1

Ребрикова проснулась, когда Марта накрывала её одеялом.

– Веснова, ты? Что надо? – сонно спросила она.

– Спи, Светка, спи, – шепнула Марта. – Я ж тебе подарок-то не подарила. Вот пришла. Камушек дарю. С днём рождения! Ты его носи, главное. Не снимай.

Ребрикова оглядела потолок палаты, потрескавшийся подоконник и занавески на окне. Ей снился липкий кошмар, из которого она долго не могла вынырнуть, тяжёлый, горячечный, похожий на бред, и Веснова со своим зелёным камушком тут, на берегу яви, показалась продолжением сна. Света закрыла глаза и снова заснула – чтобы на этот раз ничего не увидеть до самого утра.

Марта постояла у её кровати. Тихо прошла в свою палату. Мишаевы и Рыжая безмятежно спали. Она заботливо разложила изумруды по тумбочкам, оставив одну-единственную записку у Пролетовой: «Носить!»

Старик с коровой ждал её возле стенда.

– Ты обещал мне всё объяснить, – потребовала Марта.

Ахвал жестом показал ей на скамейку. Девочка послушно присела.

– Там, на поляне, ты сказал: «брату твоему нельзя с нами», – тихо продолжила Марта, – а ещё ты сказал: «остановись».

Старик опустился рядом с ней. Носком остроносого ботинка он вытолкнул из-под скамейки сухую палку и нарисовал на гравии дорожки несколько волнистых линий.

– Вода, – ткнул палкой.

Продолжил одну из линий, которая превратилась в дерево с полукруглой кроной:

– Лес.

Рядом схематично – рывок вверх, рывок вниз – он изобразил гору:

– Камень.

Возле горы закрутил в воронку смерч:

– Воздух.

И чуть поодаль, отдельно от общего рисунка, старик нарисовал два перекрещённых бревна, от которых тянулись вверх три извивающихся языка:

– Огонь. – Он поднял на Марту глаза. – И вы. Люди. Глина. Земля. – Он провёл под рисунком ровную черту. – Шесть материй, которые всегда сосуществовали рядом и редко перекрещивались. – В его тёмных глазах появились крошечные огоньки, и Марта вновь уловила укор. Так смотрела на неё Зейнеп после перехода на ту сторону – как на виновную.

Однако старик не высказал никакого упрёка. Он спокойно продолжал:

– Ты видела уже скогср. Духов леса.

– Ну, получается, что и сьор с бергсрами я тоже видела. Духов воды и камня, – сказала Марта. Она уже порядком подустала от этих сказок: и Майя, и Зейнеп рассказали достаточно. Единственное, что интересовало её, – это Цабран. И ей хотелось торопить старика с его мифами.

– Да и ифритов, – улыбнулся Ахвал.

– Тебя ведь на самом деле зовут Агарес? – спросила она. – Это ты изображён на барельефе главного корпуса?

– Я. – Старик откинулся на спинку скамейки.

– То есть ифриты не все злые, так?

– Выходит, что так.

– А чем же ты питаешься, если не человеческой болью? Майка говорила про вас такое… а ещё она говорила, что лес с огнём никогда не объединится, а вы вон с Зейнеп не разлей вода…

– Не всё знает твоя подруга. Далеко не всё. Юна она слишком.

– Так расскажи мне! – Марта повысила голос. – Только не сказки эти про духов – знаю, знаю, верю! Расскажи мне, откуда у меня брат? И что это за мир, в котором он живёт?

– Тут по порядку надо. – Старик стёр свои рисунки, подняв облачко пыли. – У всего есть начало своё. И у мира нашего есть начало. Оно – там. Всё, что происходит здесь, есть лишь отображение. Всё, что кажется здесь, там – не кажется. Здание отбрасывает облик свой на землю. Человек в воде отражается. Наш мир – тень того, изначального.

– И это я там почувствовала, хорошо так поняла. То есть мы всего лишь чьи-то копии? – спросила Марта. – И где-то там живёт такая же, как я, девочка, и это она решает, что делать, куда бежать, что есть и когда спать, а я лишь повторяю за ней, как кукла-марионетка?

– Нет, – Ахвал покачал головой, – не так всё просто и буквально. Разные люди и духи обитают что тут, что там. Многого я и сам не ведаю. Небольшие жизни все походят друг на друга. Люди схожи с каплями дождя, что бегут по стеклу: одна от другой неотличима. Там, думаю я, живут подобные подругам твоим сёстры Мишаевы и другие люди, подобные знакомым и друзьям твоим. Но тебя это не касается. Ты одна.

