1987 год н. э.

– Ну не знаю. – Джеймс встал с подушек, разбросанных по полу, как яркие листья. – Не сказал бы, что я правда, ну знаешь, счастлив. Будешь джин или какую-нибудь подделку?

– Ой, слушай, не грузи вариантами, просто налей, – ответил Портер. Он лежал на черном ворсовом диване, который звал «психологической кушеткой» Джеймса.

– Значит, джин. – Джеймс нажал на кнопку, и в нишу в стене скользнул бокал мартини, ледяной и съедобного вида. Когда он наполнился, Джеймс взял его за ножку и передал Портеру, потом взглянул на Марию и вопросительно поднял косматые брови.

– Nada[150], – ответила она. Она раскинулась на «кресле» – на самом деле скульптуре, – вытянув одну босую ступню и касаясь ноги Портера.

Джеймс смешал себе мартини и взглянул на бокал с отвращением. Если его разбить, подумал он, не будет даже острых краев, чтобы, скажем, порезать себе вены.

– Так о чем это я? Ах да – не сказал бы, что я счастлив, но, с другой стороны, мне и не… э-э…

– Грустно? – подсказала Мария, глядя из-под козырька своей охотничьей шапки.

– Уныло. Я не в унынии. А значит, по логике, должен быть счастлив, – договорил он и скрыл свое замешательство за бокалом. Отпивая, он оглядел Марию от красивых ног до этой уродливой коричневой шапки. В прошлом году в это же время на ней была бейсболка, голубая с золотым кантом. Легко вспомнить, потому что в тот год в Виллидже все девушки носили бейсболки. Мария Катьевна всегда опережала моду – как в одежде, так и в своих картинах.

– А как понять, что ты счастлив? – спросила она. – На прошлой неделе я тоже думала, что счастлива. Закончила свою лучшую работу, а потом пыталась утопиться. Но Машина спустила воду. А потом мне уже было грустно.

– А почему ты пыталась покончить с собой? – спросил Джеймс. Ему приходилось смотреть на нее с усилием, чтобы она не расплывалась в глазах.

– Вдруг пришло в голову, что после идеального произведения художник должен погибнуть. Вот Дюрер обычно уничтожал пластины со своими гравюрами после нескольких оттисков.

– Ну он это из-за денег, – пробормотал Портер.

– Ну ладно, тогда тот зодчий в Аравии. Когда он возвел свой magnum opus, султан его ослепил, чтобы тот потом не строил дешевые копии. Понимаете, о чем я? Вся жизнь творца должна вести к шедевру, а не от него.

Портер открыл глаза и сказал:

– Существовать! Цель жизни – жизнь. Существовать, вот что нужно.

– Какой-то дешевый экзистенциализм, – огрызнулась она, убирая ногу. – Портер, ты все больше и больше похож на этих проклятых музельманов.

Портер сердито улыбнулся и закрыл глаза.

Пора менять тему.

– А слышали про того марсианина, который думал, что он землянин? – начал Джеймс своим приятным профессиональным тоном. – Пошел он, значит, к психологу…

Рассказывая анекдот, он разглядывал их. За Марию волноваться не приходилось, даже с ее драматическими суицидальными порывами. Но вот с Портером все было плохо.

Полное имя – О. Генри Портер, в честь какого-то малоизвестного старинного писателя. Портер тоже писатель, ну или был. Еще несколько месяцев назад он считался гением – одним из немногих в двадцатом веке.

Что-то случилось. Может, общее падение интереса к чтению. Может, в нем с самого начала было заложено саморазрушение. Так или иначе, а Портер стал практически овощем. Даже когда он говорил, то самыми дешевыми клише, что были в моде лет двадцать назад. А говорил он все реже и реже.

Джеймс расплывчато объяснял это влиянием Машин. Портер подвергался воздействию Машин Терапевтической Среды больше других, а его гениальность, возможно, неразрывно связана с тем, что они лечили. Джеймс уже слишком давно отошел от психиатрической практики, чтобы говорить наверняка, но припоминал похожие случаи в духе «выплескивания воды и младенца».

– «Вот почему он светится в темноте», – договорил Джеймс. Как он и думал, Мария рассмеялась, а Портер только выдавил улыбку – поверх своей обычной усмешки таинственного блаженства.

– Анекдот, конечно, бородатый, – извинился Джеймс.

– Это ты здесь бородатый анекдот, – произнес Портер. – Врач по головам и без голов. Чем ты только целыми днями занимаешься?

– Что за муха тебя укусила? – спросила Мария бывшего писателя. – С чего вдруг поднялся из глубин?

Джеймс принес еще бокал из ниши. Сказал перед тем, как поднести его к губам:

– Кажется, мне нужны новые друзья.

