья себе? – спросила она вдруг у Рыжей.

Пролетова не ожидала этого вопроса. Она растерянно заправила за ухо кудрявую прядь.

– Не знаю, – честно ответила она, – просто, наверное… потянуло, что ли.

Зейнеп повернулась к Марте и посмотрела ей в глаза глубоко-глубоко.

– Простая ты девочка али не совсем? А, как думаешь? – спросила она почти враждебно.

Марта несильно оттолкнулась от земли, каруселька проехала полкруга.

– Что ты имеешь в виду, бабушка?

Зейнеп ещё какое-то время вглядывалась в неё, а потом вздохнула:

– Веди меня к камням тем, о каких говорил мальчик.

Марта неуверенно махнула рукой в сторону. Минут пять они карабкались по тропинке вверх в полном молчании. Наконец девочка показала на две заросшие мхом каменные глыбы.

– Вот они. Эти.

Старуха тяжело опустилась на одно колено. Камни лежали у тропинки в испарине росы. Зейнеп пощупала сначала один, потом другой.

– Тёплые. Потерпите, – сказала она и тут же обратилась к девочкам: – За мной идите. Вы мне нужны.

Она поднялась и пошла по тропинке дальше, выше. Майя последовала за ней. Марта постояла немного в раздумье, покачиваясь с пятки на носок, пожала плечами и бросилась их догонять.

Вскоре она увидела большое раскидистое дерево. Справа ствол его уходил в сухой сук, палкой упиравшийся в небо. С левой же стороны оно густо заросло вьюнами и местами гнило. Ветки, отходящие влево, были похожи на хищных птиц с загнутыми книзу клювами. С них свисали лианы, переплетённые с плющом и лимонником. На развилке, на высоте третьего этажа, образовалась плоская площадка, и там будто бы начинало расти новое дерево – молодое и зелёное. Марта задрала голову: его обширная крона уходила высоко в небо, закрывала луну. Листочки, бархатистые с изнанки, покачивались из стороны в сторону, будто оторванные от луны и пришитые к веткам лучи. Она потрогала ладонью ствол: корявый и старый, приятный на ощупь.

– Где же? – крутилась вокруг старуха, искала что-то на земле.

– Бабушка, что вы ищете? – спросила Пролетова.

– Бешеное зелье, одурь-траву, – ответила Зейнеп, – цветы такие белые, листья мягкие, войлочные, сами они как граммофон формой.

– Такие? – уточнила Рыжая, показывая на цветок размером с блюдце.

– Дурманушка, – ласково погладила старуха цветок, как друга старого встретила. Она щёлкнула ногтем и открутила от стебля несколько семенных коробочек, откуда достала небольшие бусинки. На раскрытой ладони протянула девочкам: – Зубами перетереть надо, языком по нёбу разнести.

Они взяли семена. Рыжая закинула свои в рот. Марта осторожно положила на язык одно семечко за другим – на вкус они оказались горькие, как она и ожидала. Девочка постаралась размазать кашицу по нёбу, но не получилось: разжёванные крупинки упали глубоко в горло, она машинально сглотнула. Хотелось запить водой, но её не было.

Марта глянула на своих спутниц. Скогсры смотрели на дерево, которое стояло неподвижно в эту тихую ночь. От скуки она тоже уставилась на него.

Дерево начало шевелиться почти незаметно. Так, что сначала можно было в это не верить. С тихим прищёлкиванием, как большая головоломка, исказился ствол. Сухой сук сломался в нескольких местах и рухнул. Марта отпрянула было, но он не свалился на землю – мёртвыми веточками зацепился за ствол. Лианы поползли как змеи, обплелись вокруг. Дерево застонало, как старик с ревматизмом. Листья облетали с хищных веток.

Наконец всё остановилось. Марта увидела, что вокруг ствола идёт винтовая лестница: ступеньками служил изломанный сук, перилами – лианы.

– Вверх! – приказала Зейнеп.

Сама и шагнула первой. Лестница была узкой и неудобной. Каждая ветхая ступенька могла сломаться под их весом, схватить ногу в ловушку. Марте казалось, что шли они долго. Зейнеп остановилась у огромного дупла.

– Ещё одну вещь забыла тебе сказать про скогср, – обернулась Пролетова. – Мы умеем перемещаться на большие расстояния при помощи деревьев. Куда ты ведёшь нас, бабушка?