Марта вжалась в скамейку, в животе заурчало.

– События большие там всегда имеют отклик тут, – говорил старик, – если начнётся там война – то случится она и в этом мире. Если возникнет по ту сторону неизлечимая болезнь, то придёт она так или иначе сюда. Но и хорошее совпадает тоже.

– Почему я такая одна? – перебила девочка.

– Марта, – Ахвал поморщился, – ты не совсем человек. Лишь скогсры могут сочетаться с людьми браком, ибо рождаются у них только девочки. Остальные материи держат себя в чистоте. Огонь сожжёт дерево. Воду нельзя мешать с камнем. Воздух… не соединишь с глиной. Но твоим родителям это удалось. Ничего не знаю я, предполагать только могу. Но один из них – человек, другой – марид. Джинн воздуха. Браки такие не просто запрещены – они невозможны. Не знаю, что сделали они, чтобы быть вместе. Но цена невозможного всегда огромна.

– Точно! – спохватилась Марта. – Мне же Цабран это говорил!

Это всегда было в ней. Воздух – холодный, горячий, свежий – был ей другом. Ленивая духота в летний день сменялась спасительным ветерком от мысли: «Вот бы сейчас подуло». Осенние порывы, вонзающие иглы ливня в лицо, утешались, успокаивались, стоило ей выйти на улицу. А метель зимой заходилась в протяжном своём нытье, только когда Марта сидела на подоконнике, в тепле и уюте настольной лампы, с книжкой и чашкой чая. В детстве она играла в игру: представляла, что управляет потоками снежинок, которые кружились за окном. Она могла долго всматриваться в них, и через какое-то время казалось, что они вьются в косице ею придуманного танца.

– Я полумарид, как и брат, – сказала она спокойно, – логично.

– Это ещё не всё, что ты должна знать. – Старик вновь посмотрел на неё. – Миры, тот и этот, существуют параллельно. И ходу туда или обратно нет. Если ты рождён тут – ты всю жизнь проживёшь тут. Если там – то только там.

– Но как же…

– Только близнецы от смешанного союза могут открыть проход, Марта. Каждый раз, когда открывается разлом, связь между мирами нарушается. Близнец, живущий здесь, причиняет зло – большое или малое – миру по ту сторону; близнец, живущий там, – разрушительную силу по эту сторону имеет.

2

Он услышал, как что-то зашуршало в траве возле сарая с садовыми инструментами, а вскоре и увидел, как к покосившейся двери чулана бегут ящерицы.

Балам довольно смотрел, как они, напрыгивая друг на друга, образовывают живой холм. Холм поднимался выше и выше, пока наконец не собрался в женщину в тёмных очках и зелёной шляпе.

– Балам.

– Почему так долго? Ты принесла книгу? – Он не откликнулся на приветствие.

Ламия попыталась сунуть руку в карман юбки, но пошатнулась. Со второй попытки ей это удалось. Она протянула ему брошюру, скатанную в трубочку и перевязанную двумя тесёмками.

– Это точно она? – он смотрел с сомнением.

– Разверни, – сказала Ламия, – это она. Другой у нас нет. Моя сестра, Селенит, ходила за ней в чертоги Чатыр-Дага. Я сама не знала, где она.

– Допустим. – Он убрал свиток в карман джинсов, не разворачивая. – Я о другом хотел поговорить. Кажется, я сказал тебе, что отдам ребёнка или двух после того, как ты принесёшь мне әфсенүләр китабы. Почему ты ослушалась меня?

Бергсра молчала, её била крупная дрожь. Он видел, что из-под очков у неё текут две тёмные струйки. Это были не слёзы. Кровь.

– Я думала, никого не будет, никто не узнает, – бергсра говорила тихо, но голос её был полон ярости. – Ахвал напал на меня.

– Ахвал, говоришь… узнал он тебя? – Он почувствовал, как холод продирается сквозь языки пламени, еле сдерживаемые человеческим обликом. Страх? Неужели он всё ещё боится старика?

Ламия сняла очки. На месте глаз были чёрные провалы.

– О да. Он меня узнал. Не сомневайся. Это уже второе его нападение, Балам. Сегодня я еле ушла. Он охраняет этот лагерь и скоро придёт за тобой, будь уверен. Он всегда за тобой приходит. Мы оба это знаем.

– На этот раз мы ещё посмотрим. – Он прикоснулся к свитку в кармане. – Ребрикова была моей добычей.