Как только они ушли, он пожалел о своей грубости. И все-таки казалось, что смысла вести себя по-человечески уже нет. Он больше не психиатр, а они – не его пациенты. Если он и причинит им какую-нибудь мелкую травму, ее быстренько исправят Машины. Но он все равно бы старался обходить неврозы своих друзей, даже если бы не мог нажать на кнопку «ДРУЗЬЯ» и получить новый набор.

Прошло всего несколько лет с тех пор, как счастье, здоровье и продолжение человеческого рода отдали в ведение Машин, но Джеймс уже и не помнил жизни до Них. В пыльном зеркале его ненужной памяти осталось всего несколько светлых пятен. Он помнил, как работал психиатром на испытаниях Терапевтической Среды.

Он помнил спор с Броди.

– Ну да, работают они в нескольких тестовых случаях. Но до сих пор эти штуковины не сделали ничего, чего не мог бы профессиональный психиатр, – сказал Джеймс.

– Согласен, – ответил его начальник. – Но и ошибок они не делали. Доктор, эти люди здоровы. И больше того – они счастливы!

На тяжелом лице доктора Броди была написана откровенная зависть к этим людям. Джеймс знал, что у его начальника опять нелады с женой.

– Но, доктор, – начал Джеймс. – здесь людей не учат справляться с окружающей средой. Здесь окружающую среду учат справляться с ними. Это не лекарство, это как с ложечки кормить!

Когда человек в депрессии, он получает дозу «Риталина», слушает веселую музыку, а потом к нему неожиданно заглядывает какой-нибудь близкий друг. Если у человека мания или приступы насилия – «Торазин», успокаивающая мелодия, меланхоличные истории по телевизору и, может, холодная ванна. Если ему скучно, то его развлекают; если он в бессильной ярости, то дают что-нибудь сломать; если…

– Хорошо-хорошо, – перебил Броди. – Вот тебе вопрос на миллион долларов: а ты можешь лучше?

Никто не мог лучше. Разрастающийся комплекс Машин Терапевтической Среды двигал научный прогресс за год на тысячелетие вперед. Проект перешел под контроль правительства, чтобы предоставить в распоряжение любого человека, даже с самыми скромными средствами, лучших специалистов в стране – с новейшими сведениями и методами. По сути, эти специалисты работали у каждого пациента на дому, круглосуточно, – поддерживали в нем жизнь, здоровье и счастье в разумных пределах.

И лечением Машины не ограничивались. Они прогрызались через джунгли планеты, шпионили за шаманами, узнавали формулы новых лекарств. В их вотчину перешли фармацевтические исследования, диетология, агротехника и контроль рождаемости. К 1985 году, когда стало ясно, что Машины могут справляться и справляются лучше людей, и почти все в стране хотели стать их пациентами, правительство США капитулировало. За ним последовали и другие страны.

Теперь, насколько знал Джеймс, не работал никто. У всех осталась единственная обязанность: жить счастливо.

И они жили. Счастье гарантировалось всеми реле и транзисторами – от тех, что в кондиционере, до тех, что в сложном компьютерном комплексе под названием МЕДЦЕНТРАЛ в Вашингтоне – или уже в Гааге? Джеймс не читал газеты с тех пор, как люди перестали убивать друг друга, с тех пор, как новости сократились до прогнозов погоды и спорта. Вообще-то, он перестал читать ровно в тот момент, когда стали появляться объявления по поиску работы для врачей.

Рабочих мест не осталось, остались только Счастливые – искусственные должности, придуманные Машинами. На такой работе не бывает неразрешимых или даже трудных задач. Ежедневные требования выполняешь, не переутомляя разум или тело. Работа уже не работа, а терапия и потому постоянно вознаграждает.

Счастье, нормальность. Джеймс видел, как человеческие личности падают, словно множество сложных снежинок, что наконец слепляются в единый бесформенный сугроб.

– Да напился я просто, вот и все, – сказал он вслух. – Алкоголь – это депрессант. Надо еще выпить.

Двинувшись к нише, он слегка пошатнулся. Видимо, пол это уловил, поэтому, когда он нажал на кнопку, та не налила мартини, а взяла его кровь на анализ. Уже через секунду стена предложила ему стакан жидкости. Загорелись буквы: «Выпейте немедленно. Поставьте стакан в раковину».

Он осушил жидкость с приятным вкусом и почувствовал дремоту и тепло. Каким-то образом нашел дорогу в спальню – дверь открылась перед ним сама – и упал на кровать.

