1

Они взяли из столовки три голубых скатерти. Марья Стасьевна напекла ватрушек, дала им фруктов и воды, отрядила Фур-Фура для помощи. Подарков особо никто не нёс: у ребят не было денег, а в лагере – магазинов.

– Мартулёш, зацени. – Лизка сунула что-то Марте в руку, когда вся группа с котомками шла мимо статуй к воротам.

На вырванном из тетрадки в клеточку листке было стихотворение.

– Состоит из трёх частей, – тоном искусствоведа объяснила Лиза. – В первой содержится скрытый намёк на Светкины конопушки, во второй имеется в виду то, что она меня всегда обыгрывает. Третья, заключительная часть полностью посвящена нашей дружбе. Акцент я везде поставила на третью строку.

Стихи были такими:

– Как тебе? Это подарок!

– Да я уж поняла. Здорово, чё.

Лизка просияла. Марта думала о другом. У детской площадки ей надо будет каким-то образом отстать от процессии, позвать Цабрана и вытащить его сюда. План был замечательный, непонятно только – как его провернуть.

Когда они вышли на тропинку, Марта замедлила шаг. Рыжая поравнялась с Василием Викторовичем и задорно болтала, пристально, не моргая, глядя ему в глаза.

– Веснова. Плетёшься, – обогнал её Пашуля. Он вернулся в «Агарес» утром и выглядел не очень: кожа серая, глаза в тёмных ободках. Лилю из больницы пока не отпустили, но чувствовала она себя уже лучше: ожога лёгких не обнаружили. К ней туда приехали родители – оказалось, что они отдыхали где-то неподалёку. Они собирались забрать её после выписки домой.

– Шнурок развязался, – Марта снимала сумку с плеча, – я догоню.

– Завязывай. – Пашуля с сомнением глянул на её кроссовки.

Марта присела, поправила шнурок. Пашуля молча ждал, что-то высматривал над кустами. Она достала из нагрудного кармана свистульку и дунула изо всех сил. Звук получился громкий и резкий.

– Господи, Веснова! – Пашуля подскочил на месте. – Ты с ума сошла? Я всю ночь на ногах, только тебя с твоими шутками не хватало!

– Простите! – Марта попыталась мысленно изо всех сил крикнуть: «Цабран!» – Так захотелось свистануть!

– «Свистануть»! – передразнил её Пашуля. – Ладно, пошли.

Возле леса, прямо над морем, колыхался зелёным луг. Он был словно создан для пикников. У воды, спуская лохматые ветви к заброшенному пляжу, стояла одинокая ель. Луг был ровным, трава на нём – будто подстриженной. Как раз для бадминтона, который взяли с собой ребята. Море несильно волновалось, рябило полосками с белой пеной, как на пузе у ястреба Пети. Ребята расстилали скатерти, искали камни поувесистее, чтобы положить их на пляшущие углы.

– Воланчик улетать будет, – расстраивался Беспалов.

– Хлебушек, хлебушек давайте порежу, – суетился Фур-Фур.

Ребрикова отошла к лесу и, отвернувшись, красила губы помадой. Тренеры разрешили сменить спортивную форму на приличную одежду, и на Светке было полосатое платье-размахайка, которое плескалось на ветру. Она была взволнованна и рада, что в честь неё затеялось такое мероприятие, но Марта видела: именинница очень бледна и еле держится на ногах. Как Светка ни пыталась это скрыть, у неё была сильная простуда, и чувствовала она себя паршиво. Но Ребрикова скорее бы умерла, чем осталась лежать в палате в такой день.

Марта косилась на тропинку. Ни Цабрана, ни Зейнеп – только лагерные. Она представляла себе, как мальчик ходит сейчас на площадке по ту сторону – от качелей до заросшей травой песочницы. Как плюхнулся на землю и расстроенно ворчит Бугу, вывалив на сторону львиный язык.

Когда всё было готово, тренеры и дети расселись вокруг трёх скатертей. На минутку замолчали, слушали шум моря. Светка сдерживала кашель. Майя смотрела на волны, сделав из ладони козырёк.