– Я почуяла, что ты пил из неё силы, – сказала бергсра и вдруг осела на землю. – Старик обвешал детей смарагдами и лишил меня глаз.

– Вот сейчас мы и проверим, ту ли книгу ты принесла мне. – Он оскалился. – Встань сюда и обратись в камень, Ламия.

Бергсра с усилием поднялась. Тело её увеличилось в объёме и посерело, она стала похожа на памятник самой себе. Очки она так и держала в руке, а на месте глаз статуи зияли дыры – словно скульптор не закончил свою работу.

Он снял тесёмки с брошюры и расправил на ладонях. Страницы, которые долгое время были свёрнутыми, не слушались.

Он помнил это заклинание почти наизусть. Но всё же листал әфсенүләр китабы. Нужно было проверить, нужно было убедиться, что эта старая плутовка не врёт.

На ней и проверим, сказал слуга, всё это время стоявший поодаль.

Да, на ней и проверим, согласился он, не отрывая взгляда от книги.

Наконец он нашёл. Заклинание было посередине брошюры – на странице поблёскивали маленькие железные скобы, которые скрепляли книжицу. Огонь, загоревшийся у него в зрачках, освещал әфсенүләр китабы, ему было видно каждое слово. Он начал читать.

Вскоре вокруг Ламии занялось пламя, пламенем стал и сам он, приняв своё истинное обличье. Брошюра не горела у него в руках.

Бычья и баранья головы продолжали читать заклинание, нагнетая звук, похожий на ветер в печной трубе. Крысиный его хвост щёлкнул, выбивая искры, и две из них – тёмно-красные – влетели женщине в глазницы.

Если бы в этот момент кто-то из спортсменов или тренеров выглянул в окно, он бы увидел горящий сарай и бросился его тушить и вызывать пожарных. Но день только начинался, даже солнце ещё не приступило к восходу. Вокруг все спали.

Бергсра держала себя в камне, пока пламя вокруг не затихло. Она знала, что в огне ифрита нельзя обретать плоть. Но когда всё закончилось и на земле остались только чёрные дымящиеся следы, она схватилась за лицо и закричала от боли.

– Тихо, – он опять принял человеческий облик, – смотри же.

Она открыла глаза – красные угли, что дал ей он. Они горели на её лице, обжигая плоть, но одновременно с этим давая зрение и силы.

– Теперь, – он любовался своей работой, – пришло время освободить Урсу.

Ламия оглядывалась по сторонам, она была довольна.

– Даже голод прошёл, – прошипела она и обернулась к нему. – Медведю много сил нужно. Знаешь ли ты, Балам, где их взять?

Он не собирался говорить ей про дитёныша-скогсру.

– Знаешь ли ты, – продолжала она, – что в этом лагере живёт существо, которое может дать тебе эти силы?

Она говорит про Пролетову, спросил слуга.

– Я видела сегодня ночью девочку намного сильнее тебя или меня, – говорила Ламия, – она напала на меня вместе с Ахвалом. Без неё старик бы не справился.

Бергсра не стала бы называть скогсру сильнейшим существом, напряжённо возразил он.

– Прекрасно ты знаешь, – сказал он, – что большие силы видны издалека. Нет тут такого ребёнка, и не знаю, зачем ты мне лгать пытаешься.

– Я не лгу, я благодарю. – Бергсра выпрямилась. – Попроси своего слугу посадить нас на спину и взлететь в небо.

Делай, что она говорит, сказал он слуге.

Слуга повиновался.

– Ты не разглядел эту силу по той же причине, что мы не видим противоположный берег у моря, – говорила Ламия, пока они поднимались над деревьями, над корпусами лагеря и всё выше, выше, – по этой же причине ты не можешь увидеть весь город, стоя на центральной площади. Сила эта очень большая. И она – вокруг, а мы – внутри неё. Посмотри вниз.

Он посмотрел.

«Агарес», пляж, близлежащий луг и даже кромка леса переливались, как масляное пятно на солнце.

– Лагерь – эпицентр. Всё время после того, как ты перестал быть тисом, ты не покидал поля действия её силы.

Ты видел когда-нибудь такое, господин, спросил слуга.

Видел, но очень давно, подумал он, но ответил: нет.

Он вглядывался в золотую точку – источник силы. Девочка, о которой говорила Ламия, не спала сейчас в своей палате. Она сидела на скамейке у третьего корпуса рядом с таким же ифритом, как он.

3

Марта медленно усваивала сказанное Ахвалом. Он же тем временем продолжал:

– Это вы нарушили природный баланс. Я верю, Марта, что не специально вы сотворили это, а по незнанию. Но всё же я спрошу: был ли злой умысел в поступках твоих? Кто надоумил тебя приехать в Крым?