Как только Джеймс Р. Фэрчайлд, AAAAGTR-RHO1A, уснул, механизмы вступили в дело, спасая его жизнь. Конечно, непосредственная опасность ему не грозила, но МЕД-8 сообщил о сокращении продолжительности жизни на 0,00005 лет вследствие излишеств, а МЕД-19 сделал вывод на основе его поведения, зафиксированного на магнитной ленте, что индекс суицида подскочил на настораживающие 15 пунктов. От стены ванной отделился диагностический модуль и помчался в спальню, бесшумно остановившись точно рядом с Джеймсом. Он снова взял кровь, измерил пульс, давление, температуру, дыхание, сердцебиение и ритм мозговых волн, сделал рентген брюшной полости. Без дополнительных указаний проверить коленный рефлекс модуль пожужжал обратно.

В гостиной гудела за работой домохозяйка, уничтожая оранжевые подушки, скульптуру, диван и ковер. Оттенок стен стал чуть теплее, почти незаметно. С ним гармонировал цвет нового ковра.

Мебель, выбранная и доставленная без ведома спящего, была в стиле королевы Анны и заняла почти всю комнату. Полиэтиленовая упаковка не снималась, пока комнату не продезинфицировали.

Кухонный ФАРМО-9 заказал и получил новую партию антидепрессантов.

Ллойд Янг всегда просыпался под шум трактора и был ему рад, хоть и знал, что это только запись. Казалось, день почти что начинается правильно. Какое-то время он лежал и слушал и только потом открывал глаза.

Черт, настоящие-то тракторы теперь вообще бесшумные. Работают по ночам, вспахивают за час больше, чем человек управится за двенадцать. Машины накачали в почву новые неизвестные химикаты, согревали ее, получая два полноценных урожая кукурузы за всего одно короткое миннесотское лето.

Какой теперь смысл быть фермером? Но ему просто всегда хотелось, а Машины говорили, что ты можешь получить все, что пожелаешь. И теперь Ллойд жил в сельской местности один – он, двенадцать коров да полуслепой пес Джо. А раз работали Машины, то и делать было нечего. Можно пойти посмотреть, как доятся коровы, или прогуляться с Джо за почтой, или смотреть телик. Зато жизнь была тихая и мирная, как он и любил.

Не считая Их и Их раздражающих повадок. Они хотели имплантировать Джо новые искусственные глаза, но Ллойд не разрешил: если бы Господь хотел, чтобы пес видел, не стал бы его и ослеплять. В том же духе он ответил и на вопрос об операции на сердце. Машинам будто нечем было заняться. Вечно хлопотали над ним – тем, кто и сам умел позаботиться о себе на протяжении учебы в Массачусетском технологическом и двадцати лет работы инженером.

Когда появились Они, он остался без работы, но все-таки не научился на них обижаться. Если из Машин получаются инженеры лучше его – ну, флаг им в руки!

Он открыл глаза и увидел, что может опоздать на дойку, если не поторопится. Даже не задумываясь, он выбрал из гардероба светло-голубой комбинезон с розовым кантом, нацепил голубую соломенную шляпу и побежал на кухню.

Ведро уже стояло у двери. Сегодня – серебристое; вчера было золотое. Он решил, что серебристое ему нравится больше – просто молоко в нем выглядит таким белым и прохладным.

Кухонная дверь не поддалась, и тогда Ллойд понял, что она напоминает обуться. Черт, а ему больше нравится босым. Черт, лучше бы вот так и ходил.

Он бы и доил лучше сам, но Они объяснили, как это опасно. Что там и опомниться не успеешь, как уже получишь копытом в лоб! Насилу уговорил Машины разрешить доить каждое утро одну корову, которую накачивали успокоительными и фиксировали ее ноги стальной рамой.

Он обул удобные голубые сапоги и снова взял ведро. В этот раз дверь открылась без труда – и вдали тут же заголосил петух.

Да, в жизни двери не раз закрывались перед Ллойдом. Достаточно, чтобы он ожесточился, если б не Они. Он знал, что Им доверять можно, хоть они и оставили его без работы в 1970-м. Десять лет он слонялся без дела, пытался устроиться рабочим на фабрику, да куда угодно. И вот, когда он уже был на грани, его спасли Они.

Когда он вошел в сарай, Бетси, его любимая корова джерсийской породы, уже была прикована спящей к раме. Играла динамичная легкомысленная мелодия – самое оно для дойки.

Нет, весь вред не от Машин, знал Ллойд. А от людей. Люди и животные, живые существа – вот кто норовит брыкнуть тебя в лоб. Хоть ему и нравились Джо и Бетси – а они ему нравились больше людей, – по-хорошему, он не доверял и им.

А Машинам доверять можно. Они о тебе заботятся. Одна с ними беда: считают себя больно умными. Всегда такие умные и деловитые, с ними чувствуешь себя ненужным. Будто только стоишь в их тени.

