1

Утром девочки проснулись оттого, что дверь палаты распахнул Яртышников. Марта сглотнула: за тренером маячила белобрысая голова Женьки Тимаева. Когда она разглядывала его профиль в столовке, случайно встречала на дорожке к корпусу или раздевалась до купальника на пляже, боясь и надеясь, что он смотрит, руки потели, движения становились неуклюжими, по лицу расплывались алые прозрачные пятна. Сейчас же, увидев его багровое виноватое ухо, она ощутила, как холодное нехорошее предчувствие поползло вверх – к горлу.

– Тимаев, рассказывай, – приказал Яртышников. Он даже не сказал: «Доброе утро, девочки», а это был дурной знак.

– Я сидел на окне, было, наверно, около одиннадцати вечера, – начал Женька, но Лизка, уже сообразившая, зачем в палату номер три явились с утра пораньше непрошеные гости, зло его перебила:

– А что ты делал на окне ночью, а, Тимаев?

Женька старался прятать глаза, но на него смотрели четыре сердитые девочки, поэтому он уныло уставился в потолок. Марта впервые увидела, как некрасиво он кривит рот.

– Да, нарушение, – хмуро сказал Василий Викторович. – Ты имей в виду, Тимаев, я Сливину сообщу о том факте, что ты бодрствовал после отбоя. Продолжай.

– Ну, я увидел, что, ну, Веснова с Пролетовой ушли из лагеря, – промямлил Женька, – и ещё какая-то старуха с ними была. А утром сразу к вам пошёл. Вот. Василий Викторович, не надо Сливину.

– Девочки, это правда? – пропустив мимо ушей последнюю фразу, спросил Яртышников.

Они молчали.

– Да ну какая правда, Василий Викторович! – вдруг сказала Тина. – Я сплю чутко, я бы проснулась, если бы кто в окно вылез. А дверь заперта была. Так что…

– Веснова! – рявкнул Яртышников. – Ты уходила с территории лагеря сегодня ночью?

Марта совершенно не умела обманывать. Бабушка всегда говорила ей: «Тебе не стоит даже начинать, лучше сразу скажи как есть, а я постараюсь не ругаться».

– Уходила, уходила, – сказал Женька.

«Да кто тебя за язык-то тянет?» – подумала Марта. Ей было стыдно – за себя и за этого Тимаева.

Рыжая вылезла из кровати, встала босыми ногами на пол, упёрлась взглядом в Женю. Марте показалось, что Тимаев сейчас упадёт назад, стукнется затылком об пол. Она почти услышала звук удара.

Пролетова перевела взгляд на Василия Викторовича. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, Рыжая – пристально. Яртышников – сначала строго, потом растерянно.

– Мы. Спали, – медленно и чётко произнесла Майя. – Никакой бабушки тут не было. Мальчишка-боксёр врёт. Спросите у Ван-Ивана.

– Да он дрых небось как сурок, – не очень уверенно возразил Василий Викторович.

– А вы спросите. – Майя держала его взглядом. Марта видела, что Яртышников не может даже моргнуть. Она вспомнила это ощущение – Рыжая проделала с ней то же самое в ночь после встречи со странным мальчиком.

– Так. Наказаны будете все трое, – Яртышников произносил будто бы не свои слова. Потом с облегчением моргнул. – Я не собираюсь дальше разбираться, кто прав, кто виноват. Ты, Веснова, известная нарушительница, был у нас с тобой уже этот разговор. Но если девочки утверждают… и да, Ивана Ивановича, конечно, спрошу. Конечно. Тебе, Тимаев, наказание определит Сливин – за ночные бдения и клевету. Пролетова, Веснова, освобождаетесь от тренировок. Пролетова идёт в столовую – будет сегодня судомойкой, или кем там тебя определят. Веснова – к Ивану Ивановичу за метлой, за тобой уборка лагерной территории.

Яртышников посмотрел на часы:

– На кросс уже не успеваем. Быстро зубы чистить, одеваться и на завтрак.

И, подталкивая Женю в спину, Василий Викторович направился к двери.

– Эй! – окликнула Рыжая. Мальчик нехотя обернулся. Тренер продолжал идти, не слыша её. – Я с детства терпеть не могу ябед.

