1

Старуха старалась усмирить свой гнев. Врал ей старик или нет, в одном он был прав: сначала нужно поставить всё на места, а потом – решить проблему с близнецами. Если она убьёт одного из них сейчас, силы оставят её, она не сможет излечить Веру, а Вера не сможет превратить Соню обратно в девочку.

Таллемайю надо было спасти. Соню надо было спасти. А потом – разобраться с собственными чувствами. Ахвал сказал, что ни Марта, ни Цабран не знают, что творят. Могло ли быть так?

Если это так – какая то была горькая ирония! Неужели они открыли разлом, только чтобы соединиться? Прошли не вдоль, не поперёк – насквозь. И эта их тяга нарушила порядок. Высвободила Балама. Разбудила бергср. И чуть не оживила Урсу. Неужели всё зло, произошедшее в последние дни, было лишь из-за того, что брат и сестра захотели быть вместе?

Зейнеп скривилась от душевной боли. Знала она, знала в глубине души, что тут Ахвал не солгал: не ведали дети, какой силой владеют. Всё надо было отложить сейчас: и тревогу свою, и неверие.

Ей нужно было вернуть скогсру. Отделить её от сосны. Не терять ни секунды.

Она подошла к дереву и внимательно его осмотрела. Теперь, когда старуха знала, где именно сосна поглотила Веру, ей был явственно виден силуэт на оплывшем стволе. Один за другим из многочисленных карманов юбки Зейнеп вынула пузырьки, тюбики и баночки, будто была художником и собиралась писать пейзаж. Последней, из самого глубокого, переднего кармана, появилась алюминиевая миска. Старуха поставила её на пенёк, начала смешивать жидкости. Пальцы на руках у неё сгибались как в одну, так и в другую сторону и были похожи на насекомых-палочников. Она растолкла в ступке корешок, добавила пыли из серой заплывшей банки, растёрла между ладонями, дунула на сосну. Порошок заблестел, как блестит на закате море, осел на кору.

– Тяжёлая предстоит работа, – сказала Зейнеп сама себе и снова принялась возиться в миске.

Ветер по эту сторону утихал.

2

Ветер по ту сторону утихал.

Цабран постоял недолго и сел на землю: слои сухих рыжих иголок делали её мягкой, как ковёр. Бугу привалился горячим боком, и мальчик потрепал его за гриву. Он старался не смотреть на Веру. Та не открывала глаз. Лицо её было розовым и блестело от пота, как при высокой температуре.

Соня по сравнению с ней выглядела просто спящей.

Цабран чувствовал себя так, будто его ударили подушкой и перья теперь летали внутри головы.

Лес в этом месте был хвойный, но вдалеке, у кромки моря, яркой синевой прорезающей сосны, виднелись цветущие кусты кизила. Мелкие цветки плотно облепили ветки, издалека казалось, что кусты в жёлтом пенопласте.

Жарко было даже в тени.

Вера. Соня. Марта. Худенькая девочка, которая, когда волнуется, переступает с пятки на носок – прямо как он сам.

«Старик прав, она моя сестра», – вспомнил мальчик. И тут же – как точка через тире – он вспомнил ещё кое-что.

3

Её работу прервал резкий крик. Молодая женщина – мама одеревеневшей девочки – в ужасе кинулась к ней.

– Что вы себе позволяете? Что вы творите? – Она осеклась, увидев, что Зейнеп мажет зельем сосну и не трогает берёзу.

– Спокойно, милая, – сказала она, – дочь твою хочу спасти.

– Но Соня не в это дерево превратилась, она…

– Берёзкой стала, знаю, знаю, – перебила её Зейнеп.

– Так вы верите мне? – удивилась женщина.

– Верю, как не верить. Своими глазами видела. Я – Зейнеп.

– Полина. – Женщина неуверенно пожала ей руку.

– Послушай. Присядь. Хотя б на траву, – вмешался старик. – А мы попытаемся тебе всё объяснить.