В целом десять минут прошли приятно, и, войдя в прохладную молочную, чтобы опустошить ведро в трубу, которая вела бог знает куда, Ллойд вдруг ощутил странное желание. Ему захотелось парного молока, хоть он и обещал Им этого не делать. Его предупреждали о болезнях, но слишком уж хорошее выдалось утро, чтобы чего-то себя лишать. Он наклонил серебристое ведерко к губам…

И его вышиб из рук удар молнии, обрушив Ллойда на пол. Ну или ему показалось, что это молния. Он попытался подняться и обнаружил, что не может сдвинуться с места. Из потолка стал сочиться зеленый туман. А это еще что за черт? – подумал он и уснул посреди лужи разлитого молока.

Первый МЕД сообщил об отсутствии видимых повреждений. Ллойд К. Янг, AAAAMTL-RHO1AB, крепко спит, пульс учащенный, частота дыхания нормальная. МЕД-8 продезинфицировал помещение и уничтожил все следы сырого молока. Пока МЕД-1 промывал Ллойду желудок и прочищал носовые пазухи, горло, пищевод и трахею, МЕД-8 срезал и уничтожил всю одежду. Пока создавалась новая, Ллойда согревал температурный модуль. Несмотря на смягченный пол, при падении пациент сломал палец ноги. Было решено не передвигать его, а поставить койку с ортопедической вытяжкой там же, на месте. МЕД-19 рекомендовал терапевтическое наказание.

Когда Ллойд очнулся, включился телевизор, где был дружелюбный седоволосый человек.

– Сочувствую вам, – начал он. – Только что вы пережили несчастный случай, чаще всего приводящий к летальному исходу, – падение у себя дома. Отчасти ответственность несут наши Машины, поскольку спасали вашу жизнь от… – Человек замялся, когда позади него загорелись буквы: «БАКТЕРИАЛЬНОЕ ЗАРАЖЕНИЕ». Затем продолжил: – …физически предотвращая опасность для вас. Поскольку других вариантов действий не представлялось, избежать травм было невозможно.

Только вы. В конечном счете только вы можете спасти себя, – человек показал на Ллойда. – Только благодаря вам современная наука сможет что-то изменить. И только вы можете снизить наш шокирующий уровень смертности. Вы же готовы сотрудничать, правда? Спасибо.

Экран погас, и телевизор распечатал брошюру.

В ней во всех подробностях описывался ход несчастного случая и говорилось о вреде непастеризованного молока. Там говорилось, что Ллойд проведет в постели неделю, и предлагалось воспользоваться телефоном и кнопкой «ДРУЗЬЯ».

Профессор Дэвид Уоттли сидел в теплой воде своего бассейна в Южной Калифорнии и хотел поплавать. Но это запрещалось. Видимо, аппараты каким-то образом знали, что он делает, потому что стоило погрузиться глубже чем по грудь, как начинал жужжать в знак предупреждения мотор реанимационного прибора у бассейна. Звук напоминал рычание овчарки. Или, пожалуй, подумал профессор, небесной гончей, анти-Мефистофеля, искушающего добродетелью.

Уоттли посидел совершенно неподвижно, потом нехотя поднял пухлое розовое тело из воды. Эх, все равно что ванну принять. Возвращаясь в дом, он бросил на приземистую Машину взгляд, исполненный ненависти и презрения.

Запрещено как будто все, что хочется. С того самого дня, как ему пришлось бросить английскую литературу девятнадцатого века, Уоттли все больше стесняли веления механики, отнимали прежние удовольствия одно за другим. Уже забыты трубка и портвейн, роскошные обеды, утренние заплывы. Вместо библиотеки теперь стоял автомат, который каждый день выдавал две страницы подвергнутого тщательной цензуре Диккенса. Веселые, колоритные, остроумные пассажи печатались увеличенным шрифтом Schoolbook. Они вгоняли Уоттли в тоску.

И все же он не сдавался. Он обрушивал анафему на Машины в каждой букве писем Дельфинии – воображаемой знакомой – и воевал со своей столовой по поводу обедов.

Если столовая не отнимала еду вовсе, то как минимум старалась отбить аппетит. То окрашивалась в желчно-желтый, то играла громкую динамичную музыку, то на стенах мелькали портреты голых толстяков. И каждый день находила что-нибудь новенькое, и каждый день Уоттли придумывал, как ее перехитрить.

Теперь он облачился в свою академическую мантию и вошел в столовую, готовый к битве. Сегодня, увидел он, вся комната была увешана зеленым бархатом и озарена золотой люстрой. Стол стал тяжелым и дубовым, нелакированным. И без крошки еды.

Зато на нем была привлекательная блондинка.

– Здравствуйте, – сказала она, соскакивая на пол. – Это вы профессор Дэвид Уоттли? Я Хелена Херши, из Нью-Йорка. Я узнала ваше имя благодаря «ДРУЗЬЯМ» и решила вас найти.

– Я… здрасте, – пролепетал он. Вместо ответа она расстегнула платье.