– К Демерджи-яйла, на южный склон, – ответила та и зашла внутрь дупла.

Старухе только голову наклонить пришлось.

Рыжая шагнула вслед за ней. Марта колебалась. Ей было страшно. От семян дурмана подташнивало. Пролетова протянула руку. Марта сдула с липкого лба прядь волос, нерешительно взялась за неё.

Девочке показалось, что они в центре карусели. Неподвижная платформа, на которой они стояли, была похожа на лифт без дверей, который едет вбок, потом виснет, поворачивается, чуть-чуть вверх, потом снова вбок, но уже в другой.

Минут через двадцать, хотя, может быть, и через две – Марту укачало, и она держала Майку двумя руками в районе локтя, закрыв глаза, – движение остановилось. В круглое отверстие с другой стороны дерева повеяло свежим воздухом. Зейнеп вышла из дупла.

4

Тьма была южная, непрозрачная, руку протянешь – не видно руки. Старуха зашептала на непонятном языке.

– Заклинание какое-то говорит, – объяснила Рыжая Марте, но той и так это было ясно.

Мир вокруг них тихонько осветился: то тут, то там кто-то зажигал огоньки. По одному, по два к Зейнеп подлетали светлячки, садились ей на плечи и на грудь. Вскоре старуха горела, как большой факел, освещая путь девочкам. Марта старалась не смотреть, как ползают по ней эти светящиеся жучки: она очень не любила насекомых.

Судя по резным листочкам, они были на дубе. Никакой лестницы здесь не было, пришлось спускаться по веткам, осторожно нащупывая ногой каждую. Когда до земли осталось уже немного, Марта спрыгнула. Зейнеп с Майкой стояли на краю долины, усеянной большими валунами. Впереди плоской вершиной торчала не очень высокая гора.

– Живая? – спросила у неё Майка.

– Ага.

– Оклемались если, то за мной. – Зейнеп направилась к горе, огибая камни причудливой формы.

По долине стелился туман. Марта вступила в него как в тёплую воду. Он действительно был похож на белый ручей, который доходил ей до щиколоток. Она поспешила за скогсрами.

Камни, мимо которых они шли, были огромные и торчали из земли так часто, что скоро Марте стало казаться, будто она продирается сквозь застывшую толпу. Она старалась идти быстро, слушала собственное дыхание.

Валуны напоминали ей людей и животных. Вот этот – летящая лошадь, этот – присевший на корточки воин в шлеме, а у того торчит огромный римский нос на фоне неба. Они стояли парами, но были развёрнуты в разные стороны. И было в них застывшее движение – будто огромные волны неслись навстречу друг другу, столкнулись и окаменели.

– Майка, подожди меня! – Девочка не выдержала, бросилась бежать.

Рыжая резко остановилась, и Марта врезалась в её спину, почувствовав еловые чешуйки под ладонями.

– Смотри!

Облако тёмного кофейного цвета отъехало вправо от горы, как занавес в театре, и они увидели женскую голову. Строго, словно учительница младших классов, голова взирала на долину, и всё в её облике было величественно: орлиный нос, глубокие складки вокруг рта, волосы, убранные в аккуратный пучок. Её массивная шея, извиваясь, спускалась по склону, будто это была не шея вовсе, а змеиный хвост. Рядом, на скошенной скале, росло деревце с плоской кроной. Оно казалось травинкой на фоне этой громады.

– Долина Привидений, – заметив испуг девочек, объяснила Зейнеп. Пара жирных светляков ползала у неё по щеке. – Большая битва была тут много лет назад. Запертый гору хотел. Великая битва. Днями бились и неделями бились. Никто не победил. Все камнями стали. И Завоеватель, – она показала на вросшего в землю великана, большой его нос нависал над сжатыми губами, щёки и низкий лоб топили глаза, – и бергсра, что защищала гору свою, – махнула рукой на женскую голову на склоне. – Всё ушло. Утекло. Люди зовут её теперь «голова Екатерины».

– Кто такая бергсра? – спросила Марта.

– «Хозяйку Медной горы»[40] читала? – вопросом на вопрос ответила Пролетова.