Лёша Боякин вытащил из кармана брюк набор из трёх мячиков STIGA и сказал, глядя Свете в глаза:

– Самой красивой женщине в группе.

Тина с Лизкой глянули друг на друга и прыснули. Миша Холмов и Саша Сухофруктов принесли в полосатом пакете с чёрным силуэтом женщины в шляпе и надписью «Marianna» пропавшую пару дней назад ребриковскую футболку. Они где-то взяли краски и облили её из разных баночек.

– Абстракция, – объяснил Мишка.

– А мы-то думали, что ватерполисты этой футболкой пол у себя моют, – сказала Катя Письменова.

Своё стихотворение Мишаева-младшая читать постеснялась. Перед застольем она тихонько попросила Василия Викторовича подарить его Свете вместо неё. После первого стакана газировки Яртышников достал из пиджака Лизкину бумажку, посмотрел в неё, помолчал и торжественно прочёл:

Ну и так далее. Лиза шепнула Марте в ухо:

– Я в шоке. Какое зёрнышко?

Ребриковой очень понравилось. Она растроганно благодарила Лизку, через скатерть жала руку, не знала, как ещё выразить теплоту чувств. Глаза её горели, как при температуре.

Ватрушки пошли на ура. После пира (еда закончилась быстро) Яртышников сказал, что им с Пашулей надо отойти на пару часов – в лагере общее собрание персонала – и они оставляют их на попечение Фур-Фура, а потом вернутся.

Теннисисты с трудом сдерживали довольные улыбки.

– Василий Викторович, почему зёрнышко? – спросила Лизка, когда они уже уходили. У неё оставалась надежда, что он неправильно прочитал.

– Она пятнадцать кило отжимает, какое же она пёрышко? – снисходительно похлопал Яртышников её по плечу. – Пришлось переделать твою… «поэзию».

Настоящее веселье началось после ухода тренеров. Сухофруктов с Боякиным взялись за бадминтон. Фур-Фур достал из-за пазухи чёрный приёмник, вытянул из него глянцевую антенну, заиграла музыка.

Холмов с Беспаловым спустились по камням вниз – купаться. Фур-Фур ходил туда-сюда как тигр в клетке, но лезть в воду за ними не хотел, лишь нервно кричал, чтобы далеко не заплывали. Ребята его не слышали: они то ныряли под волны, то подпрыгивали и катились на них до самого берега.

– Девули, пойдёмте, – сказала Тинка.

2

В просветах между деревьями они заметили мельтешение на поляне. Туда-сюда сновали возбуждённые люди. Девочки вышли из-за сосны: у молодой берёзы стоял участковый с собакой, растерянно уставившись в землю, за ним высилось трое мужиков. Сонина мама кричала и ругалась, размахивая какой-то тряпкой, – Рэна, взмокшая и красная, тщетно пыталась поймать её в свои белые руки. Марта пригляделась, и сердце упало: на куске ткани в руках Полины Олеговны мелькал замызганный розовый бант, вытянутые полустёртые уши Минни-Маус. Это была Сонина кофта.

– …не утонула она! – Полина Олеговна собрала тряпку в кулак. Грязными макаронинами повисли рукава. – Вы мне не верите – не верьте! И ты не веришь, я знаю, кто тебя просил?!.

Она со всей силы отпихнула Рэну.

– Рыбаки в море одёжку нашли, – сказал кто-то за девочками. Марта обернулась: в тени хвои стояла старуха Зейнеп. А рядом с ней, поглаживая облезлую дворнягу с завернувшимся ухом, – Цабран.

Марта кинулась к ним. Мишаевы с любопытством смотрели и на мальчика, и на старуху.

– Полина Олеговна, я ничего не утверждаю, – уже не в первый раз начал Вырин. Его лысина виновато блестела на солнце. – Всё, что я прошу, – это подтвердить, что данная кофта принадлежала вашей дочери.

– Принадлежит! Я не знаю, как она попала в воду, улетела, унесло, но она принадлежала и принадлежит Соне, это я ей подарила!

– В таком случае мне нужно, чтобы вы подписали протокол. Пройдёмте…

– Я никуда не пойду! – снова закричала Сонина мама.