Он засуетился в коридоре, словно не знал, в какой стороне выход, а потом, не оборачиваясь, побежал за Яртышниковым. Лизка кинулась к Марте и смачно её поцеловала.

– Мартыночка, сэнкую![43] Утро без кросса – мечта поэта! Обожаю вас! За мной яблоко! Каждой!

– Смотрите, что я тут накумекала. – Мишаева-старшая обогнула сестру и плюхнулась на Майкину кровать. – Соня пропала – раз! – Она говорила очень тихо и загибала пальцы. – Появляешься ты, Пролетова, – два! Задруживаешься с Весновой, и – о чудо – у неё проходит диатез – три. Вы верещите про какого-то исчезнувшего мальчика – четыре. Сами начинаете пропадать по ночам – пять.

В палате повисла тишина. С улицы раздавался утренний галдёж: спортсмены шли в столовую на завтрак.

– И как странно, что Василий Викторович вдруг отупел и не обратил внимания на это, – Тина провела пальцем по свежей царапине на щеке у Рыжей, – и на это, – она коснулась Мартиного локтя, где краснела ссадина.

Лиза напряжённо встала у подоконника.

– Колитесь, девули, – продолжала Тина. – Я слышала, как вы вчера болтали, когда вернулись. Кто такой Балам? А Демерджи?

2

Мишаевы выслушали всё молча. Ни одного ехидного словечка, ни одной дурацкой шуточки. Марта по глазам видела: верят, верят всему. Казалось, даже демонстрация Майкиной спины не нужна. Но Рыжая всё же задрала футболку, показала и хвойную чешую, и режущийся хвост.

– Да… Дела! – Лизка бережно прикоснулась к мягким чешуйкам.

– Значит, Соня жива? – наконец спросила Тина.

– Я уверена, что да. И Майкина мама жива, и Соня. Мы так думаем. – Марта щипала губу.

– Круто, – тихо сказала Лизка.

– Чё круто-то, мы всё равно не знаем, где они.

– Слушай, – Тина смотрела на Пролетову, – раз ты наполовину дерево, раз в реках водяные живут, то, может, и Сонина мама не сошла с ума? Она ведь в лагерь за шлангом приходила. Говорила, что Соня, как в той страшилке, берёзкой стала.

– Может, – согласилась Майя, – если бы не одно «но»: ифриты не умеют превращать людей в деревья. Это магия скогср.

– А если Баламу скогсра какая-нибудь помогла? – спросила Тинка. – Вы эту вашу Зейнеп хорошо знаете?

– Нет, это невозможно, – жарко сказала Рыжая, – лес не будет помогать огню! Если только…

– Продолжай.

– …если только кто-нибудь силой не заставил скогсру это сделать… Но зачем, я не понимаю! Я бы умерла, но не согласилась.

– А ещё Пролет подозревает Пашулю, – повернулась Марта к сёстрам.

Мишаевы переглянулись и засмеялись.

– Что вы ржёте? – набросилась на них Рыжая. – Не нравится мне он! А я вижу больше вашего!

– Ну, Май, ну камон![44] Какой Пашуля? Он же нещитовый! Туповат для тайных похищений.

– И такой простой – куда ему до джинна! – Сёстры снова рассмеялись.

– Марта ему про мальчика разболтала, так он сразу: «давайте схожу, проверю», – не унималась Майя. – И такой – хыть – сразу же – и сходил! Это ничего вам? Всё тихо, говорит. Шоколадочку принёс. А куда он ходил? У кого спрашивал? Кому докладывал?

– Слушай, если серьёзно – я Пашулю с семи лет знаю. – Лизка засунула ладони себе под мышки. – Ифрит твой пропал когда? Недели три назад? Пашуля просто тебя на первом кроссе при всей группе унизил, вот он тебе и не нравится. А это спорт, детка. Тут подставляться нельзя.

– Да при чём тут кросс! – Майка покраснела. – Это, может быть, уже и не ваш настоящий Пашуля, понимаете?

– У меня идея! – перебила её Тина. – Завтра у Ребриковой дэрэ. Давайте тренеров уломаем до тренировки на пикник пойти. Возле той поляны место есть – шикарняк. Лужаечка такая над морем. Там засядем, скатерть-самобранку, бадминтон, все дела. И под шумок к Полине Олеговне сбегаем. Пролетова, ты на берёзку ту глянешь, может, почувствуешь что. А не почувствуешь – расскажем Сониной маме всё, что знаем.