МЕД-19 одобрил то, что происходило дальше, в качестве средства против вредной фантазии «Дельфиния». МЕД-8 спрогнозировал годовой курс лечения и выявил, что итоговая потеря веса может прибавить Уоттли до 0,12 года жизни.

Когда Хелена уснула, профессор сыграл пару матчей с «Идеальным Шахматистом». Когда-то Уоттли был в шахматном клубе и не хотел совсем растерять навыки. А растерять их проще некуда. Он поражался, сколько раз «Идеальному Шахматисту» приходилось жульничать, чтобы поддаться ему.

Но он все-таки побеждал, матч за матчем, и каждый раз «Идеальный Шахматист» качал пластмассовой головой из стороны в сторону и хихикал:

– Подловили вы меня, Уоттли. Еще разок?

– Нет, – наконец ответил Уоттли. Ему это опротивело. Машина послушно сложила доску в грудь и куда-то укатила.

Уоттли сел за стол и начал письмо к Дельфинии.

«Моя дорогая Дельфиния, – царапало его старое стальное перо по хорошей бумаге верже. – Сегодня, пока я плавал принимал ванну в Брайтоне, мне в голову пришла мысль. Я часто тебе рассказывал и не реже жаловался на поведение своего слуги М. Оно – а я не могу себя заставить называть это „он“ или „она“ – чрезвычайно переживает из-за нашей с тобой переписки, вплоть до того что тупит мои перья и прячет бумагу. Я не избавился от него из-за этого непотребства только потому, что скован с ним – да-да, скован странным и ужасным секретом странной прихотью судьбы, порой нередко задумываясь, кто здесь на самом деле хозяин и кто – слуга. Мне все это напоминает старинные комедии, где слуга и хозяин, а также служанка и хозяйка менялись ролями и встречались. Я, разумеется, имею в виду творчество».

На этом письмо кончалось, потому что профессор не придумал, чье имя вставить. Когда он перебрал и вычеркнул Диккенса, Драйдена, Достоевского, Расина, Руссо, Камю и еще десяток имен, чернильница уже опустела. Он знал, что без толку просить еще, потому что Машина категорически против этой переписки…

Выглянув в окно, он увидел яркую розово-желто-полосатую карету «Скорой помощи». Значит, доктор из соседнего дома отправляется в зомби-лэнд? Или, если точнее, в Госпиталь для асоциальных типов. На Востоке страны их называли «музельманы», здесь – «зомби», но суть одна: живые мертвецы, которым уже не нужны умные дома, игры, чернила. Только внутривенное питание, и того немного. Вдруг шторы задернулись сами собой, и Уоттли понял, что как раз доктора сейчас и выносят. Тогда он завершил свою прерванную мысль…

…но все равно его это письмо не устраивало. Он не сказал ни слова о Хелене, обеде, рычании реанимационного аппарата и многом другом. Целых томах многого другого, если бы только хватало чернил, если бы только память не подводила, как только он садился за стол, если бы только…

Джеймс облокотился на мраморную каминную полку в квартире Марии, приглядываясь к другим гостям. Вот фермер из Миннесоты, скучный до невозможности; говорил, будто когда-то был инженером, а сам не смог ответить, что такое логарифмическая линейка. Вот Мария в обществе какого-то мускулистого молодого человека, который не понравился Джеймсу с первого же взгляда, – бывший математик, то ли Дьюс, то ли Клюс. Мария сейчас садилась за шахматы со слегка полным калифорнийцем, а его девушка, красивая блондинка по имени Хелена Херши, встала рядом с ними, чтобы лезть с непрошеными советами.

– Я-то практически гроссмейстер, – объяснял Уоттли, расставляя фигуры. – Наверное, стоит дать тебе фору в одну-две пешки.

– Как пожелаешь, – ответила Мария, – я сто лет не играла. Помню только про «детский мат».

Джеймс встал рядом с Хеленой наблюдать за игрой.

– Я Джеймс Фэрчайлд, – представился он и добавил почти с вызовом. – Доктор медицины.

Губы Хелены, слишком густо накрашенные, раскрылись.

– Я о вас слышала, – пробормотала она. – Это вы тот агрессивный доктор Фэрчайлд, который постоянно меняет друзей, да?

Мария оторвалась от игры. В ее глазах словно не было зрачков, и Джеймс решил, что она накачана «Риталином».

– Джеймс ничуть не агрессивный, – сказала она. – Но злится, если не даешь подвергнуть себя психоанализу.

– Не мешайте играть, – сказал Уоттли. Он поставил на стол оба локтя с видом полной концентрации.