– Не хочу я сидеть! – резко оборвала его Полина.

Зейнеп улыбнулась.

– Хорошо, хорошо, – согласился Ахвал, – я просто тебе сказать попробую. На твою дочь напал злодей. И одна… ведьма, пытаясь её спасти, превратила Соню в берёзу. Злодей хотел убить ведьму. Но её укрыла сосна. – Он погладил ствол. – Однако злодей сильно обжёг и дерево, и ведьму. Теперь она страдает внутри него.

– Дочь твою отколдовать не могу я, – сказала Зейнеп, – только она может. – Старуха показала на сосну. – А вот ведьму вылечить – в силах моих.

– Ты нужна нам, – продолжил старик. – Рядом с берёзой будь. Любовью её питай. Это самое главное.

Полина отошла к краю поляны.

– Всё кружится… – сказала она тихо, и её стошнило.

Ахвал протянул бутылку с водой.

– Дыши, – посоветовала старуха, – вот так, так, хорошо. Пей.

Полина послушно подняла голову, чтобы сделать глоток, и остолбенела. На секунду вместо деревьев она увидела Соню и Веру: девочка спала, а молодая женщина была обожжена и изуродована. Бутылка выскользнула из её рук. Она подбежала к деревьям и остановилась между берёзой и сосной. Тени от них, не подчиняясь никаким законам физики, образовывали на земле крест.

– Хорошо, что ты поливала, – сказала Зейнеп.

– Я знала, – прошептала Полина, – я слышала её. Мне никто не верил, а я слышала её.

4

Ребята зашли в лагерь, обливаясь потом. Шпарило солнце. От мокрой одежды шёл пар. Каждый что-то нёс. Кто скатерть, кто пакет с приборами. Светка была уставшая, но довольная. На площадке для транспорта под платанами стояла машина скорой помощи. Опять.

– Что ещё случилось? – проворчал Холмов. – Мы местной больничке прям план делаем.

На поперечной аллее кучей колёс и спиц лежали сваленные велосипеды. Дети, не сговариваясь, пошли к медкабинету.

– Скатерти в столовую сдайте! – заволновался Фур-Фур.

У входа на стадион, опершись о корявое дерево, стоял Ван-Иван. Смотрел вниз, тихонько качал головой, вздыхал. Марта подошла к нему. Он глянул на неё, расстроенно сплюнул:

– Паренёк из секции велосипедов. Симпотный такой, мне ещё лейки носил. Иван тоже. Фамилию и не знаю даже. Упал на дороге-то. И что только ему под колесо попало, гадость какая. На скорости всей.

– Так это ж Подгорный небось. Наш чемпион.

Садовник замолк. Марта сжалась от предчувствия того, что сейчас услышит.

– Проволокло его. А они ж ездят – для лёгкости трусы, майка. Голые почти. Хоть в шлемах, прости господи. Пока крутился и так и этак – всю кожу содрало. Асфальт шершавый на трассе. Они попа`дали там из-за него, но остальные ничего. Только его одного принесли – не узнать.

Вдали послышались голоса.

– Ты это, – остановил её Ван-Иван, – не ходи туда.

Но было поздно: санитары несли Подгорного на носилках по главной аллее. Он был уже перевязан и держался молодцом: рядом шли ребята из его группы, все в синяках и кровоподтёках, шутили. Он им что-то отвечал. Мальчик улыбался, чтобы показать друзьям, что с ним всё в порядке.

За носилками шли, тихо переговариваясь, тренеры. Яртышников увидел Марту, подошёл, положил руку ей на плечо, глянул в глаза.

– Да, – сказал он. – Велосипедный спорт – травмоопасный спорт. Но нам нечего прохлаждаться. И так всё утро пропустили. Марш на тренировку!

5

– Разминка!

Застучали мячики. Марта подала.