– А откуда ты в курсе, где эта поляна? – спросила Марта.

– Я ходила к ней, – ответила Тина, – в выходной. Сбежала из лагеря. Там несложно найти.

Майка подсела к Мишаевой-старшей, обняла её за плечи, сказала:

– Я тоже знаю, где эта поляна. Так вот ты куда ходила.

– Зейнеп сказала, что хорошо бы с Сониной мамой поговорить, – вспомнила Марта, доставая из тумбочки зубную щётку.

– Точно, она это Ахвалу говорила. Короче, план такой: уговариваем Ребрикову и тренеров, а потом – записулечку Зейнеп. Пусть тоже подгребёт.

– Отлично! Работаем! – Тинка освободилась от объятий, встала с кровати. – Да какая зубная щётка, так побежали, завтрак уже заканчивается! Не успеем – Яртышников ещё и нас с Лизоном накажет. Или Пролет опять его «уговорит» своим покоряющим взором?

– Кстати, он бы мог и вовсе вам поверить и не наказывать, а? Что ж ты его не дожала? – спросила Лиза.

Майка прыснула:

– Это нанесло бы слишком большой урон его неокрепшей психике. Ну и говнюк[45] этот Тимаев, да? – добавила она. – Может, мне с ним поработать? Я ведь могу глюки всякие наслать.

– Не надо, – Лизка надевала кеды, – к нему Веснова неровно дышит.

– Ничего подобного, – буркнула Марта.

– Ага, – беспечно согласилась Лизка, – подобного ничего.

3

Натягивая футболки, они выскочили на улицу и бросились к столовой. Завтрак длился полтора часа – с восьми тридцати до десяти, и у них оставалось всего пятнадцать минут, чтобы успеть.

– Заболтались мы с вашими чудесами, а в животе-то бурлит с голодухи! – ворчала Лизка.

Все уже выходили из столовой. Навстречу шли Ребрикова с Лилькой Бессмертной. Третья палата пронеслась мимо них без остановок.

– Что-то вы припозднились сегодня! – крикнула им вдогонку Светка.

– Ничё, надеюсь, твой Фур-Фур нас накормит! – Тина обернулась на ходу.

– А его нету, – сказала Светка, – в город уехал с Марьей Стасьевной. Продукты закупать. Старика видели?

– Какого старика? – Девочки резко остановились.

– А вон! – показала пальцем Лиля.

К столовой, к заднему её, служебному входу, шёл старик в заношенной жилетке и шальварах. Волосы его были убраны в тонкую косицу, а лицо походило на черносливину. Корова, которую он вёл на поводу, понуро плелась вслед за хозяином. Бидоны на её боках тренькали на каждом шагу.

– Молочко парное, молочко живое, только что из-под коровы, – приговаривал он, – творожок, простокваша, ряженка.

– Странный такой, – Лиля подошла к Марте с Майкой близко-близко, – ходит тут с утра, в окна заглядывает, всё молоко своё предлагает. Кто его пустил-то в лагерь, неясно. Ну, мы ему сказали в столовую идти, может, там у него что купят.

Корова была белой, с коричневыми пятнами. Кислый запах, исходивший от парочки, можно было услышать за версту. Старик увидел их, улыбнулся мягко-мягко, отчего лицо его растеклось к ушам, и помахал рукой.

Рыжая растерянно подняла в ответ руку. Мишаевы переглянулись, хмыкнули и тоже замахали. Корова посмотрела на них похожими на маслины глазами, облизала прямоугольный нос и задрыгала левым ухом.

4

– Ночью на воротах сидел, как сова свежий, – ничего не видел. Это за что ж тебя пожурили? – спросил Ван-Иван, шаркая к сараю. Хлюпали стоптанные на пятках тапочки, жёваная спичка елозила из одного угла рта в другой.

– Да мальчишка один наябедничал. Знаете, как это бывает. – Марта заглянула в сарай. Секаторы и лейки висели там по стенам, остальное было свалено в углах. Она заметила длинную метлу с серой рукояткой и упругими прутьями. – Можно мне эту?

