1

Яичницу бабушка готовила так: лук, помидоры, сыр. Покрошить ветчину – если есть. Четыре яйца – и хорошо перемешать. Болтанкой называла. Марта сидела на подоконнике палаты номер три, и в голове у неё была бабушкина болтанка.

Пролетова заснула быстро – утомилась. Хотя за ужином храбрилась, что спать не будет, пойдёт в лес к маме. Мишаевы тоже посапывали: Тина на боку, Лизка – на спине, раскинув руки, будто декламировала стихи, в «позе Есенина», как они между собой смеялись. Это и хорошо. Завтра кросс перед завтраком и тренировка с утра.

«Брату твоему нельзя к нам!»

Брат.

Что ты помнишь, Веснова? Кто ты такая? Марта пыталась думать. Ничего не получалось. Воспоминания начинались с бабушки. Их квартира, на стенке ковёр, на кухне кактус. Лучи солнца на старом паркете. Бабушкины руки моют ей голову. Поцелуй в макушку: «Как вкусно пахнет моя девочка!» Кукла-неваляшка, красно-белая, круглая, с круглыми глазами в чёрных ресницах, похожими на цветы. У левого краска смазалась, бабушка говорила: «Чихнула, когда ресницы красила» – и смеялась. Ничего не было и никого, кроме бабушки. Это она в раннем детстве держала Марту на руках после дневного сна, и Марта прижималась головой к шее; она грела на ночь молоко и заставляла опускать ноги в тазик с горячей водой – чтобы не простудиться после прогулки. На ванне лежала перекидная скамеечка из деревянных реек, от неё на попе оставались полосы. Грязные после зимы окна, вышитая подушка у изголовья: по кругу бегут олени, под ними – ёлочки. И никакого брата.

Марта выпрямила спину, невидящим взглядом уставилась на стенд «Ими гордится лагерь».

– Если Цабран – мой брат-близнец, то его папа и мама – мои папа и мама, – прошептала она. Мысль была настолько важной, что её просто надо было проговорить вслух.

Это её родители – родители, о которых она с детства ничего не знала, – лежат сейчас там, в придорожной пыли! Она спрыгнула с подоконника.

2

На дорожке стояла Ребрикова.

– Свет? – неуверенно протянула Марта. – Ты что тут делаешь?

Ребрикова повернула к ней блестящее лицо. Глаза её были закрыты. Она немного постояла, словно раздумывая, откликнуться ли на зов, а потом уверенно зашагала прочь. Пижама прилипла к Мартиной спине. Она в два прыжка догнала Свету.

– Ты куда направилась? – Марта дотронулась до горячей руки.

«Да у неё температура под сорок!»

Ребрикова не вырывалась, но твёрдо шла вперёд, и Марта не помешала бы ей, даже если бы повисла у неё на плечах. Девочка в недоумении остановилась около стадиона и испуганно смотрела вслед странно вышагивающей Свете.

«Кто-то идёт Светкиным телом вместо неё самой».

Взмокшую спину прохладил ветерок. Лагерь вокруг спал. Марте было страшно от тишины. Стараясь не попадать в жёлтые лужи фонарей, она пошла за Светой. Центральная аллея вскоре сменилась узкой тропой. Ломаной походкой Светка приблизилась к той самой дыре в заборе, через которую Марта убегала из «Агареса».

Девочка с ужасом увидела, что в дыре кто-то шевелится. Она быстро присела за угол ближайшего корпуса. Серпантином, разматывающейся рулеткой поднималось из дыры толстое змеиное тело с насаженной на него женской головой. Чёрные жгуты волос хищно извивались. Женщина-змея медленно закрутилась в кольца вокруг Ребриковой – та послушно стояла на месте – и потянула. Света неловко, как гуттаперчевая кукла, сложилась и исчезла в дыре.

Марта вскочила на ноги. Сердце стучало – не вздохнуть.

«Вот он – Балам! Именно это случилось и с Соней!»

Несколько мгновений она металась туда-сюда, не зная, к кому бежать за помощью. Внезапно её пронзило: если она упустит ифрита из виду, то никогда не узнает, что стало со Светкой.