– Надоумил? – Марта хихикнула, и вышло совсем глупо. – Яртышников! Как и всю группу. «Едем летом в „Агарес“», – сказал он. Все и обрадовались, и бабушка разрешила. Ахвал, – её пронзила страшная догадка, – что произошло в первый раз, когда был открыт разлом?

– Балам вышел из своего тиса, – спокойно ответил старик.

– Но как?! – воскликнула Марта. – Я ведь увидела Цабрана впервые на детской площадке, неделю спустя!

– Значит, это была не первая ваша встреча. Вспомни, гуляли ли вы в начале смены в лесу? Свистела ли ты там в свою свистульку?

– Да, поход у нас был, двухдневный, – растерянно сказала Марта. – Но как это может быть? Ты пытаешься заставить меня поверить, что главное зло – я? Но ведь это невозможно.

Стало ясно, за что на неё злилась Зейнеп. «Господи, – подумала Марта, – а вдруг старая скогсра считает, что мы с Цабраном всё это специально?»

– То есть, – она медленно начала загибать пальцы, – в день, когда освободился Балам, Цабран как-то проник по эту сторону, так? Где-то возле меня.

– Видимо, – согласился старик.

– Балам высвободился и напал на Соню и Веру, – продолжила Марта, – а потом – на родителей Цабрана? В смысле, на наших родителей?

Ахвал молчал.

– Марта, – мягко сказал он, – Балам проникнуть по ту сторону не может. Боюсь, что родители ваши – твоих рук дело.

Марта замотала головой:

– Я никого в камень не превращала, ясно? Что за бред?

– Попробуй вспомнить, о чём ты думала, когда сидела на детской площадке? – спросил старик. – Перед тем, как встретить Цабрана?

– Помню прекрасно! – воскликнула Марта. – Прекрасно! О тебе я думала! О той истории, что ты на Пятачке рассказал. Как женщины бежали от Топал-бея и превратились в… ой. Господи! – Она схватилась за голову. – Мы должны всё исправить! А потом – меня надо убить!

– Шутишь ты, а желающие уже есть, – невесело улыбнулся Ахвал.

– А в третий раз? Когда я по ту сторону была?

– Урса, Медведь, шевельнулся. Близок он теперь к пробуждению. Счёт идёт на часы.

– Мы оба тогда подумали: как это было бы страшно, если бы он ожил. И сразу показалось, что он шевельнулся. Значит, не показалось.

Она задрала голову и посмотрела на небо. Звёзды на нём уже бледнели. Приближалось утро. Заканчивалась синяя ночь.

– Не так-то легко осознать, что всё это – Соня, Майкина мама, родители… это из-за меня, – сказала она тихо. Ахвал терпеливо слушал. – Но знаешь, что самое страшное? Что для меня это совсем не самое страшное. Вот я говорю про них, а сама думаю: да гори оно всё огнём, главное – быть рядом с Цабраном. Ахвал, скажи, что будет, если я по ту сторону уйду?

– Конец всему будет. Сначала там, потом здесь, – ответил Ахвал. – Будешь ты долго и мучительно смотреть, как всё вокруг тебя погибает, а потом – погибнешь сама и брат твой.

– Но должен же быть какой-то выход!

– Исправить всё нужно в предстоящие сутки, права ты в этом, – сказал старик, – а потом уехать тебе обратно в Москву. Как были вы на расстоянии, так никому зла не было.

«Только я не выживу на расстоянии, – подумала Марта, – а так хороший план, конечно». Вслух сказала:

– Пусть лучше Зейнеп меня убьёт. Она ж хотела.

– Никто тебя не убьёт, – возразил старик, – есть ещё один вариант. Но неточный он и опасный. Это книга.

– Книга?

– Да. Не знаю я, правда то али нет, но слышал я, что по ту сторону есть книга, әфсенүләр китабы. И в ней заклинание нужное: всякой силы тебя навеки лишает. Если достать книгу да отобрать у вас с Цабраном силу, станете вы простыми близнецами и сможете жить хоть по ту, хоть по эту сторону. Легенда гласит, что спрятана она во Дворце тысячи комнат, что по эту сторону зовётся Чатыр-Даг. Есть и тут копия әфсенүләр китабы, но знаю я, многие заклинания искажены в ней. И боюсь, что то, главное, сил лишающее, неверно в тутошней записано.

Марта вскочила со скамейки.