– Ну что же, бери. – Ван-Ивану было приятно. – Самыми руками только вот смастерил. Ты вкус имеешь к инструменту.

Он дёрнул за рукоять, но метла не поддалась: спуталась с граблями.

– Ишь ты, ядрёны макароны[46], – садовник хотел выругаться, но сдержался. – А мальчишку этого ты мне ткни. Я ему кофейник-то[47] обрею.

– Что вы, не стоит, – вежливо сказала Марта. – Надеюсь, он и сам уже жалеет. Помочь вам?

Ван-Иван вырвал метлу из угла.

– Смотри, как скажешь. Хозяин, конечно, барин, – он протянул Марте инструмент, – но моё такое мнение: это спускать нельзя. Он же ж так и дальше по жизни гнилой репой покатится.

– Ну, пусть это будут его проблемы, правда? – Марта почувствовала, что сейчас заплачет, и поэтому широко улыбнулась. – Спасибо. Я пойду? Где мне мести?

– Ты слышь что. – Ван-Иван наклонился к её уху. Пахло от него травой и давно не стиранной одеждой. – Не утруждайся больно. Смотри.

Он вытянул ей под нос свои руки.

– Смекаешь? Тут мозоли, тут трещины, гвозди забивать без молотка могу. Ты себя береги. Иди вон на главную аллею, чтоб тренер твой строгий тебя глядел всё время, что при деле. А сама смотри на небо да в ус не дуй. Территорию убирать – моя забота, я всё потом и сделаю. Усекла?

– Усекла. – Она даже зажмурилась от благодарности. Захотела его обнять, но постеснялась.

5

Марта зашла за статую пионера и присела на корточки, опираясь на метлу. Мимо на пляж пробежала их группа – видно, Яртышников решил устроить ОФП в воде. Алла Павловна вежливо выпроваживала из лагеря старика:

– Идите, дедушка, идите, тут дети одни, ну откуда у них деньги творог ваш покупать?

Старик шёл медленно, упирался:

– Детям молочные продукты как раз самые полезные…

– Конечно-конечно, – рассеянно соглашалась Алла Павловна, – у нас в столовой сбалансированное меню…

Синхронистки окружили батут и по команде тренера одна за другой прыгали, делая в воздухе сальто, а в сальто – шпагат. Промчались к воротам велосипедисты – они тренировались за лагерем, на трассе. Конькобежцы проехали на роликах к стадиону и теперь наматывали там круги.

Марта выползла из своего укрытия, вяло поскребла метлой туда-сюда по асфальту. Вопросы в голове громоздились, налезая друг на друга. Жы-ж, крутилось у неё в голове. Соня. Майкина мама. Балам. Хорошо, что они всё рассказали Мишаевым и теперь у них есть план.

Вылезал в мыслях и Женька. Но Марта сбрасывала его, усилием воли переключалась. В теннисе это называется «подставка». Когда ты не успеваешь ответить на удар правильно, а просто вытягиваешь ракетку. Ставишь блок. И мяч возвращается сопернику с той же скоростью.

Отвращение плесенью расползалось по её влюблённости. И влюблённость скукоживалась, а под ней был худенький мальчик, даже и не симпатичный особо – так. Ни рыба ни мясо – красное ухо. Марта застыла, глядя на статую девочки, которая читала книгу. Слёзы наполнили глаза. Она подняла голову, чтобы закатить их назад. Не дай бог кто в «Агаресе» увидит её нюни.

6

На кухне пахло луком, персиками и разогретой плитой. Две кухарки за длинным столом резали огурцы с помидорами для овощного салата. Майка боком просочилась внутрь. С тоской глянула на зелёный в цветочек кафель и на неработающий вентилятор.

– Майя Пролетова, правильно? – заметила её одна из женщин. – Как же, как же, ждём тебя. Входи. Я Оля, а вот это – Даша.

Рыжая села на трёхногую табуретку в углу под полками, на которых стояли корзины с фруктами. Помимо яблок, груш и персиков в большой картонной коробке лежали грозди зелёного винограда, и Майка поняла, что каждый спортсмен получит сегодня по веточке на десерт после обеда.

– Ну что же, вперёд! – Оля поставила перед Рыжей мешок с картошкой. – Допрабсила на кухне никогда не лишняя.

