Солнце стало сверхновой в 33 году П. И. «П. И.» – это «После Исхода». Можно сказать, что Исход состоялся где-то через сто пятьдесят лет от Р. Х. «Р. Х.» – это «Разработка Хода». Ход, если без технических подробностей, – это устройство чуть проще Женщины и намного сложнее секса; благодаря ему судно перестает существовать здесь и одновременно появляется там, минуя все ограничения скорости света. Можно написать довольно впечатляющую историю астрогации о Ходе, со всеми деталями о «здесь» и «там», довольно философскими трудностями поиска их взаимоотношений, но у нас с вами не такой научно-фантастический рассказ.

Для контекста лучше сразу уточнить, что Солнце стало сверхновой не сразу, а было так любезно дать нам достаточно времени для подготовки, поэтому первые пятьдесят лет от Р. Х. прошли в совершенствовании Хода и запуске беспилотных исследовательских миссий, которые открыли множество пригодных для заселения планет, а следующие сто – в попытках подготовить человечество к исходу. Естественно, возникло множество идеологических групп с самым широким разнообразием версий той или иной Идеальной Культуры, и многие ожесточенно враждовали друг с другом. Но Ход подарил так много новых миров на значительном субъективном расстоянии от родительской планеты, что спорщикам можно было обойтись без свар: всего-то подай заявку на свою планету – и ты ее получишь. Сравнительный анализ всяких культурных теорий был бы довольно занимателен, но у нас с вами и не такой научно-фантастический рассказ. Не совсем.

Короче говоря, вышло так, что всего за три десятка лет с лишним Земля обезлюдела, когда многие тысячи кораблей отчалили на сотни планет (оставив позади, разумеется, неизбежных упрямцев, которые хотели умереть на Земле, что, разумеется, и сделали – неизбежно) и новые планеты осваивались с разной степенью отваги и довольно широким разбросом по шкале успешности.

Вышло, однако, и так (по причинам слишком заумным, чтобы разъяснять в таком научно-фантастическом рассказе), что Центральный Ход на Земле – центральный компьютер – остался не только единственным способом учета всех планет, но и единственным способом для них учитывать друг друга; и когда компьютер прибавил и свой яркий мелкий проблеск в океан огня сверхновой, у планет просто не осталось возможностей найти друг друга без трудоемких поисков с помощью беспилотных кораблей и скачков через Ход. Прошло немало времени, чтобы новые планеты дошли до нужных технологий, и еще дольше – чтобы те заработали, но в конце концов на планете, которую назвали Террату (где суффикс означал одновременно и too – «тоже», и two – «2») за то, что она оказалась третьей планетой от солнца типа GO, появилась штука под названием Архив – этакая служба учета и расчета для всех известных обитаемых планет, – и так эта планета стала главным диспетчером по связи и торговле – очень удобно для всех сторон. Побочным эффектом, понятно, стало общее мнение на Террату: мол, раз планета – центр связи, то она и центр вселенной, а раз она центр вселенной, то ей вселенной и править; но таков уж профессиональный риск всех сознательных существ.

Вот теперь уже можно начать разбираться, что же это за научно-фантастический рассказ.

– Чарли Бакс, – рявкнул Чарли Бакс, – на встречу с Мастером Архива.

– Конечно, – ответила красивая девушка холодным голосом, каким красивые девушки говорят со спешащими и возмущенными посетителями, которые явно не замечают – или не ценят, – что девушка красивая. – Вы по записи?

И ведь казался таким приятным молодым человеком, несмотря на всю спешку и возмущение. Но, впрочем, то, как он разом перечеркнул всю свою приятность, когда наконец опустил прищуренный взгляд на ее личико и все равно не оценил ее красивость, ее делало такой же некрасивой, как его – неприятным.

– А у вас, – спросил он холодно, – есть книга записей?

На это девушке ответить было нечего, потому что книга была – лежала раскрытой прямо перед ней. Она нашла золотым и узорно подстриженным ногтем его имя, с отрицательным воодушевлением сверила имя и его лицо, провела ногтем по странице и нашла время записи. Посмотрела на циферблат, встроенный в ее стол, провела рукой над интеркомом и сказала:

– К вам мистер Чарли… э-э… Бакс, Мастер Архива.

– Впустите, – ответил интерком.

– Можете войти.

– И сам знаю, – ответил Чарли Бакс отрывисто.

– Вы мне не нравитесь.

– Чего? – спросил он, но думал уже о чем-то другом и пропал за дверью и раньше, чем она успела повторить.

Мастер Архива проработал на своей должности достаточно, чтобы ожидать, получать и любить вежливость, почтение и послушание. Чарли Бакс же вломился в кабинет, хлопнул на стол свою папку, уселся без приглашения, придвинулся и заревел с красным лицом:

– Вашу ж…

Мастер Архива нисколько не удивился, потому что его предупреждали. Он заранее спланировал, как поставит на место этого дерзкого молодого человека, но при личной встрече с наглостью Бакса все его планы оказались чуть менее чем бесполезными. И вдруг он удивился, потому что одного взгляда гостя на то, как Мастер Архива разинул рот и слабо всплеснул руками (а ведь сам уж думал, что давным-давно забыл такой жест), хватило для того, чего не достигли бы никакие планы.

– А-а-а… вот же хреномантия, – проворчал Бакс, заметно сдуваясь. – Худо хлебанная харчистая хреномантия. – Он бросил взгляд на вскинутые в ужасе брови старика и ослепительно улыбнулся. – Вы-то, наверное, не виноваты. – Улыбка пропала. – Но из всех гидроцефальных, идиотских, кретинских волокит, что я видел в жизни, это – самая дебильная. Вы хоть знаете, сколько порогов я оббил вот с этим… – он постучал по столу тяжелой папкой, – с тех пор, как вернулся?