– Значит, сработало со свистулькой? – шёпотом спросила Марта у мальчика.

– Ага! – так же шёпотом ответил Цабран и улыбнулся. – Бугу такой нелепый тут!

– Юная скогсра где? – спросила её старуха.

Рыжей действительно не было рядом. Во всей этой суете Марта не заметила, что Майя куда-то пропала.

– Это Тина и Лиза Мишаевы. А это Цабран, – Марта представила старухе друзей. – Майка тоже с нами была. Отошла вот только что. Я сейчас посмотрю.

Девочки разглядывали Цабрана с большим любопытством, а Тина даже сказала:

– Так вот ты какой, – и Марта была благодарна ей за то, что Мишаева-старшая не продолжила: «северный олень». По Тинкиному лицу было заметно, что ей стоило больших усилий сдержаться.

– Я здесь, – сказала Рыжая откуда-то из-за её спины.

Голос у неё был надтреснутый, нервный. Она без приветствия обратилась к старухе:

– Бабушка Зейнеп, взгляни вон на ту сосну.

Некоторое время старуха всматривалась, потом сказала:

– Вижу.

Порыв ветра заглушил её слово: заскрипели, закачались деревья.

– И как я в первый раз не заметила? – сокрушалась Майка. – Я же была здесь, когда по следу Балама шла. Слепая дура!

– Что видите, что? – не удержалась Марта. – Полина Олеговна говорила, что Соня в берёзку превратилась, не в сосну. Вон в ту, наверное. – Она показала на единственную берёзу на поляне.

– Я не про Соню, – оборвала её Майя. – Я про маму свою.

3

Рыжая увидела среди своих незнакомого мальчика и на секунду отвлеклась. Протянула Цабрану руку:

– Майя, очень приятно.

Тот качнулся с пяток на носки. Аккуратно, как хрупкую модель кораблика, взял её ладонь.

Зейнеп не хотела привлекать внимание людей. Им пришлось долго ждать, прячась за деревьями. Марта косилась то на старуху, то на Цабрана, то на девочек. Необъяснимое охватывало её: подруги с настольного тенниса, духи леса, мальчик из другого мира. С каждым из них она чувствовала родство, нутряную связь. Но при этом между собой они были несочетаемы, как обитатели разных планет. Было так странно видеть Мишаевых рядом с Зейнеп, а Цабрана рядом с Майей. Так же странно, как если бы в жару начался снегопад или, наоборот, посреди московской зимы стояли на улице зелёные пальмы.

Тинка с Лизкой начали беспокоиться, что их хватятся на дне рождения Ребриковой, Рыжая не сводила глаз с сосны. Глаза её светились, губы ходили ходуном, и Марта снова уловила волны беспокойства, шедшие от Пролетовой.

Наконец все с поляны ушли – и зеваки, и Рэна, и Вырин с Хортой, уговоривший-таки Полину пойти в участок. Теперь там хлюпала на ветру палатка и перекатывались бумажки – брошенный кем-то мусор.

Старуха выждала ещё немного и двинулась к сосне. Девочки с Цабраном осторожно пошли за ней. Приблизившись к дереву, Зейнеп погладила кору. Она долго принюхивалась, прислушивалась, постукивала по стволу, покачивала головой.

– Не уверена я. – Она повернулась к Майе. – Умеют скогсры в деревья врастать, когда опасность какая или риск, но почему не отпустила её сосна? Есть в этом дереве жизнь особая, сильная, но не скогсра это, нет. Иная магия, боюсь.

– Я чувствую маму, – сказала Рыжая, чуть не плача. – Ты должна мне верить! Вы все должны мне верить, поняли?

Они сконфуженно молчали.

– Так давайте проверим! – Марта глянула на Цабрана. – А?

Она достала деревянную птичку. Дети и старуха недоумённо переглянулись. Все они чувствовали себя не в своей тарелке: и Мишаевы, которым уже второй человек с обезоруживающей уверенностью говорил, что люди превращаются в деревья; и Зейнеп, которая услышала вдруг, почуяла, потемнела; и даже Бугу, которому, по-видимому, было непривычно в собачьем обличье.