– Вот именно что «раб». – Майя выдвинула узкий ящик с приборами и выбирала нож. Все они казались ей недостаточно острыми. – А Фёдор Фёдыч сегодня будет?

– Дык он с начальницей нашей за продуктами в Гурзуф уехал, – весело сказала Оля. – Кто ж его знает, когда вернутся.

– Этот возьми, – склонилась над ней Даша. Она протягивала небольшой ножичек с тонким лезвием и коричневой рукояткой. – Хоть неказистый, но удобный.

– Спасибо.

Майя подняла на неё глаза. Лицо у Даши было круглое, плоское, как тарелка. Капельки пота покрывали лоб. Время от времени они скатывались вниз и исчезали в добрых морщинках вокруг глаз.

– А сколько чистить-то? – спросила Майя.

– Да пока не устанешь, – ответила та задорно, доставая из холодильника подносы с заготовками для запеканки.

Клубни были грязные и кривые, похожие на комья сухой земли. Последние действительно иногда попадались в мешке, рассыпаясь в пыль у Майки в руках.

Послышался звук подъезжающей машины. Даша с Олей вытерли руки о фартуки и поспешили на улицу. Рыжая с облегчением последовала за ними и предусмотрительно остановилась на крыльце, наблюдая, как Фур-Фур, Марья Стасьевна и их помощницы разгружают грузовик.

На траву уже были сброшены коробки с морожеными курами и несколько мешков с макаронами и картошкой. Майка не рвалась помогать. Она хотела вот так: стоять и не шевелиться. Ветерок приятно обдувал мокрое лицо, после дикой смеси кухонных запахов свежий воздух казался сладким.

– Пролетова, привет! – помахал ей Фур-Фур. – Ты что тут делаешь? Почему не на тренировке?

– Её тренер наказал за какую-то провинность, – ответила за девочку Оля, – к нам послал трудом вину отрабатывать.

– Хорошие новости! – обрадовалась Марья Стасьевна. – Что стоим тогда? За дело!

7

Он был голоден с самого утра. Ламия не дала почти ничего. Ему нужна была жертва. Но все дети уже разошлись по тренировкам. В панике он обогнул спортивные корпуса, вернулся к жилым. Ах, как не хотелось нападать в толпе, но, видимо, снова придётся…

– Сейчас! – донеслось до него. – Я мигом! Купальник забыла надеть!

Он увидел вдалеке девочку, она поднималась по тропинке с пляжа. Лиля Бессмертная из секции по настольному теннису. Значит, идёт в третий корпус. Он встал в тень деревьев, так, чтобы она его не видела. К корпусу теннисистов вела дорожка, посыпанная гравием. По бокам дорожки росла трава. Простая, скучная трава. Он захотел, чтобы было иначе.

Почти сразу же он почувствовал, как землю пробили небольшие ростки. «Быстрее, быстрее, девочка скоро придёт сюда». Ростки поползли вверх, превращаясь в сочные зелёные стебли, на ходу обрастая листьями. Со щелчком, почти одновременно, лопнули на них бутоны. И вот уже стебли были все в цветах, напоминающих лилии. Белые нежные соцветия, пятиконечные звёзды семенных коробочек.

Ясенец. Одно из самых ядовитых растений. Людей обжигает и снаружи, и внутри. Обычно ждать боли надо часов двенадцать; но это был сотворённый им ясенец, а он был очень, очень голоден. Всё произойдёт быстрее. Намного быстрее.

Лиля уже бежала по дорожке.

– Ой какие, – остановилась она. – Потряс![48]

Она оглянулась, видимо, чтобы проверить, не идут ли тренеры, не будет ли кто её подгонять, чтобы возвращалась на тренировку. Он встал глубже в тень, не сводя с неё глаз. Девочка не увидела его.

Лиля шагнула в траву и принялась срывать цветы, набирая букет. Из своего укрытия он видел, как по ладоням её течёт сок из стеблей ясенца, как вдыхает она его ядовитые пары.

8

– Пролетова. – Фур-Фур, войдя в кухню, сразу направился к ней.

– А? – безнадёжно подняла глаза Рыжая. После разгрузки машины с продуктами все куда-то исчезли, а её снова посадили чистить картошку.

– Поменяемся? – предложил повар. – Мне картошку – тебе поварёшку, суп мешай.