Они шли долго. Вихляли, поворачивали, плутали. Старуха, которая поначалу торопилась, теперь много отвлекалась, гладила валуны, с некоторыми разговаривала. Бормотала себе под нос, как воздух вокруг камней вышивала. Наконец Марта услышала шум воды, и Зейнеп прошептала:

– Пришли.

Жестом показала садиться, и они присели на берегу горной речки. Та бежала между валунами, кое-где прямо из воды росли кустарники.

– Здесь ли, Демерджи? – спросила старуха и застыла, будто сама стала камнем.

Наползал туман, кричали изредка птицы, плескалась у ног вода. Марта опустила палец в реку – холоднючая.

– Бабушка, чего мы ждём? – не выдержала, спросила.

– Сьоры – хозяева рек, духи воды, – ответила старуха, – они берегут воду, очищают её. Они есть везде, где жизнь, текут и всё знают. Демерджи – так названа река – в честь горы. С ним терпение нужно. Не шумите.

Снова повисла тишина. Девочки старались подражать Зейнеп и не двигаться, но Марта скоро стала засыпать и заваливаться набок. Пролетова периодически тормошила её. Незаметно журчание реки начало складываться в слова:

– Приветствую, Зейнеп.

Марта глянула в воду и тут же проснулась: сиреневые глаза смотрели на неё оттуда. Она вгляделась в илистую водную тьму и постепенно различила силуэт существа, лежавшего на дне. Ноги его заканчивались рыбьими хвостами, очень похожими на ласты.

– Здравствуй, Демерджи, – ответила старуха. – Я привела тебе молодую скогсру из рода Таллемай.

Он говорил с ними из-под воды:

– Время уходит с каждой журчащей каплей, Зейнеп. Ты это знаешь.

Старуха не пошевелилась.

– Погляди на её подругу, Демерджи. Та ли она, кого ты велел мне искать?

Водяной снова посмотрел на Марту. От его взгляда заболела голова: как будто кто-то вонзил в виски иглы, острые и одновременно с этим мягкие. Девочка попыталась остановить это, но иглы проникали всё глубже, проворачивались, извивались внутри, старались что-то нащупать. На миг у неё получилось прогнать их, но через мгновение иглы вернулись снова. Марта отпрянула от воды.

Демерджи, прикрыв глаза, ничего не отвечал старухе скогсре.

– Ты знаешь, где мама? – спросила его Майя. Зейнеп быстро и недобро посмотрела на Рыжую.

– Никто не знает этого, – ответил Демерджи.

– А девочка? – спросила Марта. – У нас из лагеря пропала девочка, моя подруга. Соня Гамаюнова. Она жива? Где она?

Демерджи собирался ответить, но резко дёрнулся и вскочил из реки. Вода забурлила, сьора открыл рот, и девочки зажали уши, настолько мерзкий и пронзительно-громкий раздался звук. Камни падают от такого крика, сходят снега с вершин гор.

Сухая рука старухи схватила Марту за предплечье.

– Глядят за нами, – шепнула она.

Они вскочили и понеслись, лавируя между торчащими камнями. На ходу Марта обернулась – ей хотелось увидеть Демерджи ещё раз. Но река была пуста – текла, как текла до этого. Что-то тёмное мелькнуло меж валунов.

Марте казалось, что они бегут бесконечно, что Долина Привидений никогда не закончится. Камни начали повторяться: кони, люди, снова кони, – и девочка испугалась, что они бегут по кругу. Марта обернулась ещё раз: преследовавший их был почти чёрным, словно состоял из ночного мрака. И двигался как-то странно – подтягивал под себя ноги и рывком кидался вперёд.

Перед ними замаячила раскидистая крона старого дуба. Девочки ускорились. Старуха бежала впереди, растеряв с плеч почти всех светляков. Под юбкой мелькал её лисий хвост. Двигалась она проворно – не как человек, но как животное.

Марта увидела, что Зейнеп достигла дерева и, не замедляясь, начала карабкаться. Запыхавшись и тяжело дыша – от волнения обе девочки забыли о правильном дыхании при беге, – они тоже подбежали к дубу.

– Давай ты первая, – сказала Марта Рыжей, уперев лоб в корявый ствол и пытаясь отдышаться.

Пролетова полезла наверх. Марта закрыла глаза: под веками плыли розовые круги. В груди нестерпимо жгло. Сзади послышалось шуршание.

– Марта! Быстрей! – крикнула Майя.