Марта же дудела, и птичка тренькала, булькала, звук переливался. Через пару минут девочка выдохлась, опустила свистульку, посмотрела вокруг.

– Ну? – спросила она Цабрана. – В этот раз, по-моему, не сработало.

– И что делать? – Тот испугался. – Как я домой вернусь?

И тут Бугу завертел хвостом, залаял, кинулся к засохшей сосне на другом конце поляны.

– Бугу! Ты куда? – помчался за ним Цабран. И тут же закричал: – Марта! Иди сюда быстро!

Марта уже и сама бежала за Цабраном, к Бугу, который теперь остановился и радостно потявкивал: в проломе развалившегося ствола фиолетовыми разводами рябила тонкая плёнка – словно кто-то надул огромный мыльный пузырь.

– Пора на ту сторону, – сказала она и шагнула насквозь.

4

Как и в прошлый раз, всё осталось на местах, только немного сдвинулось: краски стали ярче, ветер – сильнее, воздух – другим. Голова снова кружилась. Марта оглянулась: из пузыря появлялись её друзья. Первыми, конечно, прыгнули Цабран с Бугу, за ними последовала Майя, по очереди из разлома появились сёстры Мишаевы, и последней перебралась Зейнеп.

У всех были потерянные, неуловимо изменившиеся лица. Это были те же люди, но будто слепленные другим скульптором. Лизка пошатнулась и присела на корточки.

Больше всех изменилась Пролетова. Рыжие волосы, как живые змеи, шевелились сами, подлетали над головой. Из Майкиной спины выросли, пробив аккуратные дырочки в футболке, изящные сосновые лапы с мягкими иглами. Пахло от неё смолой и скошенной травой. Из-под джинсовой юбки торчал пушистый хвост.

– Лисий! – обрадовалась Пролетова. – Ура! А вы вообще себя видели? – спросила она у Марты с Цабраном. – У вас одно лицо на двоих.

Бугу в своём настоящем виде подкатился к Рыжей. Пролетова рассмеялась, но не испугалась. Погладила по львиной гриве. Бугу загорелся, как маленькая звёздочка, сильнее завилял хвостом.

Старуха Зейнеп почти вся покрылась корой. Снизу, как у Пролетовой, из-под юбки торчал лисий хвост, сзади – мох, цветы, маленькие ёлочки – всё это росло на согнутой спине. Лицо её потемнело. Она вышла на поляну, на которой по эту сторону не было никакой палатки – лишь тени от деревьев бегали по ней. Марта помогла Лизке подняться. Она услышала, как охнула, как бросилась мимо неё Майка – будто отрез оранжевой шёлковой ткани хлопнул, метнулся сбоку.

Женщина висела на сосне. Ноги её не касались земли. Спина вросла в кору, и в местах соприкосновения с деревом кожа шла пузырями. На лице женщины была испарина, глаз она не открывала, дышала тяжело. А рядом, будто играя в «морская фигура замри», стояла теннисистка Соня Гамаюнова, изогнувшись и растопырив руки на манер «Девочки на шаре»[51]. Щиколотки у неё были перевязаны тряпичным бинтом, по виду сделанным из футболки.

Тина уже была рядом с Соней. Та будто спала стоя.

– Мама, мамочка! – тихо приговаривала Рыжая, осторожно, трясущимися руками притрагиваясь к женщине.

– Смотри! – Лизка подошла к сестре и ткнула её в бок, показывая вниз. Марта тоже опустила глаза. Сонины босые ноги. Видны были ступни и часть пальцев. Только самих пальцев не было – вместо них бледные змеи уходили в землю.

– Корни пустила, – озабоченно сказала Зейнеп. Старуха мрачнела на глазах. Она обернулась к Марте: – Так вот вы кто.

– Кто – мы? – удивилась Марта.

Она была счастлива, что её догадка оказалась верной и они нашли не только Соню, но и Майкину маму. Хотелось верить, что теперь всё наладится и Зейнеп вылечит их, расколдует – как угодно. Ей казалось, что старуха, Майка, Мишаевы – все должны быть ей благодарны.