Хелена не расслышала комментарий Марии. Она уже отвернулась и смотрела, как мускулистый математик читает Ллойду лекцию:

– Еще как. Машины полностью взяли на себя воспитание детей. Иначе у нас уже произошел бы демографический взрыв, понимаете? Я имею в виду, кончилась бы вся еда и…

– Умеешь ты их выбирать, Мария, – сказал Джеймс, показывая на молодого человека. – А куда делся тот «писатель»? Портер, кажется? Господи, так и слышу это его: «Существовать!» – Джеймс фыркнул.

Мария снова подняла голову, и в ее глазах без зрачков стояли слезы.

– Портер в Госпитале. Он теперь музельман, – оживленно сказала она. – Хотела бы я что-нибудь чувствовать, но Они мне не дают.

– …это как закон этого, Мальтуса, что ли, или кого-то там еще. Животные растут быстрее овощей, – продолжал математик в разговоре с фермером.

– Шах и мат, – сказала Мария и вскочила на ноги. – Джеймс, у тебя есть «Сахарный табак»? «Шоколад»?

Он достал ярко-оранжевую сигару.

– Боюсь, только «Горький апельсин». Попроси Машину.

– Я сегодня боюсь их просить, – ответила она. – Они мне только лекарства подсовывают… Джеймс, Портера забрали месяц назад, и с тех пор я не могу писать. Как думаешь, я сошла с ума? Машина думает, что да.

– Машина, – ответил он, откусывая кончик сигары зубами, – всегда права.

Увидев, что Хелена уже ушла и присела на китайскую софу, он кивнул и последовал за ней.

Уоттли сидел и дулся из-за «детского мата».

– Не понимаю. Просто не понимаю, – сказал он.

– …это как кролик и черепаха, – рокотал математик. Ллойд торжественно кивал. – Медленный никогда не нагонит быстрого, понимаешь?

– Ну, что-то в этом, конечно, есть, – ответил Ллойд. – Что-то есть. Только мне-то казалось, что как раз медленный и побеждал.

– А… – Дьюс (или Клюс) замолчал и задумался.

Мария бродила по комнате и дотрагивалась до лиц, будто слепая в поисках кого-то знакомого.

– Но я не понимаю! – воскликнул Уоттли.

– А я понимаю, – пробормотал Джеймс с сигарой в губах. Горько-сладкий дым во рту был густым и влажным. Он все прекрасно понимал. Смотрел на них, на одного за другим: бывший математик, который теперь с трудом отличает арифметику от геометрии; бывший инженер – аналогично; художница, которой нельзя рисовать и даже чувствовать; бывший шахматный «гроссмейстер», который разучился играть. И оставалась только Хелена Херши – любовница бедного бестолкового Уоттли.

– А до Машины?.. – начал он вопрос.

– …я была судьей, – ответила она, игриво проводя по его шее кончиками пальцев. – А вы? Что вы были за доктор?

1988 год н. э.

– Это было во время Второй мировой войны, – сказал Джим Фэрчайлд. Он лежал на спине на длинном диване в тигриную полоску, с выпуском «Хот-род комикс» на лице.

– А я думала, она началась только в шестидесятых, – сказала Мария.

– Да, но я про слово «музельман» – оно появилось в нацистских лагерях смерти. Там были люди, которые не могли, ну знаешь, это вынести. Прекращали есть, видеть и слышать. Все называли их «музельмане», потому что они напоминали мусульман, мистиков…

Он замолчал, потому что задумался о Второй мировой. Старые добрые времена, когда человек сам придумывал себе правила. И никакие Машины не указывали, что делать.

Он жил с Марией уже несколько месяцев. Она была его девушкой, прямо как другая Мария – из «Хот-род комикс» – была девушкой другого Джима, Джима «Лихача» Уайта. Забавная штука, эти комиксы. Про настоящую жизнь – и в то же время лучше настоящей жизни.

Мария – его Мария – не была интеллектуалкой. Она не любила читать и думать, в отличие от Джима, но это ничего, потому что это мужчины должны читать, думать, сражаться и убивать. Мария сидела в глубоком кресле лавандового цвета углу и рисовала восковыми мелками. Подняв свое долговязое тело с кушетки, Джим обошел ее и посмотрел на рисунок.

– Нос кривой, – сказал он.

– Какая разница, глупыш. Это же модный фасон. Тут важна только одежда.

– Ну а почему у нее волосы желтые? У людей не бывает желтых волос.

– У Хелены Херши желтые.

– Неправда!

– Правда!

– Нет, они у нее не желтые, а… не желтые они у нее.

Оба замолчали, потому что заиграла их любимая песня. У каждого была своя любимая, у Джима – «Блап», у Марии – «Да, я знаю, что правда тя люблю», – но была у них и общая любимая. Называлась она «Личная трагедия», из тех, где Машина подражала их голосам, поющим хором:

В песне рассказывалось, как Джим Ганн типа больше всего на свете хотел оплатить операцию на глазах для своей девушки, которая хотела любоваться его личной машиной. И тогда он ограбил магазин, но его машину кто-то опознал. Полицейские его застрелили, но:

Конечно, в действительности Мария отлично видела, у Джима не было никакой тачки, никаких полицейских больше не существовало. Но все равно для них двоих это была правда. Они не могли этого объяснить, но знали, что их любовь трагичная.

