Слишком большая часть буддизма и духовности вообще ориентирована на содержание. Нельзя сказать, что содержание не важно, но оно — лишь половина всей картины, при чём та половина, которая нам уже довольно хорошо известна и в которой мы, скорее всего, успели увязнуть по уши. Под содержанием я имею в виду всё, кроме целенаправленных попыток осознать полную истину трёх характеристик (непостоянства, страдания и отсутствия «я») и постичь абсолютную реальность.
Думаю, будет полезно продемонстрировать это на двух примерах. Первое странное явление, которое я заметил, заключаются в том, что когда ученики собираются, чтобы поговорить о буддизме, они почти не ведут подробных и глубоких обсуждений самой практики медитации. Они почти никогда не говорят о своих усердных попытках по-настоящему, мгновение за мгновением осознавать эти учения. Приемлемы почти любые политически корректные тема, какие только есть под солнцем, кроме тех, что касаются попыток освоения техник медитации — разговоры об этом стали практически негласным табу. Хотя время от времени вспыхивают стихийные «Дхарма-битвы» или оживлённые дискуссии, цель которых — изучать Дхарму или делиться ей, даже в этих случаях речь идёт в основном о философии, а не о чём-то другом.
Второе странное явление, которое я заметил, возникает именно тогда, когда подобных проблем ждёшь меньше всего. Я побывал на множестве ретритов на Западе, где обычно проводятся собрания небольших групп. Учителя Дхармы практически всегда дают указания, подчёркивающие необходимость наблюдать за движением дыхания или ощущениями в ступнях, развивать сосредоточение на объекте, не теряться в мыслях и направлять острое внимание на обнажённую реальность — такую, как есть. Они, как правило, часто используют фразу «мгновение за мгновением», что на моём языке означает: «Быстро!» Именно так всё и должно быть. Они обычно упоминают о таких вещах, как непостоянство, страдание и отсутствие «я», а также говорят о важности прямого, не усложнённого мыслями постижения этих качеств любого переживания. Они вновь и вновь повторяют, что мы не должны теряться в историях и слушать заезженные пластинки ума. Иногда они совершают дорогостоящие путешествия, преодолевая тысячи километров, чтобы помочь людям понять учения, освоению которых они сами, возможно, посвятили долгие годы. Потратив сотни долларов на оплату ретрита и пожертвования, а также время своего отпуска, ученики, вероятно, смогут встретиться с учителем раза три за десять дней ретрита и получат от пятнадцати до двадцати драгоценных минут на разговор с настоящим мастером медитации, если, конечно, их учитель окажется таковым.
Но что же происходит, когда восемь-десять учеников наконец получают шанс встретиться с учителем на собрании небольшой группы, мимолётную возможность понять, чему действительно их может научить учитель? Говорят ли они о своих искренних попытках следовать точным и искусным наставлениям учителя? Как ни странно, похоже, это происходит лишь в редких случаях.
На одном собрании небольшой группы, где мне довелось присутствовать, все говорили о своих неврозах. Вдруг почувствовав, что я, вообще-то, могу привнести в обсуждение что-то полезное, я громко и сердито сказал: «Дыхание! Кто-нибудь из вас пытался наблюдать за дыханием?» Они просто посмотрели на меня, как на сумасшедшего, и продолжили жаловаться на свою психологическую дребедень. Все присутствовавшие в комнате были вполне состоявшимися взрослыми, которые вдруг превратились в нуждающихся во внимании, жалких детей, очевидно, полностью лишённых способности устроить свою жизнь или следовать простейшим указаниям. Избегайте медитационных сообществ, последовательно поощряющих людей вести себя подобным образом. Это признак того, что-то пошло совсем не так, как надо.
Что ещё более странно, в некоторых случаях, когда ученики на самом деле говорят о своих попытках точно следовать указаниям учителей, это настолько шокирует самих учителей, оказывается таким вопиющим нарушением неписанных табу, а, возможно, и страшной угрозой иерархии, что учителя с большим трудом находят на это ответ. В моменты, когда мой цинизм достигал пика, я начинал подозревать, что самый простой способ заставить поволноваться многих современных западных учителей медитации, это заговорить о практике в таком ключе, который подразумевает попытки действительно что-то освоить.
Чаще всего ученики жалуются на свои отношения, детство, невротические мысли и жизненные неудачи — в общем, на содержание. Должен сказать, что с большим сочувствием отношусь к этим людям. Честно. Бог свидетель: у всех нас есть такие проблемы, на которые мы могли бы пожаловаться, и в подходящем контексте такие жалобы могут оказаться весьма полезными. Однако совершенно очевидны две вещи: эти люди потратили слишком мало времени на терапию (или слишком много — на плохую терапию), а также умудрились не услышать ни слова из того, что говорил учитель о практике прозрения. Вообще говоря, то, что у всех нас есть свои проблемы, травмы, боль, шрамы и причуды, — чистая правда. Мы должны научиться так или иначе работать с ними, если хотим быть счастливыми и жить той прекрасной жизнью, которой нам всем хочется жить. Мы должны найти способы работать с содержанием, исцелиться, вырасти, повзрослеть и всё такое, однако мы также должны научиться менять угол зрения и видеть вещи на совершенно ином уровне. Всему своё время и место.
Представьте, что вы — учитель алгебры, который по окончанию очередной темы дал своим ученикам домашнее задание. Однако вместо этого задания ваши ученики принесли вам длинные сбивчивые сочинения о своих детских травмах. Что бы вы почувствовали? К сожалению, именно так чувствуют себя многие учителя медитации. Вообще-то, правда и то, что многим учителям Дхармы очень нравится помогать людям разобраться в их проблемах, и у некоторых это даже получается.
