1

Рыжая проснулась оттого, что волосы напекло. Некоторое время она не хотела открывать глаза, дремала в солнечной неге, потом села, посмотрела в окно.

На тумбочке лежал небольшой изумруд на шнурке и записка: «Носить!» Рыжая сжала в руке камень. Мартин почерк. Сдёрнула одеяло с кровати Весновой – та была пуста.

– Девули, подъём! – Майя затормошила Мишаевых. – Марта пропала! Её в койке нет!

– Чё ты мельтешишь с утра пораньше? – Лизка перевернулась на другой бок. – Может, она в тубзике[56].

Тина сонно рассматривала изумруд на своей тумбочке. В дверь постучали.

– Девочки, вы не можете за Нюшей сбегать? – В коридоре стояла Катя Письменова. – А то Светка что-то совсем разболелась: горячая, и сыпь какая-то… на кросс перед завтраком сегодня точно не встанет.

– Нет её в тубзике. – Рыжая не обратила внимания на Катю.

– Кого? – спросила Письменова.

– Марты!

– Опять? – Девочка поднесла руки ко рту. – Какой кошмар. Вы слышали что-нибудь ночью?

– Нет. Как убитые спали. Устали вчера очень. – Тинка снимала ночнушку.

– Надо бежать к тренерам, – Катин голос дрожал. – Май, ты давай к Яртышникову, а я к Нюше.

– Да ладно, иди со Светкой посиди. Может, ей надо чё. – Лизка наскоро завязывала на затылке хвост. – Я в медкорпус сбегаю. А ты, Пролет, метнись к тренерам. Туалеты только проверь на всякий случай.

Майя замялась:

– Помнишь, ты вчера говорила, что у тебя некоторые сомнения. – Она покосилась на Катю. Та непонимающе уставилась на неё.

– Пролетова, беги, – сказала Лиза. – Но не к старшему… найди Пашулю.

– Ой, у вас тоже камушки, – заметила Письменова.

– Тоже – как у кого? – уточнила Тинка.

– У Светки на шее такой же. – Катя окончательно растерялась. – Странно, откуда взялся? Вчера вечером вроде не было.

Девочки переглянулись.

– Беги, Пролетова, – тихо повторила Лизка, надевая на шею шнурок с изумрудом.

2

Пашули в корпусе не оказалось.

Рыжая помнила, что говорила ей Зейнеп. Старуха велела не приближаться самой к Баламу.

«Если вычислишь его, за помощью к нам иди».

«Одной не справиться тебе».

«Но с другой стороны, – думала Майя, – это же неточно. Просто Лизка предположила, что ифрит превратился именно в Яртышникова. И пусть в её словах была логика, всё же это может быть так, а может быть иначе. Кто может проверить это, если не я? А когда точно вызнаю, сразу к Зейнеп с Ахвалом».

Майя добежала до палаты Василия Викторовича. Постояла. Подышала. Потом вздохнула и постучала:

– Можно?

– Кто там? Заходите! – услышала она крик Яртышникова.

Рыжая просунула в проём голову.

– Пролетова? Заходи. Заходи вся.

Майя протиснулась внутрь, прикрыла дверь, стараясь не хлопать. У Яртышникова была точно такая же палата, как у них с девочками, только жил он в ней один. Слева у стены стояла убранная кровать и шкаф, а справа – два стола, заставленные баночками, чашками, пробирками и инструментами. Отовсюду выглядывали, торчали, понуро свисали, сыпали лепестками растения – в основном цветы. Василий Викторович, в смешном фартуке и перчатках, стоял у второго стола. По всему его виду было ясно, что он уже давно на ногах. Он только что оторвался от клубня какого-то цветка, который разрезал небольшим ножичком, похожим на скальпель. Рядом лежала раскрытая тетрадка с ручкой посередине.

– Что ты хотела? – спросил он.

Рыжая молча уставилась на нож.

«Он. И есть. Балам», – слышала она голос Лизки.

Яртышников наклонился над препарируемым цветком:

– Я ботанику люблю, Пролетова. Понимаешь? Хобби. Не всё же за мячиками для вас бегать да подрезку показывать!

Майя сделала два шага вперёд и заглянула Яртышникову через плечо.

– Разрезаете что-то?

– Я тут в лесу нашёл цветок. Мне кажется, это новый вид орхидеи. Новый вид! Его в окрестностях нашего лагеря полно. Вот, хочу убедиться на сто процентов. А времени катастрофически нет. Гамаюнова, Бессмертная – ужасная смена, как никогда. Вот, перепроверяю свои измерения, чтобы отвлечься от этого всего.

Рыжая с ужасом наблюдала, как Яртышников разрезает клубень.

«Сам он вылез из тиса, а теперь небось ещё какого ифрита в растениях ищет».