– Что ж ты раньше не сказал! Идём к библиотеке! – Она почти кричала. – В ней по ту сторону дом Цабрана. И он наверняка сейчас спит дома. Я открою разлом, ты пойдёшь и достанешь мне эту книгу. А потом ты лишишь меня нафиг всех этих дурацких сил!

– Но сначала мы вернём родителей твоих и вновь заточим Балама, – согласился Ахвал. – Если мне повезёт.

Они шли быстро, Марта немного запыхалась. Наконец в темноте забелела куцая библиотека «Агареса». Марта достала свистульку и засвистела.

– Сказать я хочу, что то легенды только, – говорил Ахвал. Ему на плечо внезапно опустился ястреб. Старик достал из кармана шальвар мясо, аккуратно нарезанное кубиками, и машинально сунул птице в клюв. – Не обещаю я, что достать әфсенүләр китабы смогу.

Он дотронулся до воздуха и повёл рукой сверху вниз, как если бы отдирал со стены старые обои. Марта увидела ленту струящегося золотистого воздуха. Шагнув в разлом, он потянул Тимсаха за поводья. Корова нехотя, переступая с ноги на ногу и на ходу превращаясь в аллигатора, последовала за хозяином.

– Спасибо. – Перейдя на ту сторону, Ахвал обернулся. Черты его лица снова заострились, стали птичьими, крючковатый нос почти доставал до верхней губы. – Что пустила меня сюда.

4

На рассвете Полина проснулась оттого, что кто-то столкнул её с кровати. По поляне плыл утренний туман. Но никакой кровати не было – она спала на земле. Затёк левый бок, иглами кололо руку.

Её разбудило оживление вокруг: древесные ведьмы перешёптывались и шебуршали в рассветной полутьме, разгоняя туман.

Полина попыталась отгадать, радостная это суета или горестная, и по лицам их, по вздёргиванию рук определила: ждут чего-то. Вслед за ними она посмотрела на сосну.

Старуха Зейнеп отошла от дерева, и Полина увидела, что оплывшая часть ствола пульсирует, будто под корой бьётся большое сердце.

– Давай, давай, девочка, – сказала старуха.

Дерево заходило ходуном, кора пошла тонкими трещинами, стала похожа на деревенскую дорогу во время жары. Кто-то изнутри проделал в коре маленькую дырочку. Полина пригляделась: оттуда, извиваясь, выползал белый опарыш с розовой панцирной головкой.

Мгновенно пришло воспоминание, как жила в детстве у бабушки в старом деревянном доме, дальняя комната которого была обклеена обоями. Горький запах проволглого белья, цвет стен – серый, с вкраплениями мелких розовых цветов, и постоянное шуршание. Обои выгибались изнутри фасолевыми зёрнышками, зёрнышки собирались неаккуратными кучами, похожими на жужжащий живот пластмассового пупса. И звук этот, и натяжение обоев сводили Полину с ума до тех пор, пока однажды они не прорвались под самым потолком и из дыры не посыпались осы.

Зейнеп бросилась к сосне, принялась расковыривать кору, откидывала её кусками на траву. Куски падали, стукаясь друг о друга, как скорлупа яйца гигантской птицы. Полина увидела, что это не опарыш, а палец. Под корой оказалась рыжая женщина в лохмотьях грязной одежды, свисавшей с неё клочьями.

Безжизненным телом упала она на руки Зейнеп. Скогсры обрадованно зашелестели. Зейнеп собрала из воздуха пыльцу, дунула Вере в лицо.

Древесные ведьмы встали кружком, каждая хотела прикоснуться. По жилам их, похожим на корни, тёк к раненой скогсре сок. Они отдавали ей свои силы, и ожоги покрывались рубцами и заживали.

Вера открыла глаза, и Зейнеп осторожно поставила её на ноги. Сквозь истлевшую футболку молодой скогсры было видно дупло у неё на спине.

– Одежду принеси ей, – тихо попросила Полину старуха. – Спасибо, сёстры.

Она поклонилась ведьмам. Полуженщины-полудеревья молча поклонились в ответ и начали медленно расходиться. Вскоре они стали неразличимы в лесу: как ни вглядывалась Полина в сосны, как ни прислушивалась к шелесту ветра в ветках, больше не могла она различить их говора. Полина сбегала в палатку, судорожно отыскала в своём рюкзаке юбку и футболку, вернулась, протянула Вере. Та была бледна и слаба.

– Ты мать девочки, – сказала она, одеваясь.

– Ты сделала с ней это? Ты превратила её в дерево? – сухо спросила Полина.