Тоска по Цабрану вошла обратно в свои берега. Почему Зейнеп, такая дружелюбная поначалу, кинулась на неё с кулаками? Почему Ахвал просил её остановиться? Она же просто стояла на месте, держала Цабрана за руку и ничего не делала.

Или делала?

Они с Лизкой быстро перекидывались накатами справа направо, по диагонали. Марте нравилось разминаться: здесь никто не пытается тебя обхитрить. Поэтому мячик мог держаться на столе долго-долго. Можно не думать. Потому что даже думать о том, сколько всего произошло за последние два дня, было странно. И играть в теннис было странно. Будто делаешь какие-то непонятные движения из прошлой жизни.

– Боже. Боже. Боже, – говорила Лизка каждый раз, когда махала ракеткой, – как это всё переварить?! А Подгорный? Видела? Он всё содрал. Всё. Восставший из ада. Фредди[52]. Мы в ужастике, Мартулёш. А Соня? А Майкина мама? – Мишаева понизила тон.

– Ладно тебе, прекрати.

– А как им всем больно, представляешь?

– Перестань!

– Ну хоть Михална сказала, что Подгорный несильно поранился, «содран только верхний слой». И то слава богу!

Марту передёрнуло от этой фразы. Она неловко отбила накат и попала в сетку, подошла к столу сбоку и пропихнула шарик на Лизкину сторону, чтобы та подобрала. Марта слышала, что Рыжая с Тинкой за соседним столом справа о чём-то тихо говорят. Холмов и Сухофруктов слева – тоже. Мерный гул разговоров заглушал стук мячиков.

– Так, я смотрю, вы не можете успокоиться, – вышагивал Яртышников по проходу. – Всем построиться!

Марта аккуратно положила мячик под ракетку и встала в строй.

– Болтаете? – Василий Викторович ходил туда-сюда. – Значит, нагрузка у вас слишком лёгкая, раз болтать можете. Пятнадцать отжиманий, челночный бег – десять раз, десять выпрыгиваний из приседаний. Десять подходов. Начали! С ними по-хорошему, день рождения с ними празднуй, а они халтурят. – Яртышников смотрел на секундомер. – Правило тренировки забыли? Рот на замок! А если Павел Николаевич вам разрешает разговаривать, значит, и Павел Николаевич будет наказан.

Лизка закончила отжиматься, прыжком вскочила на ноги, понеслась от стенки к стенке. Пробежав зал туда-сюда десять раз, она остановилась и, не сбивая дыхания, стала приседать рядом с Пролетовой.

– Майка! – говорила она на выдохе, опускаясь вниз, потом выпрыгивала, вытягивая вверх руки. И когда снова шла вниз: – С чего ему так злиться, что мы велосипедиста обсуждаем?

– С чего? – не поняла Пролетова.

– Ты, – прыжок, – на Пашулю, – прыжок, – думаешь, – прыжок, – а это, – прыжок, – Яртышников, – прыжок, – всё, – прыжок, – наделал. – Лизка снова побежала.

Отжиматься тоже легли рядом.

– Ты думаешь, что Василий Викторович?.. – прошептала Пролетова, опускаясь на дрожащих руках к полу.

– Он. – Выдох. – Ифрит. – Выдох. – И Цабрана родителей тоже он. – Выдох. – Он боится, что мы догадаемся. – Выдох.

– Мишаева, ты там болтаешь или мне кажется? Испепелю! – закричал Яртышников с другого конца зала. Он мерил скорость забега Сухофруктова.

Девочки переглянулись и больше не сказали ни слова до конца тренировки.

6

В палате Тинка сразу же упала на кровать.

– Ощущаю себя пустым мешком, – отдувалась Лиза.

– Как вы? – спросила Марта.

– Девули, такое странное чувство. – Мишаева-старшая уставилась в потолок. – Мы нашли Соню! Это же счастье! Но счастья нет. По типу когда долго болел зуб, а сейчас вот отпустило. И должно быть хорошо. А ты устала настолько, что тебе просто всё равно.