– Я даже отослать заявку в госкомиссию по испытанию и охране селекционных достижений не успеваю, – бормотал тренер, осторожно продолжая свою ювелирную работу. – Если повезёт и это действительно новый вид, я уже и название придумал…

«Это точно он».

– Видишь? – продолжал Василий Викторович. – У самого ствола на срезе улыбка с опущенными уголками, а клубни с глазками. Я почти уверен, что прав.

Он аккуратно положил скальпель рядом с клубнем, снял перчатку с правой руки и начал писать, проговаривая слова:

– Меж-до-уз-лия ко-рот-кие…

Но Майя не слушала его: она вдруг увидела, что орнамент на линолеуме образует треугольник и Василий Викторович стоит как раз в центре одного из таких узоров.

«Только попав в треугольник, Балам скажет правду».

Её словно облили кипятком изнутри. Тяжело стало даже дышать. «Или сейчас, или никогда». Она зажала изумруд в кулак и выпалила:

– Василий Викторович, вы – Балам?

Вышла скороговорка: василийвикторовичвыбалам?

Яртышников молчал. Он закончил писать, надел обратно перчатку и продолжал ковыряться в клубне орхидеи, похожем на две небольших картошки.

– Да-да. Если я прав, назову его своим именем, – почти прошептал тренер. – Какие у него цветочки, а? Каждый похож на щенка с обожжённым чубчиком, правда?

Майя облизала губы.

– Что ты там говорила? – Василий Викторович хищно на неё посмотрел.

– Я… Ребриковой там плохо, температура. – Рыжая сказала первое, что пришло ей в голову.

– На кросс сможет прийти? – Яртышников отстранился от стола, закрыл тетрадку, осторожно положил клубень в крышку от банки, а скальпель кинул в раковину.

– Не думаю, – ответила Майя.

«Он сказал: „Да-да“, – неслось у неё в голове. – Это он что-то сделал с Мартой. Блин, блин, блин![57] Что делать? К Ахвалу? К Зейнеп? К маме? Я даже не знаю, пришла ли она в себя!»

– Ладно тебе, что ты такая потерянная? – Яртышников снимал фартук. – Ну простудилась Света, с кем не бывает. Врач её посмотрит, микстуру выпишет, завтра будет на ногах. Спортсмены не болеют! Пойдём!

И он крепко схватил её за плечо.

3

– Душно-то как! – сказал Яртышников, когда они вышли на улицу. – Гроза скоро, как считаешь, Пролетова?

Майя лихорадочно соображала, но ничего не могла придумать. Внезапно она осталась наедине с Баламом, без помощи и поддержки, и растерялась. Она чувствовала себя такой бессильной, что совершенно забыла, как без труда обдурила тренеров, чтобы её взяли в «Агарес», в начале смены, как легко удалось ей надавить на Яртышникова в то утро, когда Тимаев накапал на них с Мартой.

Она тщетно пыталась залезть ему в голову. Ничего не получалось, и от этого паника накрывала ещё сильней. Она не сразу заметила, что все куда-то бегут. Василий Викторович неожиданно отпустил её плечо и тоже побежал.

На главной аллее быстро собирались люди. Какая-то радостная весть разносилась по всему лагерю, и из корпусов, со стадиона, из тренировочных ангаров текли спортсмены и тренеры. Майя постояла немного, прислушиваясь к своим ощущениям. Вдруг из самого центра толпы, из рук, голов и вскриков, к ней потянулась радуга. Она переливалась на солнце, протыкая июльскую духоту.

Майка бросилась вперёд, распихивая людей. Кто-то схватил её:

– Пролетова, слышала? Гамаюнова нашлась! – Мишка Холмов взволнованно вытягивал шею, пытаясь разглядеть Соню.

– Пустите! Пустите! У меня там мама! – Майка отчаянно пихалась, пытаясь продраться к Вере.

Она поднырнула Рэне под руку, уткнулась матери в грудь. Золотой купол опустился на них, отделил от остальных людей.

– Как ты? – спросили они друг у друга одновременно. – Сейчас хорошо! – ответили тоже одновременно и рассмеялись.

Вера двумя руками прижала голову Майи к себе.

Вокруг колыхалась радость: что-то кричал Пашуля, прорвавшиеся сквозь толпу Тинка и Лиза тихонько стояли возле Полины, которая боязливо обнимала худую кудрявую девочку, защищая её от всеобщего внимания. Рыжая заметила лысого участкового, старуху Зейнеп, Карла Степановича, целующего и встряхивающего Ван-Ивана так, будто это они вдвоём нашли Соню.

– Майя, – незнамо как оказавшийся в толпе Цабран дотронулся до её руки. – Где Марта?

– Как ты попал сюда? – удивилась она шёпотом.

– Долго рассказывать, – отмахнулся мальчик. – Послушай! Я с раннего утра тут. И нигде её нет. Я же… ну как бы… чувствую её. Я сначала поговорить с ней хотел – вспомнил одну вещь, очень важную! А теперь беспокоюсь! Понимаешь? Она пропала, Май!