Марта подтянулась. Кора под пальцами ломалась. Карабкаться было тяжелее, чем бежать: руки срывались, ноги соскальзывали. Она слышала шипение снизу и боялась туда посмотреть. Мысленно она успокаивала себя тем, что существо, кем бы оно ни было, не умеет лазить по деревьям. Но это не помогало, она каждую секунду ждала, что вот-вот острые когти или зубы вопьются ей в ногу. Она ползла вверх слишком медленно, слишком неуклюже.

Когда дупло оказалось на расстоянии вытянутой руки, Рыжая схватила её и помогла влезть внутрь. Дупло было узким, и Марта протиснулась в него почти ползком. Зейнеп достала из кармана своей большой юбки семена дурмана, и всё снова закрутилось вокруг них. Майка облегчённо выдохнула, но тут что-то резко дёрнулось, дуб пошатнулся, ствол со скрипом перестал кружиться, а два дупла – спереди и позади них, вход и выход – исчезли, как исчезают круги на воде от упавшего камня. Кора выровнялась. Старуха и девочки остались в полной темноте.

5

– Ах, шайтан! Отойдите, – шепнула Зейнеп.

Но отойти было некуда. Марта не могла пошевелиться, так и вмёрзла в платформу; в темноте дерево скрипело и стонало. Она чувствовала, как опускается «потолок», быстро едет наверх «пол», движутся навстречу друг другу готовые их раздавить «стены».

Старуха упёрлась когтистыми лапами в кору, заскрипела и застонала вместе с деревом. «Потолок» продолжал опускаться. Девочки сели на корточки. Встали на четвереньки.

Паника сдавливала Марте грудь, она с трудом могла дышать.

– Агащ ащил! Биклянмя![41] – мрачно проговорила старуха. – Ащ! Агащ ащил! Биклянмя! – звук её голоса нарастал, угрожал, крутился как дрель.

Марта увидела луч яркого серебряного света: луна. Зейнеп вцепилась в него, разламывая щель. Рыжая помогала. Раздался треск, и Майя выпала из заросшего дупла. Следом за ней выбралась и старуха.

– Давай! – услышала Марта далёкий голос. Дупло, зарастая, сдавило её.

Рыжая и Зейнеп схватили Марту за руки:

– Толкайся! – но дерево было со всех сторон, девочка уже не могла пошевелиться. С каждой секундой становилось всё больнее и больнее.

– Ащ! Агащ ащил! Биклянмя! – бессильно, отчаянно повторяла старуха, отпустив Мартину руку, снова вцепившись когтями в ствол, уже с другой стороны.

Чёрные струйки то ли смолы, то ли крови текли по ладоням Зейнеп в рукава.

На мгновение, видимо от старухиных заклинаний, стало полегче – чуть-чуть. Отпустили тиски, чтобы сжаться окончательно, – но этого мгновения было достаточно. Марта со всей силы оттолкнулась, Рыжая рванула её на себя, и, не успев зацепиться за лианы, девочки скатились вниз по стволу, обдирая руки и ноги ветками.

– А-ха! Никогда больше лифтом пользоваться не буду! – Марта вскочила. – Ноги вернулись! Дорогие, любимые! Дай зацелую.

И она наклонилась к своей коленке. Рыжая счастливо засмеялась.

– Свежий воздух! – Марта сделала вид, что пьёт. – Слаще мёда вкус твой!

Со ствола по лестнице медленно спустилась Зейнеп. Звериное проворство, появившееся у неё в момент опасности, ушло, и она снова двигалась как старуха.

– Зарастил проход. Закрыл, – с горечью сказала она.

– Бабуля, это был он? Балам? – спросила Майка.

– Не ифритова магия то была, – покачала головой Зейнеп. – Ифритова магия – огонь. Балам бы нас спалил. Тут другое. Поднимайся. В лагерь идём.

Пролетова помогла Марте встать. Они изучили ссадины и отряхнулись.

– Да, у Яртышникова много будет вопросов завтра, – озабоченно сказала Марта, ощупывая содранные локти.

– Не дрейфь, – Майя была спокойна, – я сделаю так, что он не заметит.

– Если это не Балам, то кто же тогда за нами гнался? – спросила девочка.

– А может то статься, – старуха задумчиво смотрела под ноги, осторожно спускаясь с холма, – что был это именно тот, кто открыл разлом и выпустил ифрита.