Но слова скогсры звучали враждебно. Зейнеп была не рада – она была зла. И Марта не понимала почему. Старуха шагнула по направлению к ней, в каждом её жесте была угроза. Девочке показалось, что та сейчас ударит её или скажет что-то колюще-режущее, обидное, несправедливое. Захотелось съёжиться, прикрыть голову руками, пропасть.

– Остановись! – Они обернулись на властный голос.

На поляну выполз огромный, размером с буйвола, крокодил. На нём, одетый в вышитый золотом халат и тюбетейку, восседал Ахвал.

– Как на барельефе в главном корпусе, – прошептала Лизка.

5

На крокодиле было седло, поводья и большой медный колокольчик. Он водил головой, раскрывая пасть размером со шкаф. Цвета он был болотного, скорее серого, чем зелёного, по спине тянулись три чёрные полоски шипов. Ахвал сделал детям знак, чтобы они оставались на месте, проворно спрыгнул с крокодила, похлопал его по морде и привязал к дереву.

Марта бросилась обнимать Ахвала. Настроение улучшилось, при виде старика ей стало намного спокойнее. Сёстры Мишаевы стояли около Гамаюновой, будто тоже превратились в деревья.

Но старик даже не улыбнулся. Он подошёл к Зейнеп, которая, увидев его, опустила занесённую руку. По эту сторону поднимался сильный ветер.

– Ты знал, – сказала старуха сухо.

– Не здесь, – ответил Ахвал, – и не сейчас.

Девочки и Цабран ничего не понимали.

Старик огляделся: деревья кренились, колебались, сорвалась где-то в выси и упала на поляну большая ветка.

– Нам нужно назад, – сказал он, – и быстро!

– Я не уйду от мамы! – завизжала Рыжая.

– Быстро! – Ахвал схватил Пролетову за плечо. Он с силой тащил её к крокодилу. – Зейнеп, собери остальных!

Старуха взяла за руки Мишаевых. Марта уставилась на Цабрана. Тот в смятении щипал себя за верхнюю губу. Он тоже понял: оба они, и старуха, и старик, винили в чём-то именно его и Марту.

Тина не хотела оставлять Соню, но ничего не сказала. Она поплелась за Зейнеп, ко всё ещё открытому, мерцающему на ветру разлому. Старик отвязывал крокодила, крепко держа Пролетову. Справившись с поводьями, он подвёл Рыжую к пузырю, пропустил вперёд Зейнеп и Мишаевых, жестом показал Марте, что ждёт её.

Марта не шелохнулась. Мысль о том, что ей придётся расстаться с Цабраном, была непереносимой. Чем больше времени они проводили вместе, тем сложнее было представить, что можно существовать врозь.

– Мальчик и его дух огня должны остаться здесь, – строго сказал Ахвал.

– Нет, – коротко ответила Марта.

Воздух вокруг детей закручивался в воронки небольших смерчей. Ахвала сдувало с ног. Тюбетейку его давно сорвало, халат размахивал полами, шальвары облепили ноги. Борода, похожая на белый дым, растрепалась. Цабран с Мартой стояли посреди поляны, как в тихий солнечный день. Одежда не трепыхалась на них, волос не касался даже лёгкий ветерок.

– Мы просто не хотим расставаться, – спокойным стальным тоном сказал Цабран.

Старик попытался шагнуть к ним. Три смерча, вспенивая траву, не спеша поползли к ифриту. Бугу, которого непогода не трогала, оскалился и встал перед детьми.

– Марта, послушай меня! – Ветер закручивал слова Ахвала в воронки. – Если ты сейчас не уйдёшь отсюда, Соня погибнет! Вера тоже! Прекрати! Брату твоему нельзя к нам! Идём со мной, и я всё тебе объясню! Только остановись, прошу! Дай спасти их!

– Мне надо идти. – Марта повернулась к Цабрану.

– Тебе надо идти. – Он был ей как безжизненное эхо. – Иди.

Цабран отпустил её руку. И Марта пошла.