– Я знаю. – Рыжая подняла глаза на маму. Вера взволнованно слушала сбивчивую речь Цабрана. – Я тоже это чувствую.

4

– Запеканочки вот, – суетился Фур-Фур, поливая белый творожный куб жидкой сметаной, – и какао? Или, может, чаю?

– Можно просто воды? – попросила Соня.

– Всё можно, дорогая.

Соня посмотрела на маму. Весь лагерь набился в столовую и не сводил с девочки глаз.

– Восьмое чудо света, нет, ну восьмое чудо! – восторженно шептал Карл Степанович.

– Позвонил, – Вырин на входе снимал фуражку, – карета будет.

– Сонька, ты у нас прям Золушка, – восхитился Мишка, – из замухрышек в принцессы! Центр вселенной! И карета за тобой приедет! Полина Олеговна, я ж любя, – поймал он строгий взгляд Гамаюновой-старшей. Соня улыбнулась.

Каждое Сонино движение – как она ходит, как открывает рот и кладёт туда маленький кусок запеканки – казалось Полине чудом. Она боялась, что это счастье временно, что сейчас с Соней что-нибудь случится и её снова отнимут. Ей хотелось отгонять всех этих назойливых людей от дочери, как отгоняет чужаков от слепых щенков только что родившая собака.

– Что ж вы все просто так сидите, давайте завтракать, – всплеснул руками Фур-Фур.

Спортсмены благодарно загалдели, рассаживаясь по своим столикам. Зазвякали тарелки, застучали ложки. Осоловелый от радости Пашуля сидел возле Полины и улыбался. «Нашлась, нашлась!», «надо же, скиталась по лесу», «и как так можно заблудиться?» – обрывки фраз мячиками для настольного тенниса скакали от стола к столу.

«Сама дошла до ворот», «две борозды от пяток», «её волочили», «на поляне след обрывается» – всё это забылось мгновенно, смылось радостью, тем, что вот она, Соня Гамаюнова, сидит за столом, в грязной ночнушке и накинутой поверх маминой кофте, живая и здоровая, жуёт кусок белого хлеба, тихонько пьёт воду. Потерялась, потерялась, просто потерялась. Не было никого – страшного, непостижимо злого, – кто утащил её в лес насильно. Она вернулась. Она просто заблудилась. Всё хорошо.

Майя почти ничего не ела. На месте Весновой сидел Цабран.

– Что ты хотел ей сказать? – наклонилась она к мальчику.

– Ну… – Цабран смутился, – я не уверен… и хотел ей…

– Говори, – приказным тоном перебила его Рыжая.

– В день, когда мы встретились на детской площадке, – послушно начал Цабран, – я не впервые оказался тут у вас. Был ещё один раз, за неделю до этого. Я слышал Мартину свистульку и на несколько минут переместился сюда. Просто не понял тогда.

Майя непонимающе смотрела на него.

– И что тут такого важного? – спросила она.

– Понимаешь, мы тогда с мамой по лесу шли… – смутился Цабран. – И она мне вдруг рассказала историю, как однажды из дерева… ну, злой дух вырвался и начал на людей нападать. Ну, я ей ещё сказал, что уже не маленький таким сказками верить. А сам подумал, что это… ну, как-то страшновато звучит. В этот момент я свистульку и услышал. Голова закружилась. И мама пропала. Но я просто подумал, что потерялся, вернулся к тому месту, где мы разошлись, покричал, мама откликнулась, ну, я и пошёл на её голос.

Рыжая ахнула. До неё начало доходить.

Цабран угрюмо кивнул.

– Ты хочешь сказать, что это вы… ты… его из тиса… своими мыслями?..

Мальчик не успел ответить: Ван-Иван широко распахнул дверь в столовую, из-за густоты эмоций не рассчитав силы и хлопнув ею об стену:

– Скорая уж приехала!

Полина облегчённо подхватила Соню и, сопровождаемая свитой спортсменов и тренеров, вышла из столовой. В проём двери было видно, что со стороны моря на лагерь наползают фиолетовые тучи. Небо над водой было серого цвета – там уже шёл дождь. Майка с Цабраном поднялись вслед за остальными.

– Ребят, – Фур-Фур поймал их у самого выхода, – вы не поможете мне?

– Но мы попрощаться хотим, – возразила Рыжая.

– Пожалуйста, – повар казался очень расстроенным, – такой день, а у меня там… как назло…

Майя смотрела на мамину удаляющуюся спину. Хорта и Бугу, который тут снова был дворнягой, радостно встретили людей на улице и побежали вслед за толпой.

– Что там у вас? – нехотя спросил Цабран. – Чем помочь?

– Я даже не знаю, как сказать, – замялся Фур-Фур, переходя на шепот, – это касается вашей подруги Марты.

– Так что ж вы молчали? – Майя чуть не закричала. – Где она? Что с ней?