– Я шла по следу Балама, – Вера посмотрела на Зейнеп, – он утащил девочку в лес. Пил её. Девочка умирала. Я обратила её, чтобы спасти. Сосна предложила мне укрыться, я вступила в неё. Но Балам опалил меня своим огнём, и, обожжённая, я не смогла отделиться от дерева. Ифрит сбежал. Это моя вина.

– Не кори себя. Другие тут постарались. – Старуха говорила устало; кожа её посерела, под глазами были глубокие круги. – Тебе пить сейчас нужно.

– Мне нужна вода, – согласилась Вера, – много воды. После того, как я напьюсь, смогу вернуть девочку.

– У палатки стоит ведро. – Сердце у Полины стучало в ушах: Вера произнесла фразу, услышать которую она уже не надеялась в последние недели. «Смогу вернуть девочку». – Я сейчас принесу воды.

5

Марта немного постояла возле библиотеки. Сложное, неприятное чувство добавилось ко всему остальному: выражение лица Ахвала в тот момент, когда он переступил по ту сторону…

«Правду ли он сказал? Правильно ли я сделала, пустив его туда? Хочет ли он помочь мне и всем нам?» – Марта понимала, что никто не ответит ей теперь на эти вопросы, даже Зейнеп.

«Я превратила в камень собственных родителей, – подумала она, – не потому ли это произошло, что до событий последних дней я и знать не знала об их существовании? Может ли быть такое, что я подсознательно всю свою жизнь злилась на них? И вот так вылилась моя злость?»

Предрассветный воздух был прохладным и влажным. Без Ахвала, от которого исходило тепло, как от костра, она сразу же замёрзла.

«Но Цабран-то их знал. Он жил в любви, в родном доме, он сказал мне, что его родители – лучшие на Земле. Почему они выкинули меня, но оставили его? Почему? За что?»

Она заплакала. Зло вытирая слёзы, направилась к третьему корпусу, чеканя шаг.

«А вдруг меня похитили? Прям когда я младенцем была? – От этой мысли Марта остановилась. – Из-за этих вот всех штук, связанных с разломами? А они искали меня, искали. Но в том мире! Они же не знают, что есть этот! Они не виноваты, точняк! Они сами всю жизнь по мне страдают!»

Она даже улыбнулась сквозь слёзы. От оправдания, которое так ловко придумалось родителям, стало гораздо легче.

– Веснова! – раздался от столовки знакомый голос. – Ты почему не спишь? До подъёма три часа.

Марта вздрогнула от неожиданности и обернулась, пытаясь разглядеть говорившего. Голос-то был знакомый, но вот тон… тон был совсем новый, непривычный.

– Я… – растерялась она, – не спится. Решила вот прогуляться. Ранняя зарядка, – украдкой утёрла последние слёзы.

– Есть у меня предчувствие, что ты получишь два кросса в наказание за свою раннюю зарядку, – ответил он.

– Да хоть три. – Марта удивилась своей внезапной смелости.

– Так, – он подошёл к ней вплотную, выйдя из тени здания, и Марта в ужасе отпрянула, – ты пойдёшь со мной.

Она ничего не ответила, только судорожно вздохнула, собравшись бежать со всех ног. Но куда, куда?

– Со мной, я сказал. – Он щёлкнул крысиным хвостом, и огонь отрезал девочке все пути.

6

Цабрана разбудил стук. Нехотя он открыл один глаз и увидел перед собой червяков. Стук вырвал его из глубокого сна, и Цабран медленно соображал, где он, что произошло, наводил фокус. Наконец понял: не червяки – высокий ворс прикроватного коврика. А стук, его разбудивший, был звуком падающего тела. Его собственного, падающего с кровати тела. Потирая ушибленный лоб, он подошёл к окну.

На улице было серо: то ли уже светало, то ли ещё нет. Цабран глянул на ходики на стене: полчетвёртого. Угораздило же проснуться в такую рань. Он направился было в туалет, расправляя резинку на трусах, но застыл как вкопанный: вспомнил, что случилось днём.

Поляна. Одеревеневшая девочка. Вросшая в сосну, как выжженный портрет на коре, женщина. Сильный ветер. Маленькие смерчи, гуляющие по поляне.

Марта. Марта. Марта. Марта. Его сестра.

Но как так получилось?

Почему ни родители, ни бабуля ни разу в жизни не вспоминали о ней? Почему у них в доме нет ни одной её фотографии? Ни одной записи о том, что у него есть сестра-близнец?