«А вдруг он убивает её прямо сейчас?»

Она подбежала к забору. Уцепившись за крошащиеся края пролома, Марта наклонилась и пролезла в густую темноту. Её сразу же резко схватили, крепко зажав рот.

3

– Тихо! – прошептал кто-то ей в самое ухо. Державший поставил Марту на ноги, и она смогла обернуться. Это был старик Ахвал. Ничего не осталось в его облике от добродушного нищего на площади – сейчас он напоминал ястреба.

– Увидишь её – в глаза смотри. Смарагдовые очи у тебя. Когда крикну, вот это под яблоки подставишь. – Он протянул Марте деревянную шкатулку, скреплённую железными скобами. – Быстрее!

За пределами «Агареса» было намного темнее, но глаза быстро привыкли. Марта не успела перевести дыхание, ничего не поняла: всё происходило слишком быстро.

Старик уже бежал по широкой колее змеиного следа.

Они неслись под гору, вздымая пыль. Вот уже впереди показалось море, но ни Светки, ни чудовища, которое её утащило, не было видно нигде. Внезапно Ахвал остановился, и Марта, уже впавшая в отчаяние, заметила, что сухой ломкий кустарник при входе на пляж шевелится. Ахвал выломал у него передние ветки, и Марта выронила шкатулку. Женщина-змея, неестественно широко раскрыв рот, заглатывала Ребрикову целиком, как удав, делая шаркающие движения челюстью вверх по ногам девочки. Цветастые кеды и полосатые носки уже исчезли в отвратительной глотке.

Марта загребла полную пригоршню гальки и кинула змее в лицо. Та дёрнулась, увидев её. Марта бросилась вперёд, что-то яростно крича. Она не могла отвести взгляд от глаз чудовища. Где-то на задворках сознания, под страхом и тошнотой, она с удивлением поняла, что змея плачет. Потоки слёз лились из её глаз на Светины колени.

Ахвал оказался у чудовища за спиной. Вспыхнув красным бездымным пламенем, он крикнул:

– Сейчас! – и воздух запылал непонятными, грозными словами. Как удавку, старик накинул на змеиную шею толстую цепочку с большим тёмным камнем и тут же ударил её по затылку так, что загорелись волосы. Она взвыла, впившись в Светины икры клыками, и Марта бросилась – не раздумывая, подчинившись какому-то инстинкту, – выставив руки к лицу с огромной пастью. Два тяжёлых камушка упали Марте на ладони. Змея закричала от боли: вместо глаз шипели чёрные круглые лунки.

Марта в панике озиралась. На её счастье, металлическая скоба на упавшей шкатулке блеснула в лунном луче. Марта схватила её, бросила камни туда, задвинула простой засов. Ахвал махнул рукой – и на траве вспыхнуло огненное кольцо. Марта метнулась к Ребриковой, схватила её за плечи и вытянула из пасти чудовища. Старик же, оставляя на чешуе женщины-чудища ожоги, оттащил змею от девочек за хвост и, развернувшись, кинул её в огонь.

Безглазая, с обгоревшими клочьями волос, змея зубами сорвала цепочку с шеи и вдруг захохотала пронзительным, тонким смехом. Она закидывала голову, выпуская из себя скрипучие звуки, словно не могла их сдержать. Её толстое тело посерело, отяжелело, плитой легло на огонь – один чёрный дым остался. И в ту же секунду рассыпалось на тысячу осколков, которые зашевелились в траве и бросились к Марте. Ахвал закрыл девочек, маленькие ящерки отпрянули и, слепо тыкаясь в стволы деревьев, находя щели в пляжной гальке, просочились в камни, растворились в темноте. Исчезли. Только шипела потушенная трава.

Марта осторожно положила голову Ребриковой себе на колени:

– Света! Светка! Ну давай! Очнись!

Ребрикова была вялая, горячая и тяжёлая, как человек в глубоком сне. Ноги почти до колен были покрыты вязкой прозрачной слизью. На коже виднелись красные точки и две борозды от клыков, которые оставила змея, когда Ахвал тянул её за хвост.

– Что с ней? Она отравила её, да? Убила?