– Они её отдеревенят? Как думаете? – спросила Лизка. – И маму твою. А, Пролетова?

Майка горестно молчала.

– Что же там всё-таки произошло? – почувствовав её настроение, мягко спросила Мишаева-старшая.

– Моя мама контролировала Балама, – ещё раз начала объяснять Рыжая, – держала его в плену в виде тиса. Он вырвался, и она бросилась сюда – за ним. А Соня, наверное, просто оказалась рядом. Видимо, пошла к воротам именно тогда, когда у них схватка была где-то неподалёку… И мама обратила её в дерево. Спрятала, чтобы потом превратить обратно. Это дело плёвое для взрослой скогсры, только магии на него много тратится.

– Сейчас Зейнеп вылечит её. Старик же говорил! Всё будет хорошо, вот увидишь! – сказала Лиза.

– И даже не скажешь никому, – продолжала Тинка, – не пойдёшь же к Яртышникову – мол, наша Соня стала деревцем, не верите – сходите в другой мир, убедитесь.

– Сестра твоя, между прочим, считает, что Яртышников и есть Балам. – Майка попыталась расчесать свои волосы массажной щёткой.

– Да ладно? – Тинка выпучила глаза. – То Пашуля, то Василий Викторович? Вы, девоньки, определитесь.

– Это что, из-за твоей поэзии, да? Он пёрышко на зёрнышко поменял, и ты его сразу в злыдни записала?

– Ты дурочка, что ли? – Лиза обвела их тревожным взглядом. – Что ифрит может любой облик принимать, мы знаем. А Яртышников злой какой в последнее время, заметили? Как подменили, а?

– На детской площадке, когда я впервые Цабрана встретила, он меня застукал, – внезапно поддержала её Марта. – Вдруг он следил за мной? И сейчас. Говорить нам о Подгорном на тренировке не давал. Может, это он его, того… он так злорадно мне на улице сказал, что велосипедный спорт – опасный… он почти радовался тому, что Ваня упал.

– Подгорный-то ему зачем?

– Да откуда я знаю!

– Ифриты могут людей калечить, они так силы из них пьют, – задумчиво сказала Майя.

– Ты дело говоришь, Мартынка, – мрачно согласилась Лиза. – Яртышников всегда был строгий, но справедливый. А сейчас – орёт на нас чуть что. От справедливости и следа нет. Я раньше думала, это Сонино исчезновение его так изменило, переживает он. Теперь вот думаю: а может, наоборот? Надо снова придумать план. И следить за ним. Как говорила Зейнеп – загнать его в треугольник? Ты вообще как сама-то, нормально?

– Ничего, – Марта легла лицом к стене, – устала только.

– Прикольно у тебя по ту сторону внешность поменялась! Глаза такие зеленющие стали!

Тинка резко сменила тему:

– А ты знала, что у тебя есть брат-близнец? Что-то ты ни разу нам о нём до этого не рассказывала.

Марта ничего не ответила.

7

Вечерело. Полина смотрела, как колдует над сосной Зейнеп. Впервые за долгие дни у неё появилась надежда… Слишком много, слишком тяжело. Голова кружилась. Старуха, которая сама была похожа на ожившее дерево, объяснила, что на них напало – на Соню и на Веру – существо типа джинна, только назвала она его каким-то неизвестным словом, Полина не запомнила.

– Кто-то приходил и потом, – сказала Полина, – меня спасла Хорта, собака участкового.

– Кто приходил? – спросил Ахвал. – Что ты видела? Опиши.

– Тень густую, как чернила, – Полина попыталась найти самые точные слова, – и ещё она шипела… я слышала слова: «Отдай её мне». Она приближалась и шипела-шипела-шипела, как змея. Было очень страшно. Даже не страх, а ужас, словно тебя сковало льдом или…

– Парализовало? – помогла старая скогсра. Она втирала в оплывшую кору сосны мазь, похожую на овсяную кашу, и напряжённо слушала.