Майка с благодарностью отложила нож, взяла ведро с очистками и опрокинула его в мусорный контейнер.

– Вот наказание-то мне Яртышников придумал, – проворчала она, вымыв руки и вставая у плиты. – Лучше уж действительно кросс бегать или подтягиваться до посинения.

Фур-Фур хмыкнул.

– А за что он тебя, кстати? – поинтересовалась вернувшаяся вслед за Фур-Фуром Марья Стасьевна.

– Да ерунда, – отмахнулась Майя, – мальчишка один наврал, что мы с Весновой из лагеря ночью сбегали.

– Наврал ли? – сощурилась Марья Стасьевна.

– Наврал, – упрямо повторила Майка. Острая боль пронзила ей спину. Она вскрикнула и зажмурилась.

– Что случилось? – закудахтал Фур-Фур. – Это что, из-за меня, да? Это я тебя зацепил? Извини, пожалуйста, ой-ёй, извини.

Майка открыла один глаз: кастрюля, которую повар водрузил на плиту, была огромной – литров на двадцать. Такой бандурой задеть её только что прорезавшийся хвост – немудрено, что ей так ослепительно больно.

– Ничего страшного, – выдавила она, – я просто ударилась там… вчера. Синяк.

– Может, помазать чем? – спросила Марья Стасьевна.

– Не надо! – Майка почти закричала. – Не надо, – повторила она тише. – Всё уже хорошо, мне не больно.

Она широко улыбнулась. Хвост ныл и дёргал. Пульсирующая боль поднималась до шеи, опускалась в обе ноги. Каждая еловая чешуйка на спине стала будто стальной. Она взяла половник и, отвернувшись от сочувственного взгляда Фур-Фура, начала помешивать суп, в котором всплывали лук, вермишель, картошка и редкие кусочки курицы.

9

В глубине лагеря кто-то резко закричал. Марта вздрогнула и побежала к третьему корпусу. По дорожке туда-сюда носился Пашуля с Лилей Бессмертной на руках.

– Ей плохо, – беспомощно объяснил он, встретившись с Мартой взглядом. – Она задыхается.

Лиля хрипела и держалась за горло рукой; по тыльной стороне ладони, как огонь по траве, расползался безобразный волдырь. Лопнувшие сосудики красными чёрточками виднелись на щеках и на лбу. Она хотела откашляться и не могла.

Марта в ужасе смотрела на неё. Лиля начала клевать носом. Пальмочка на макушке, которую она завязывала себе каждое утро, вяло повисла. Марте вдруг стало очень страшно оттого, что Лиля засыпает. Она приобняла Пашулю:

– Павел Николаевич, Лилю к врачу надо, – и повела его к медкабинету.

Пошли быстрым шагом, почти бегом, но Марте казалось, что они плетутся целую вечность.

– Три ступеньки тут, Павел Николаевич, не споткнитесь! Сейчас я вам дверь подержу.

– Сюда её, на кушетку! – увидев процессию, засуетилась медсестра Нюша.

Пашуля аккуратно положил Лилю. Нюша уже капала в стопку какие-то коричневые капли. Марте она сунула ватку и бирюзовый пузырёк:

– Ей под нос!

Марта вынула резиновую пробку зубами, скривилась от резкого запаха. Смочила ватку и сунула Лиле. Та мотнула головой, попыталась сесть.

– Что произошло? – В кабинет вошла врач Алина Михайловна.

Она села на стул, пододвинулась на нём к кушетке.

– Я шёл к корпусу переодеться и увидел, что Лиле плохо, – ответил Пашуля.

– Астма? Аллергия? – Алина Михайловна смотрела на него поверх очков. И, не дожидаясь ответа, крикнула: – Нюша! Инъекцию антигистаминного!

Лиля стала дышать спокойнее, но в груди у неё слышались хрипы. На руки смотреть было страшно: они теперь все покрылись волдырями. Глаз она не открывала и была бледно-серого цвета.

– Господи, а это откуда? – Алина Михайловна увидела ожоги.

– Утром не было точно, – сказала Марта. – Это только что появилось.

– Никогда такого не видела, – озабоченно сказала врач. – Нюша! Вызови скорую.

Медсестра, только что вколовшая Лиле в предплечье лекарство, бросилась в главный корпус к телефону.