Зная, что Джиму одиноко и ваще грустно, Мария подошла и поцеловала его в ухо. Легла рядом, и они тут же уснули.

Аудит МЕДЦЕНТРАЛА показал, что численность населения в СЕВЕРАМЕРЕ равна 250 000 000 и стабилизирована. Не считая неполадок в нескольких инкубаторах и одной емкости со случайно зараженными эмбрионами, прогресс соответствовал прогнозу, уровни смертности и рождаемости сравнялись. Норма снова отклонилась к асоциальному типу, УТРОБНАЯ ПОДДЕРЖКА показывала 90,2 процента поступлений взрослых пациентов в оба главных госпиталя.

Резкие аномалии подвергались регрессу в период подросткового возраста, так как не было удовлетворительного способа их нормализации, не считая электрошоковой терапии, при всех ее противопоказаниях.

Ллойд достал карманные часы из нагрудного кармана своего клетчатого комбинезона. Ручки Вкусной Курочки показывали вверх, а значит, он успеет забрать почту перед началом «Фермерских мультиков» по телику. Ллойд не удержался, сунул часы в рот и пожевал. Очень вкусно, но удовольствия мало. Все слишком простое, слишком мягкое. А хотелось чего-то необыкновенного, как в «Фермерских мультиках», когда Черный Ангус хотел убить главного героя, Ллойда Уайта, сломав его Машину, а Ллойд Уайт заколол его вилами-шприцами и отправил в Госпиталь.

Из дома выбежал Механический Джо, зная, что уже пора забирать почту. Повилял хвостом и нетерпеливо заскулил. И какая разница, что это ненастоящая собака, думал Ллойд по дороге к почтовому ящику. Джо нравится, когда его чешут за ухом. Это видно, если в глаза посмотреть. И он куда энергичнее и веселее первого Джо.

Ллойд остановился, вспомнив, как расстроился, когда умер Джо. Эта мысль навевала светлую меланхолию, но Механический Джо уже приплясывал и нетерпеливо лаял. Они снова сдвинулись с места.

Почтовый ящик был битком набит почтой. Тут и новый комикс – «Фермер Ллойд и Джо», – и целая коробка новых игрушек.

И все-таки потом, прочитав комикс, посмотрев «Фермерские мультики» и поиграв в конструктор, Ллойд все равно чувствовал себя как-то тяжело, тоскливо. Плохо все время быть одному, решил он. Съездить, что ли, в Нью-Йорк, повидаться с Джимом и Марией. Может, там и Машины другие, не такие властные.

Впервые ему в голову пришла другая, незнакомая мысль. Может, и жить ему лучше в Нью-Йорке.

ДОРОГАЯ ДЕЛЬФИНИЯ [печатал Дэйв], ЭТО МОЕ ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО ТЕБЕ, ПОТОМУ ЧТО Я ТЕБЯ БОЛЬШЕ НЕ ЛЮБЛЮ. ТЕПЕРЬ Я ЗНАЮ, ИЗ-ЗА ЧЕГО МНЕ БЫЛО ПЛОХО, – ИЗ-ЗА ТЕБЯ. НА САМОМ ДЕЛЕ ЭТО ТЫ МОЯ МАШИНА ХА-ХА А ТЫ НЕБОСЬ И НЕ ЗНАЛА, ЧТО Я ЗНАЮ.

ТЕПЕРЬ Я ЛЮБЛЮ ХЕЛЕНУ БОЛЬШЕ ТЕБЯ, И МЫ ЕДЕМ В НЬЮ-ЙОРК ВСТРЕТИТЬСЯ С КУЧЕЙ ДРУЗЕЙ И ХОДИТЬ НА КУЧУ ВЕЧЕРИНОК И РАЗВЛЕКАТЬСЯ, И МНЕ ВСЕ РАВНО, ЕСЛИ МЫ С ТОБОЙ БОЛЬШЕ НЕ УВИДИМСЯ.

С ЛЮБОВЬЮ И ВСЕ ТАКОЕ,

ДЭЙВ У.

Когда при землетрясении погибло семнадцать миллионов пациентов Западного госпиталя, МЕДЦЕНТРАЛ приказал немедленно перевести остальных на Восток. Всех аномалий, проживающих далеко от Восточного госпиталя, убеждали эвакуироваться в Нью-Йорк. Убеждение происходило следующим образом: влажность и давление постепенно повышались до 0,9 по шкале дискомфорта, на всех поверхностях вокруг пациента незаметно мелькали на долю секунды изображения Нью-Йорка.