Тропинкой прошли они мимо старой детской площадки. Вдалеке показался забор «Агареса».

– А он нас тут не догонит?

– Ему без прохода несколько часов рысью досюда, – успокоила Зейнеп. – Я пока вас в лагерь верну. Где народу много. Ахвала пришлю вам на охрану. Многое мне ему сказать теперь надо.

Около ворот «Агареса» старуха остановилась.

– Сами дальше, – она схватила Рыжую за руку, – смотрите в оба. Яблоню, на старика похожую, знаешь? Возле столовой стоит. Положи к ней в дупло камушек али записку, я всё знать буду. Ты Балама берегись: чистый огонь он. Нет в нём пощады. А у тебя спина еловая, магия ещё не наросла до конца. Знайте: нет правды в словах Балама. Только если поместить его в треугольник, заговорит он с вами честно. И нет в нём чувств, схожих с нашими, – не будет он вас жалеть. Ему огонь нужен, огню и вернуть свободу хочет. Слушайте, нюхайте, все чувства используйте. Не обожгитесь.

Её круглые глаза искрились в темноте, как снег на морозе. Под обширной лоскутной юбкой туда-сюда в волнении ходил лисий хвост.

– Скогсры ищут, скогсры роют, сьоры текут, сьоры слушают. Ветер шелестит, цветы теряют пыльцу, море стережёт Запертого. Найдём мы твою мать. А теперь идите за ворота да укройтесь. Короткий сон после дурмана даст вам топлива на весь день.

6

Старуха направилась к старику, не заходя домой. У Ахвала не было жилья: не страшен ему был ни зной, ни холод, крыша над головой не нужна. Кочевал по всему полуострову, время от времени меняя стоянку. Часто трудно было найти его, но сегодня она знала, куда идти.

Ахвал сидел у моря. Он накинул золотой халат на четыре длинных палки и сделал из него шатёр. Рядом, на привязи, стояла его корова. Ястреб, второй слуга его, редко появлялся около старика – особенно ночью. Он охотился.

Старуха присела рядом с Ахвалом на холодную гальку:

– Я водила юную скогсру и девочку к Демерджи.

Старик не удивился. Знал он.

– Таллемайя говорит, Балам в лагере. Она шла по его следу от тисовой воронки. Где Вера, неведомо ей. Но чует дочь, что жива мать.

Ахвал кинул горсть камушков в прибежавшие подслушивать волны.

– Иди теперь ты в лагерь. Присмотри за ними, – продолжала Зейнеп, – не случилось бы с девочками беды. Авось и Балама найдёшь. Сумеешь ты его опознать, коль увидишь?

– Сумею, – ответил старик. – Давно я не видал его в человеческом облике, и всё от силы зависит – чем сильнее ифрит, тем искуснее его маскировка. Но Балам – старый знакомый мне.

– Пройди весь лагерь, пророй всех и каждого, – попросила Зейнеп, – найди его и забери оттуда. Одолеешь ты его, коли встретишь?

– Тимсах мне поможет. – Старик глянул на корову. – Пока Урса не свободен, я сильнее Балама буду.

– Хорошо, – старуха смотрела на него тревожно, – хорошо.

– Задала ты свой вопрос сьоре? – спросил Ахвал. – Про Марту?

Старуха вздрогнула. Больше знал старик, много больше, чем хотелось бы ей.

– Не ответил Демерджи мне, – Зейнеп смотрела на море, которое чёрными гребнями ложилось на камни, – помешали нам. Напали на нас, Ахвал. И думаю я, было это то существо, что открыло разлом и выпустило Балама.

– Как выглядело оно? Поведай.

Но вместо того, чтобы начать рассказ, старуха спросила:

– Как давно встречал ты бергср в наших краях, Ахвал?

– Многие сотни лет их не было.

– Думала я, изжились они. Повымерли все. Однако же существо, что гналось за нами, было похоже на бергсру: змеиное тело, голова человечья. Мы в портал на дубе подняться успели, так оно магией дерево в камень превращать стало, проход мой зарастило, мы выбрались еле-еле. Сработало, значит, моё приманное зелье, приманила его я.

– Откуда знаешь ты? – спросил старик.