Другие смиряются с тем, что им приходится играть эту роль, хотя предпочли бы учить практикам прозрения. Некоторые учителя просто не выносят ситуаций, когда они долго и старательно дают наставления, а им следует лишь несколько человек, особенно если эти учителя знают, какую прекрасную возможность для более глубокого исцеления, увеличения благополучия и ясности упускают их ученики, которым не удаётся выполнять практику.
Иногда люди, краем уха послушавшие учения о непостоянстве, страдании и пустотности, начинают говорить о них, сосредотачиваясь исключительно на содержании. Они могут говорить: «Ах, да, я непостоянна и в один прекрасный день умру. Это ужасно, эта мысль причиняет мне страдание. Я так опустошена».
Это макро-уровень, то, что касается грандиозных, и всё же грубых концепций и представлений, и поэтому по-прежнему полностью находится на территории философии и экзистенциализма. Тому, кто говорит подобные вещи, нужно не только разобраться, что такое практики прозрения, но и, возможно, больше времени проводить на солнце, заняться физическими упражнениями и даже взять рецепт на антидепрессанты нового поколения. Небольшое количество подобных рассуждений может принести ограниченную пользу, если энергия разочарования будет направлена на практику. Существуют и другие, более искусные способы рассуждения, о которых, однако, лучше поговорить как-нибудь потом (см. Джек Корнфилд, «Путь с сердцем» и Кристофер Титмусс, «Проливая свет на просветление»).
Если бы практикующие медитацию хотя бы попробовали спуститься на микро-уровень и рассмотреть три характеристики всех без исключения небольших отдельных ощущений, составляющих их переживания, возможно, они бы действительно начали понимать реальность на том уровне, на котором что-то меняется. Вдохновить учеников отвлечься от фиксации на содержании и макро-уровне и посмотреть на микро-уровень или универсальный уровень, возможно, самая сложная задача учителя медитации. Иногда я спрашиваю себя, сколько учителей вообще перестали пытаться это делать.
Когда практикующие медитацию во время ретрита концентрируются на содержании, а не пытаются закрепить ум на объекте медитации (что могло бы привести к глубоким прозрениям, вызывающим изменения, которых они ищут), они по сути отпускают вожжи своего ума — и ум несётся, куда глаза глядят. Через пару дней в тишине при почти полном отсутствии отвлечений ум может настолько ускорить прокручивание своего невротического содержимого, что становится похож на турбину реактивного самолёта, летящего на максимальной скорости. Если прежде у этих людей были проблемы, то теперь эти проблемы умножились в 10—100 раз. Такие люди врываются на небольшое групповое собрание, как товарные поезда, гружёные усиленным шумом ума, и демонстрируют, что всё это время купались в глубинном отсутствии явности, развитию которого отдали столько усилий на подушке.
С годами их практика углубляется, но не на территорию прозрения, а на территорию веры, напоминающей эпоксидную смолу, и усиленной фиксации на содержании. Они учатся «говорить по-буддийски». Они изучают «культуру» буддизма так же, как прежде изучали культуру трансперсональной терапии, трансакционного анализа или французского экзистенциализма. Они очарованы собственным растущим знанием пали, модным медным колокольчиком из Непала или знанием тантрической иконографии. Они 108 раз приняли обет бодхисаттвы.
У них могут появиться неврозы, связанные с «правильной речью», а также развиться самодовольство в результате «благородного молчания». Они могут начать приучать себя к мягко-снисходительным и излишне осторожным манерам и речи, которые так и кричат: «Я такооооооой духовный и осознанный!» Попытки быть «хорошими буддистами» (что бы это ни означало) могут привести к фиксации на сложных, необязательных, ограничивающих и даже лишающих уверенности и сил моделях «надлежащего буддийского поведения». Короче говоря, эти люди становятся очень религиозными. В худшем случае они становятся кричащими, искажёнными карикатурами на духовную жизнь. Обычно находиться рядом с такими людьми очень утомительно.
Они даже могут угодить в чрезвычайно распространённую ловушку и начать молиться за «лучшее рождение» и «накопление заслуг», вместо того чтобы на самом деле попытаться освоить искусство медитации и мудрой жизни здесь и сейчас. В общем, культурные атрибуты, догма и сообщество становятся всем, что у них есть, а намерение действительно увидеть сквозь иллюзии, привязывающие их к колесу страдания, теряется где-то по дороге.
В худшем случае они могут продолжать так довольно долго, приобретая солидное ретритное резюме, но не достигнув почти никаких прозрений, и застрять в этом. Они были в Индии, медитировали с этим учителем и с тем учителем, получили тантрические посвящения или даже медитировали двадцать лет. Они попадают в плен всего этого и по какой-то причине начинают чувствовать себя «мудрыми», несмотря на тот факт, что могут не иметь вообще никакого прозрения в абсолютную истину, поскольку в действительности так и не научились практикам прозрения.
Они используют слово «пустотность» в бытовых разговорах, не имея ни малейшего понятия о том, что оно означает. Тем не менее им кажется, что они его понимают, ведь они столько раз его слышали, столько «медитировали» на нём и так долго были духовными. Они с видом экспертов говорят об «отпускании» и «внимательности».
Они даже могут начать учить и вдруг обнаружить, что для этого должны неявно или открыто подтвердить, что полностью поняли то, чему учат. В конце концов, они хотят вселить в других людей веру в свою прекрасную традицию, и поэтому пытаются изобразить ясность ума и отсутствие заблуждений. Они застревают в этом, застревают в помойной куче своих обоснований, не к месту применяемого жаргона и подслащённой догмы, в роли учителя и культурной атрибутике, в которой они успели стать большими экспертами. С этого момента у них почти не остаётся шансов чему-либо научиться, поскольку они угодили в ловушку тех самых учений, которые изначально были предназначены освободить их от таких ситуаций.