6

Девочка выпала на траву, услышав позади хлопок. Ей показалось, что она бежит, продираясь сквозь чащу, и сосновые лапы царапают ей плечи и лицо. Только спустя несколько мгновений она поняла, что это Зейнеп набросилась на неё и колотит своими ветвистыми руками.

– Стоп! – Ахвал оттащил старуху от девочки. – Тебе нельзя сейчас тратить силы. Ты исцелить Веру должна. Иначе некому будет.

Зейнеп обмякла.

– Не знает она ничего, – продолжал старик уже спокойнее, – не понимает про себя.

– Не верю, – старуха отдувалась, – тебе не верю, ей не верю. Балам, Ламия, Урса – столько бед, и утверждаешь ты…

– Да. То была случайность. Утверждаю, – сказал Ахвал.

Старуха отошла от Марты, но смотрела по-прежнему враждебно.

– Вызволишь Веру, она вызволит девочку, и потом мы… решим проблему ту, о которой толкуешь, – продолжил Ахвал.

Зейнеп отвернулась.

Ветер тут тоже был сильный, но какой-то… нормальный. Марта посмотрела на девочек, на пятнистую корову и заплакала. Не царапины и не позорные побои были этому причиной, а Цабран. Мир без него показался обезвоженным, выцветшим.

Только сейчас они заметили Рэну, которая, горестно охая, собирала в траве мусор.

– Уважаемая! – крикнул старик, потянув корову за кольцо. – Полина Гамаюнова где, не подскажешь?

– Ещё один?! Нашёлся тут! – мгновенно взъярилась на него женщина. Она быстро подошла к ним, уставилась Ахвалу в лицо. – Тоже глазеть притаранились! Чужому горю радоваться? Всё, нету тут никакой Полины Гамаюновой, собираем манатки!

– А где она, не подскажешь? – мягко гнул своё старик. – У меня новости для неё хорошие. Многие дни она эти новости ждала.

– Что за новости такие? – напряжённо спросила женщина.

– Жива её дочь, – посмотрев ей в глаза, ответил Ахвал, – не утонула.

– В участок она пошла протокол подписывать, пока я тут сворачиваюсь, – пробормотала Рэна.

Но тут же взяла себя в руки и двинулась на старика в атаку:

– Ты смотри у меня, пустослов, ложную надежду ей не сели! Она и так натерпелась, а теперь эту кофту сети поймали! Жива, говоришь?

– Жива, жива, – повторил Ахвал.

– Так где ж она тады?! – Рэна покрутила головой. – Девахи с тобой всё разные, смотрю, старые знакомые, а ни одна не Соня!

– Добрый день! – поздоровалась Тинка.

– Здрасьте, – тихо сказала Марта.

– Мы в лагерь спешим, – добавила Лиза.

– Отведи меня к ней, – приказал женщине Ахвал, – пойдём.

Она хотела было что-то возразить, но сгорбилась и кивнула.

– Рэна, – протянула она ему большую руку. – Лицо у тебя примелькавшееся. Видела я тебя где уже?

– Может, и видела, – согласился старик. – Девочки, идёмте.

7

Скоро они стояли на краю луга. Пикник подходил к концу, ребята собирали посуду и сворачивали скатерти.

– С твоей мамой будет всё хорошо, – сказал Пролетовой Ахвал. – С Соней тоже, – он обращался к Тине.

– Возьми, – старик протянул Марте птичку-свистульку, – ты обронила. А нам нужно идти, как можно быстрее Полину звать.

– Дедушка, – от рыданий заложило нос, и Марта не узнала свой гнусавый голос, – ты обещал всё объяснить. Ты сказал, что он – мой бра…

– Потом, – перебил её Ахвал, – я приду вечером. Я обещаю.

И, подгоняя свою корову – скромный пастух в старой одежде, – Ахвал не спеша побрёл по тропинке. Рэна, обмахиваясь широкой юбкой, последовала за ним.

– Ох, пропаду я из-за веры своей-то людям, – услышали девочки её причитания.

– Я вообще ничего не понимаю, – прошептала Марта им вслед.

– Брат твой? Мартыш, я так и знала, – сказала Лизка.