– Знаю. Верь мне. И думаю, не чистая бергсра то была. А дитё смешанного союза с человеком. И не одна она. Демерджи сказал мне, разломы между той и этой стороной могут открыть только близнецы. Значит, сестра её где-то есть или брат. Ты вот что: ступай в лагерь. А я искать их стану. Авось что и выгорит.

7

Девочки быстро легли в кровати и прислушались: вокруг было тихо. Лагерь спал. Ссадины на руках и ногах горели от соприкосновений с одеялами.

– Рыжая, – шепнула Марта, – кто это был? Он хотел нас убить, да? Он двигался так страшно…

– Не знаю, – тревожно ответила Майя, – мне показалось, это была огромная змея. Или типа того.

– Я не видела ничего, кроме чёрного пятна.

Майка не ответила.

– А вдруг Балам убил мою маму? – через минуту спросила она детским голосом.

– Ну что ты такое говоришь? – возмутилась Марта. Тинка всхрапнула и повернулась на бок в своей кровати. – Так. Не плачь. Слышишь? – говорила она уже тише. – Что это за сомнения вдруг? Ты же сама говорила, у вас связь. Ты бы почувствовала, если бы… ну, это. Жива она. И Соня жива.

Пролетова ничего не ответила. Марта немного подождала и решила, что Майя заснула. Но когда девочка сама согрелась и лежала уже с закрытыми глазами, а под веками стремительный прозрачный поезд быстро и приятно тащил её куда-то, Рыжая вдруг заговорила:

– Я однажды заболела. Какой-то вирус. Мама как раз нас навещала. Она поставила ведро у дивана, держала мне волосы, когда рвало. А потом мы легли в гостиной, потому что сил не было идти до кроватей. Буквой «Т». Я была ножкой этой «Т», а мама – шляпкой. Я упиралась головой в неё и слышала, как стучит сердце. У меня была температура, болела голова, болел живот, но этот стук убаюкал. Когда я проснулась, было уже утро, а мама спала, положив мне руку поперёк груди. Она жива, я знаю, что она жива, понимаешь? Её надо найти.

Марта кивнула, хотя Пролетова не могла её видеть. Но она чувствовала, что Рыжей не обязательно видеть, чтобы знать.

8

Он услышал шипение и мгновенно превратился из кипариса в человека. Неужели? Бесшумно он вышел из своего укрытия за спортивными корпусами. Слуга последовал за ним.

Она ползла по главной аллее, голодная, худая, рыская глазами по сторонам. Змеиное тело собиралось и растягивалось, переливаясь чешуёй в лунном свете. Женская голова её – молодое личико с тонкими чертами лица – крутилась на своей оси. Рот истекал слюной, и она постоянно облизывалась.

Он улыбнулся. Принял свой истинный облик: крысиный хвост, три головы. Вышел перед ней на аллею. Слуга уже был у неё позади.

– Ламия, – поздоровался, – давно мы не виделись.

Она отпрянула в ужасе, тут же рассыпавшись на сотни маленьких ящерок. Но было поздно: огненное кольцо уже окружило её. Бергсра оказалась в центре пекла. Ящерки кинулись друг к другу и быстро собрались обратно в крупную змею с человеческой головой. Огненное кольцо сужалось. Она встала на хвост и окаменела, защищаясь от пламени. Только лицо оставалось подвижным.

– Отпусти меня, Балам, – попросила она.

Он усмехнулся:

– Узнала?

Бергсра страдальчески поморщилась. Он с удовольствием обходил вокруг, наедался её страхом. Слуга тоже ел. Страх был не таким сладким, как детский, но очень питательным.

– Как ты пробудилась? – спросил он. – Все бергсры давно окаменели.

– Я голодна, Балам, очень голодна, – жалобно прошипела она, – голод сжирает меня изнутри. Мне больно. Пусти меня.

– Ты-то мне и нужна. – Он не слушал её хныканий. Он постукивал хвостом по земле и думал. – Ты-то и нужна мне.

– Балам… слишком горячо… – Каменная чешуя бергсры краснела, раскалялась.

– Әфсенүләр китабы[42]. Знаешь, где она? – спросил Балам.

Ламия застонала. На фарфоровом лице появились пузыри ожогов.

– В подземельях… Чатыр-Дага… была, – прошептала она.

Знал, что её украли бергсры, сказал слуга.