Получается, они вычеркнули её. Забыли. И всю жизнь делали вид, что счастливы, что нет и не было у них никакой дочери.

Цабран тряхнул головой: только не его добрые, отзывчивые, мировые предки.

Но тогда что случилось? Что?

Мысли прервали старик и его крокодил, внезапно появившиеся ниоткуда.

Старик был тот самый, что утащил Марту по ту сторону, и аллигатор был тот самый – сомневаться тут не приходилось. Хотя старик стоял к окну Цабрана спиной и не мог его видеть, мальчик на всякий случай отступил вглубь и вбок, спрятавшись за штору.

Из укрытия Цабрану было видно, что старик погладил своего питомца и, кажется, что-то ему прошептал. Крокодил начал быстро расти и вскоре стал размером с автомобиль. Старик уцепился за верёвку, свисавшую со спины аллигатора, и, качнувшись, взобрался на него верхом. Тут же оба вспыхнули, превратившись в огненных призраков, и в огне этом Цабран разглядел на плече у старика большую хищную птицу. Крокодил приподнялся над землёй и, перебирая толстыми лапами в воздухе, на огромной скорости ринулся вправо, к центральной площади Агареса, но быстро свернул. Цабран подскочил к окну, упёрся в него носом, но уже не смог разглядеть ни старика, ни крокодила: всё произошло мгновенно, они появились и исчезли за секунду, как видение.

Мальчик сильнее прижался к стеклу, вглядываясь в то место, где возник старик. Наконец он увидел, что искал: висящий в воздухе огромный мыльный пузырь.

Цабран на ходу содрал со спинки стула свою одежду и выскочил на улицу – нужно было успеть в разлом, пока тот не закрылся. Ему необходимо снова увидеть Марту.

Бугу, спавший в коридоре и разбуженный топотом его ног, преданно последовал за хозяином.

7

Вера пила долго. Вода текла по её подбородку и футболке. Пила и Зейнеп. Полине казалось, что они утоляют жажду целую вечность, тянут, и сейчас Вера рассмеётся ей в лицо и скажет, что не станет расколдовывать никакую девочку. Она не спускала со скогср глаз, боялась их и дико злилась, готовилась угрожать, кричать и требовать.

Наконец Вера вытерла рот и поднялась на ноги. Положила руку Полине на макушку – на свалявшиеся, нечёсаные, давно не мытые волосы:

– Тише, – и гул в голове действительно стал тише, приглушённее.

Вера подошла к берёзе и дотронулась до неё, тут же отпрянув.

– Что? – взволнованно закричала Полина.

– Тише, – повторила за Верой Зейнеп. – Смотри.

Полина в гневе уставилась на деревце. Она злилась, понимая, что скогсры обманывают её. Сейчас-сейчас они примутся хохотать. Ведьмы же. Что ещё с них взять. Вдруг она заметила, что белая кора розовеет, а чёрные отметины исчезают. Внезапно опали все листья, разом, как если бы из небольшой тучи за секунду вылился зелёный ливень. Потом отвалились ветки. Все ветки, кроме двух, самых толстых. Полина смотрела не отрываясь: да, кора разглаживалась, грубая древесина менялась на нежную кожу.

Всё дерево при этом съёживалось, уменьшаясь в размерах, а ствол над оставшимися ветками утолщался. Вскоре на этом месте можно было явственно различить лицо. Как первые ростки весной, начали пробиваться сквозь чёрно-белую кору жгутики кудряшек.

Полина сморгнула: перед ней стояла её дочь Соня и крепко спала. Но и это продолжалось недолго.

Ноги девочки начали подёргиваться. Через несколько мгновений она вдруг с силой вынула ступню из земли. Белёсые змеи корней торчали у неё из пятки и между пальцами. Они шевелились, как живые, но деревенели на глазах, иссыхали и, наконец, отвалились. Соня опустила руки, открыла глаза:

– Мама! Я так хочу есть!

Полина обняла дочь, ощущая, как Соня, твёрдая на ощупь – словно ствол дерева, – теплеет, слабеет и обмякает у неё в руках.

– Хорошо, что я тебя поливала, как хорошо, что я поливала, – говорила Полина.

– Мама, – Соня обняла её в ответ, – я так ждала, когда ты приедешь… дни считала. И ты здесь! Это сон? А что, смена в «Агаресе» уже кончилась?

Девочка попыталась отстраниться, но пошатнулась:

– Голова кружится. И почему у меня такие грязные ноги?

– В больницу девочку надо, – сказала Зейнеп, присаживаясь на пенёк. – Но сначала в лагерь.