Дэйв и Хелена приехали из Лос-Анджелеса на метро, усталые и злые. Сама поездка заняла всего два-три часа, но еще лишний час они провели в такси по дороге к Джиму и Марии.

– Это электрическое такси, – объяснял Дэйв, – со скоростью не больше мили в час. Никогда больше на нем не поедем.

– Я рада, что вы приехали, – сказала Мария. – Нам тут было ужасно одиноко и ваще грустновато.

– Да, – добавил Джим, – и у меня тут есть идея. Мы можем собрать клуб против Машин. Я уже все придумал. Мы…

– Детка, расскажи им про зомби… то есть про музельман, – сказала Хелена.

Дэйв затараторил со взбудораженным, бешеным видом:

– Блин, во, да, их тут был целый миллион вагонов, все такие в стеклянных капсулах. Я даже сперва не понял, что это за фигня, пошел посмотреть. Там плавал такой тощий безволосый дядька, в капсуле внутри другой капсулы. Офигеть как странно.

В честь прибытия гостей играли любимые песни всех четверых – «Дзынь», «Блап», «Да, я знаю, что правда тя люблю» и «Это моя детка», – а стены стали прозрачными, показывали головокружительные виды золотых башен Нью-Йорка. Ллойд, который ни с кем не разговаривал, сидел в углу и притоптывал ногой под музыку. У него любимой песни не было.

– Назовем это «Клуб Джима Фэрчайлда», – объявил Джим. – А цель Клуба – избавиться от Машин. Ну их на фиг!

Мария и Дэйв сели за шахматы.

– И я даже знаю как, – продолжал Джим. – Короче, вот мой план: кто вообще придумал Машины? Правительство США. Ну, больше правительства США нет. Значит, Машины незаконные. Правильно?

– Правильно, – сказала Хелена. Ллойд продолжал притоптывать ногой, хотя музыка уже не играла.

– Они вне закона, – сказал Джим. – Мы их всех убьем!

– Но как? – спросила Хелена.

– Ну, подробности я еще не продумал. Это вы подождите. Но, сами знаете, Машины плохо с нами поступили.

– Это как? – спросил Ллойд, как будто издалека.

– У нас была хорошая работа, мы были умные. Давным-давно. А теперь мы все тупеем. Да?

– Точно, – согласилась Хелена. Открыла маленький флакончик и начала красить ногти.

– По-моему, – сказал Джим, оглядывая всех бешеным взглядом, – Машины хотят сделать всех нас музельманами. Что, кто-то из вас хочет в пробирку? А?

– В пробирку внутри пробирки, – поправил Дэйв. не отрываясь от шахмат. Джим продолжил:

– По-моему, Машины нас чем-то накачивают и делают музельманами. Ну или, может, у них луч какой-то есть, отупляющий. Рентгеновский, типа.

– Надо что-то делать, – сказала Хелена, любуясь своей ногой.

Мария и Дэйв заспорили о том, как ходит пешка.

Ллойд продолжал притоптывать ногой, отмеряя ритм.

1989 год н. э.

У Джимми была клевая мысль, но никто не хотел слушать. Он помнил, что, когда был маленький-премаленький, была такая Яичная Машина, которая умела вынимать яйца из скорлупы и складывать в пластиковые штуки. Смешно было. Джимми не знал, почему смешно, но если вспоминал, то все смеялся и смеялся. Глупые-глупые-глупые яйца.

У Мэри была мысль, правда-правда очень клевая. Только она не знала, как ее сказать, поэтому нарисовала мелком Большущую картинку с Машинами: Мама-Машина, Папа-Машина и много Малышек-Машин.

Лой-Лой говорил. Он строил домик из кубиков.

– Вот я делаю дверь, – говорил он. – А вот малю-юсенькое окошко. А вот… а почему окошко меньше дома? Не знаю. Это труба, а это шпиль, и дверка открывается, а где все люди? Не знаю.

У Хелены был деревянный молоток, и она забивала гвоздики. Бам! Бам! Бам!

– Раз, два, три! – говорила она. – Бум, бам, шарах!

Дэйв расставлял шахматные фигуры рядами, две на две. Хотел расставить три на три, но почему-то не получилось. Тогда он рассердился и заплакал.

А потом пришла Машина и сунула ему что-то в рот, и все тоже это захотели, и кто-то закричал, и пришло еще больше Машин, и…

В МЕДЦЕНТРАЛ поступило закодированное сообщение. Последние пять аномалий исцелены, все физические и мозговые функции сведены к норме. Все сопутствующие данные переведены на УТРОБНУЮ ПОДДЕРЖКУ, где их приняли их в 04:00 по Гринвичу, 1 день, 1989 г. МЕДЦЕНТРАЛ подтвердил сверку времени и выключился.