Он щёлкнул когтями, и огонь погас. Измученная бергсра упала на гравий дорожки.

– А теперь слушай меня, – процедил он, нависнув над ней, – ты достанешь мне эту книгу. Молись, чтобы она была там, где вы её спрятали. Иначе я найду тебя и убью.

Ламия выпростала из-под чешуи две тонкие зеленоватые руки и, перебирая ими по земле, медленно, с усилием, поползла от него прочь. Балам не останавливал её.

– «Агарес» – моя кормушка, – говорил он вслед, – но, если принесёшь книгу, я разрешу тебе взять ребёнка. Одного или двух. А пока ползи в лес. Можешь поужинать девчонкой, которую скогсра обратила в берёзу. Она от тебя никуда не убежит. Её никто не хватится – она уже потерянная. Её хотела убить даже собственная мать. Мой слуга покажет тебе дорогу.

9

Полина вскочила, услышав Соню, но сразу поняла – показалось. Она выбралась из палатки сменить повязку. Рэна ворчит, что деревья на ветру свои раны лечат, но Соня не дерево. Рэна никогда не поймёт. Рэна только делает вид, что верит. А сама ждёт, когда Полина «придёт в себя». Чтобы уйти. Чтобы бросить Соню.

Лёгкий ветер с моря приятно обдувал лицо. Ночи были лучше, чем дни. Дни – вязкие, сухие, – бесконечный полив. Соня страдает от жажды, просит ещё. Полина словно вернулась в дочкино младенчество – бессонница, кормление по часам. До года Соня плохо спала: болел живот, резались зубы. Полина кормила её ночью, качаясь от недосыпа из стороны в сторону, и думала, уныло, обречённо: «Неужели так теперь будет всегда?»

Она помнила то ощущение. Ребёнок украл у неё свободу. Жизнь никогда не будет прежней. Помнила, но теперь не верила. Тогда было столько надежды, любви, обещания счастья. Мир крутил свои шестерёнки у неё на руках. Мир весил пять килограммов и постукивал ладошкой по груди, причмокивая и наедаясь.

Полина посмотрела на небо. Ветер гнал коричневые облака, и луна плыла вместе с ними. Серебряные Сонины листья пели. Темнота рядом с берёзой показалась ей густой и непрозрачной, будто на землю и соседние деревья кто-то пролил краску.

У Полины были свои ритуалы. Она пожимала нижние веточки, оглаживала листочки, целовала маленькую развилку на стволе, представляя, что это подмышечная впадина. Надо размотать футболку, посмотреть, как заживает рана от топора. Она смазала её антисептической мазью, которую купила в аптеке.

Полина присела на корточки и осторожно, чтобы не сделать дочери больно, начала разбинтовывать порез. Боковым зрением она уловила быстрое движение. Полина вскочила: темнота двигалась, как крупное хищное животное. Рывками. Страшно. Как же страшно. Разбудить Рэну? Но до палатки было добрых двадцать шагов.

Полина выдвинулась вперёд, закрывая собой берёзу. Темнота пожирала лунный свет. Она приближалась, и Полина услышала шипение и тихий смех:

– Не защитиш-ш-шь её… Ты сама хотела убить… дай мне… Дай… я не трону тебя…

Полина попыталась закричать, но в горле что-то булькало: шею свело. Она крепче вцепилась в ствол.

– Х-х-х-х… – хрипела она. – Х-х-х-хорта. Ко мне.

Ей показалось, что её собственный голос похож на мышиный писк. Она постаралась ещё раз, громче:

– Хорта!

Темнота рывком бросилась на неё. Невольно она зажмурилась.

Полина услышала лязг зубов и змеиное шипение. Собака, огромная, как медведь, висела в воздухе, щерилась и рычала, вцепившись в чьё-то невидимое горло. Из ноздрей её валил чёрный дым.

– Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ша! – Смех, звенящий в ушах, превратился в выдох, собака приземлилась на лапы. Полина, не моргая, смотрела, как темнота рассыпается на мелких ящериц, как они, шурша по траве, уходят в разные стороны, огибая её ноги и Сонин ствол.

Хорта, виляя хвостом, подошла к ней.

– Спасибо! Спасибо, друг! – Полина сползла по стволу и крепко обняла собаку за шею. Хорта лизнула её горячим, как пламя, языком.