– Да, – согласилась Полина, – я даже крикнуть не смогла. Горло свело. С трудом пропищала как-то… и собака… Она словно увидела её всю. Не тень, а ту, что была тенью. Хорта вцепилась ей в горло. Или мне так показалось, что в горло: Хорта висела высоко над землёй, и из пасти у неё шёл дым, будто она проглотила головешку из костра.

– Нападавшая была женщиной? – спросил старик.

– Да. Потом она захохотала, но тоже шипя, по-змеиному, и рассыпалась…

– На сотни маленьких ящерок? – закончил за неё Ахвал.

– Как вы догадались? – устало спросила Полина.

– Не надо было нам отпускать её, Ахвал, – хмуро сказала Зейнеп.

– В сговоре она с Баламом. Иначе откуда знает, что берёза есть ребёнок на самом деле? – закончил старик озабоченно. – Очень плохо.

– О ком вы говорите? Это кто-то другой был? Не этот ваш джинн? – спросила Полина.

Они не ответили ей. Старик за ниточку вытянул из глубокого кармана шальвар небольшой зелёный камушек и протянул Полине:

– Наденешь дочери на шею, когда Вера вернёт её. Кто носит смарагд[53], к тому не приближаются змеи и скорпионы.

Полина послушно взяла камень.

– Смарагд зелен, чист, весел и нежен, и когда смотришь на него долго, то светлеет сердце [54], – сказал Ахвал.

– С охранником повезло тебе, – заметила старая скогсра, – не простая то собака. Подобно Буэру она, что у Цабрана в питомцах. – Она глянула на старика.

– Так вы говорите, только эта… Вера может… отколдовать Соню? – ещё раз уточнила Полина.

Странно и нелепо: она теперь верила в ведьм и джиннов. Но если колдовство поможет им с Соней вернуться к обычной жизни, к простым московским будням, начинающимся с раннего подъёма и дороги в школу, к скучной работе бухгалтера, к тренировкам по настольному теннису три раза в неделю и к контрольным по математике – то во что ещё верить, если не в него?

Эти дни, безвозвратно ушедшие в прошлое, за границу несбыточного счастья, снова замаячили перед Полиной, и если они вернутся благодаря древесным ведьмам и сказочным собакам – ей было всё равно. Кто угодно – лишь бы Соня превратилась из берёзы обратно в девочку.

– Так, – старуха опустила черепашьи веки, – потому не мешай мне.

Полина не могла усидеть на месте и периодически вскакивала, чтобы поцеловать берёзку. Она видела дерево, а губы прикасались к Сониной коленке, щеке, локтю или ко лбу. Старую скогсру это отвлекало, но она не останавливала мать.

– Любовь всему живому на пользу идёт.

Какое-то время они молчали. Полина вдруг поняла, что старуха старается и так и этак и что она недовольна результатом. Она сразу же испугалась, что у Зейнеп ничего не получится, и отчаяние накрыло её плотной волной. Захотелось плакать и кричать одновременно. Старуха сказала:

– Не справиться мне одной. Подмогу надо звать. Не пугайся, милая. Сейчас много таких, как я, сюда явится.

Зейнеп развела в пиале густую жидкость, похожую на холодный кофе. Потом раскинула руки и начала раскачиваться. Шелест побежал по кронам деревьев. Из кустов, из дупел, из расщелин появились древесные ведьмы. Беззвучно начали подходить они к Вере, окружать сосну, протягивая к ней руки. Шёпот их сплетался в густую косу ровного звука, непохожего на шум моря вдалеке, непохожего на шум травы, непохожего на ветер, свистящий в горах. Жидкость в пиале у Зейнеп начала куриться, лёгкий прозрачный дымок с медовым запахом обнял сосну, а Полина почувствовала, что засыпает и падает одновременно.