Ахвал прижал два костлявых пальца к Светиной шее. Огонь ушёл из него, старик снова принял человеческий вид. Он снял с себя золотой халат:

– Быстрее! Оботри ей ноги.

Марта схватила халат, переползла к Светиным ногам, попыталась, сдерживая рвотные позывы, отчистить их от густой, соплеподобной слизи. Ткань была жёсткая, впитывала плохо. Старик достал из шальвар склянку, вынул зубами пробку. Запахло розами. Из спичечного коробка взял щепотку каких-то песчинок и добавил в масло. Взболтал, жидкость запенилась.

– Смажь укусы ей, – он протянул Марте пузырёк, – лекарства не жалей.

Марта послушно принялась втирать масляную жидкость в раны от клыков, нашла все красные точки, которые посчитала следами зубов. Старик разводил порошок в бутылке молока, которая оказалась в одном из карманов его шальвар.

– Открой ей рот! – скомандовал он.

Марта разжала Светины челюсти – это не потребовало усилий, Ребрикова вся была мягкая и податливая, как зефир. Ахвал влил несколько капель девочке в рот. Подождал и влил ещё несколько. Так продолжалось минут десять, пока жидкость в бутылке не уменьшилась наполовину.

Ребрикова не приходила в себя, но начала сильно потеть. Пот струйками тёк из-под волос на лоб, всё её тело было в крупных каплях. Вдруг она часто задышала. Марта, вытиравшая ей лоб, почувствовала, что Ребрикова перестала быть такой горячей.

Ахвал искал что-то в траве. Наконец он вернулся, держа в руке цепочку с камнем.

– Смарагд – единственная верная защита от Ламии, – сказал он, – дивный камень. Смешанный с розовым маслом, толчёный смарагд врачует укусы ядовитых гадов. Смешанный с молоком верблюжьим, выводит он яд из человека испариной. Если держать смарагд перед змеёй, то польётся из глаз её вода и будет литься до тех пор, пока не потеряет она глаза свои[55].

Света зашевелилась.

– Надень ей на шею, и Ламия больше не сможет её выманить, и подругам своим дай. – Он протянул Марте цепочку и несколько камней поменьше на простых шнурках.

Марта осторожно застегнула цепочку у Ребриковой на шее, мельком удивившись, что замок не сломан: старик успел так быстро починить её или она была волшебная?

– Ламия? Это разве не Балам был?

Старик покачал головой:

– То бергсра была. Древняя, как сам Чатыр-Даг. Алчна, хищна. В тёмные времена похищала она у матерей детей. И сейчас снова взялась за своё. Мне мать Сони рассказала. Ламия к берёзе тоже приходила, напасть хотела, да собака-помощник защитила. Я, как это понял, взял толчёный изумруд, молоко да розовое масло, пошёл к лагерю. Знал, что она может кого-нибудь из детей выманить. Кто послабей. Хворает кто, али родители любовью не балуют.

– Точно. Я же читала про бергср. Светка сопливилась и кашляла в последнее время. – Марта рассматривала тёмно-зелёные камни с ломаными гранями, поднеся их к лицу. – А почему их всего три?

– Подругам твоим. Сёстрам и юной скогсре.

– А мне? Не полагается?

Старик улыбнулся:

– Тебя глаза защищают. Смарагдовы очи. Цвета они у тебя редкого. Это они Ламию рыдать заставили. Без тебя я бы не справился. Бергсры – существа горные, в камни, в змей да ящериц оборачиваться умеют, – продолжал он, поймав Мартин недоумённый взгляд.

Марта посмотрела на шкатулку. На деревянной крышке был выжжен узор: солнце, а вместо лучей по кругу – козлиные ноги. Бугу. На засове поблёскивал небольшой изумруд. Она протянула шкатулку старику – что-то тяжело покатилось внутри, и, хотя вокруг было тихо, Марте послышался крик боли.

– Ламия тогда беспомощна, когда лишена глаз. – Старик заткнул шкатулку за пояс. – Вот и сейчас найдёт она пещеру какую поукромнее да и заснёт там. А Балам – он страшнее Ламии. Балам любого огня, камня или воды страшнее.