Полина целовала дочь – в нос, в лоб, в щёки, в глаза. Отстранилась, посмотрела на Веру, одними губами прошептала:

– Спасибо!

– И мне нужно в лагерь, – сказала Вера. Она опять побледнела и держалась за обгоревший бок. – Я чувствую, там Майя. Я волнуюсь за дочь.

– Подождите, – Полина посмотрела на Зейнеп, – что мы скажем? Как мы объясним всем, что Соня нашлась? Никто же не поверит мне… нам.

– Скажем, лес её забрал, – старуха, поскрипывая, поднялась, – поиграл-поиграл да и вернул.

Они медленно направились к «Агаресу»: усталая Зейнеп, покачивающаяся от слабости Вера, потрясённая случившимся Полина и Соня, которая ступала так, будто заново училась ходить.

8

Раннее утро было душным: пáрило, как перед грозой. В лесу пахло смолой и нагретой хвоей.

– Уф, Григорий, обожди, запыхалась я, – Рэна остановилась, уткнув руки в боки, – ноги не идут, спина яки кол калёный. Ах, дурья башка. И ты тоже! – Она гневно глянула на Вырина. – Отпустить нашу жилку с каким-то бандитом! Морок на меня навёл, колдун! Теперь и она пропала!

– Только из уважения к тебе иду. – Участковый был порядком утомлён всей этой историей. – Никуда она не делась, зуб дам. Опять под берёзкой спит, хоть ты тресни.

– Хорошо бы так, – проворчала Рэна, – хорошо бы так.

– Если так, – процедил Вырин, – клянусь тебе, я прослежу, чтобы её упекли в психушку. Всех измаяла: себя измаяла, тебя измаяла, меня измаяла, Хорта вон и та похудела. Никого не слушает, устраивает тут… цирк… с огненными кольцами…

Участковый вдруг осёкся: Хорта, радостно притявкнув и завиляв хвостом, побежала вперёд. По тропинке к воротам лагеря шла целая процессия. Старуха, какая-то женщина в длинной юбке, Полина с девочкой…

Охнув, Рэна обогнала Вырина. Она мгновенно забыла о своей усталости и немощи: глаза горели, жидкие волосы сбились за уши. Вырвав девочку из объятий этой сумасшедшей Гамаюновой, Рэна закружилась, хохоча и пританцовывая:

– Отмолила, отмолила! – С необыкновенной для такого грузного тела лёгкостью она подлетела к Григорию с бледной Соней на руках. – Дитё нашлось. Слава тебе, Господи и заступники! На небе, на земле и под землёю! Духи и хозяева! Свят-свят-свят! Нашлась! Живая! Родимая!

– Рэна, милая, отдай её мне. – Полина волновалась.

Рэна нехотя поставила девочку на землю. Та сразу прижалась к матери.

– Как вы её нашли? – спросил Вырин. Сердце у него тоже зашлось от радости, что и говорить – не железное.

– В лесу блуждала, – ответила за Полину старуха, – обезвожена она, изголодала. В больницу её нужно.

– А вы кто, простите? – поинтересовался участковый. Старуху и рыжую женщину со следами ожогов на руках он видел впервые и не помнил, чтобы среди добровольцев-поисковиков были такие, – уж больно запоминающиеся обе.

– Мы её искали, – неуверенно ответила женщина, – все эти… недели. Я Вера.

– Очень приятно, – холодно сказал Вырин. Скакнувшая радость отчего-то прошла, и настроение у него вдруг ухудшилось.

– Хорошо, что Соня ходила на курсы юных натуралистов, – поддержала женщину Полина. – Она заблудилась, не знала, как выйти к лагерю, но скудное пропитание и воду себе добывала.

– Поисковые отряды несколько раз прочёсывали этот квадрат. – Вырин пытался осадить Хорту, которая старалась лизнуть его прямо в лицо. – А как же берёза? Та, возле которой вахта была?

– От горя она помутнела за берёзу, неужели не ясно? – Рэна вытирала глаза передником. – Что ты пристал, Фома неверующий? В лагерь идём, дитё казать да в скорую звонить.

– Как ты заблудилась? – не обращая внимания на Рэну, спросил Григорий у Сони. Та действительно была сильно истощена и еле стояла на ногах.

– Я… не помню. – Девочка опустила глаза.

– Да у неё сейчас обморок случится! – Рэна снова бесцеремонно подхватила Соню на руки.

Видно было, что – была б её воля – схватила б и Полину.

– Пойдёмте, – наконец согласился Григорий, – ребёнку нужна медицинская помощь.