Мастер Архива знал, но спросил:

– Сколько?

– Слишком много, но все-таки в два раза меньше, чем перед отправкой на Вексвельт. – На этом Чарли резко сжал губы и снова придвинулся, направив на старика горящий проницательный взгляд, будто двойной лазер. Мастер Архива обнаружил, что пытается выиграть в гляделки, но из-за усилий ему приходилось понемногу отклоняться все дальше и дальше, пока его не приперло к спинке кресла с закинутым подбородком. Он уже чувствовал себя глупо, будто на слабо ввязался в драку со слугой какого-то незнакомца.

Первым отвернулся Чарли Бакс, но старик бы не назвал это своей победой, потому что взгляд оставил его так же ощутимо, как если бы его перестали прижимать к креслу, и без поддержки он буквально провалился вперед. Но если это и была победа Чарли Бакса, сам он об этом, похоже, и не подозревал.

– Наверное, – произнес он после долгой задумчивой паузы, – я вам об этом расскажу – о том, как попал на Вексвельт. Сам не собирался – ну или по крайней мере не больше, чем надо. Но я помню, через что прошел, чтобы туда попасть, и знаю, через что прохожу с тех пор, как вернулся, и отличий не вижу. Нет уж, теперь отличия будут. Отныне волоките конец. Еще не знаю, что будет вместо нее, но, клянусь всеми рогами всех сов на северо-востоке Ада, меня заворачивают на выход в последний раз. Да?

Если это было просьбой согласиться, то Мастер Архива не знал, с чем именно. Поэтому только дипломатично ответил:

– Думаю, с чего-то вам начать все-таки надо. – И добавил, не повышая голос, но очень солидно: – И потише.

Чарли Бакс ответил оглушительным хохотом.

– Еще и три минуты ни с кем не проговорил без того, чтобы меня не заткнули. Добро пожаловать в Клуб «Заткни Чарли», члены – полвселенной, потенциальные члены – все остальные. И вы уж простите. Я родился и вырос на Билули, где нет ничего, кроме ветра, скалистых ущелий и прибоя, и шептать там можно только криком, – продолжил он все-таки спокойнее. – Но я сейчас больше о другом затыкании. Я сейчас о мелочи там, мелочи тут, о том, как я их сложил и как пришел к выводу, что существует планета, о которой никто не знает.

– Есть тысячи…

– Я имею в виду планету, о которой не положено знать.

– Полагаю, вы слышали о Магдилле.

– Да, с четырнадцатью разновидностями галлюциногенных микроспор в атмосфере и канцерогенами в воде. Никто туда не хочет лететь, никто не хочет, чтобы туда летели другие, – но все-таки никто не мешает узнавать о планете. Нет, я говорю о планете, на 99 процентов оптимальной для землян, или на 99,99 – и девяток столько, что с тем же успехом можно сдвинуть точку отсчета и сказать, что Земля в сравнении с ней оптимальна на 97 процентов.

– Это почти как сказать «на 102 процента нормальный», – ехидно заметил Мастер.

– Если статистика нравится больше, чем правда, – пробурчал Бакс. – Воздух, вода, климат, местные флора и фауна, природные ресурсы – все по высшему разряду, если не лучше, добраться туда – как делать нечего, и никто о ней не знает. А если и знает, то прикидывается, будто не знает. А если спрашиваешь в лоб, тебя шлют в другую службу.

Мастер Архива развел руками:

– Я бы сказал, обстоятельства говорят сами за себя. Если с этим, эм-м, примечательным местом еще не налажено торговли, это говорит лишь об одном: все, что там есть, легко добыть на уже существующих маршрутах.

– Да хватит толкать эту вонючую свиную!.. – начал было криком Бакс, но потом одернул себя и горестно покачал головой: – Вы уж опять простите, Мастер Архива, но слишком давно у меня это в печенках сидит. Вы сейчас рассуждаете, как парочка троглодитов: мол, незачем строить дом, раз все остальные живут в пещерах. – Увидев закрытые глаза и длинные белые пальцы, массирующие белые виски, Бакс прибавил: – Я же извинился, что наорал.

– В каждом городе, – терпеливо начал Мастер Архива, – на каждой заселенной планете во всей известной вселенной существуют бесплатные общественные клиники, где расшатанные нервы вылечат или хотя бы выпишут рецепт – быстро, действенно, достойно. Прошу, не сочтите вторжением в вашу личную жизнь мое, признаться, непрофессиональное наблюдение (как вы понимаете, я не претендую на звание психотерапевта): порой гражданин и сам не замечает, как у него плохо с нервами, хоть это ясно – даже, пожалуй, мучительно очевидно – всем окружающим. А значит, сложно назвать чем-то нелюбезным или злонамеренным, если какой-нибудь понимающий незнакомец предложит…

– Это вы так красиво говорите, что мне бы надо полечить голову.

– Ни в коем случае. Я не специалист. Но я считаю, что посещение клиники – и до одной отсюда как раз рукой подать, – оно, скажем так… э-э… упростит наше общение. Буду рад назначить вас на другой день, когда вас вылечат. То есть когда вы… э-э… – Мастер Архива замолчал со слабой улыбкой и потянулся к интеркому.

Бакс, чуть ли не на скорости скачка через Ход, словно перестал существовать в кресле посетителя и в мгновение ока возник у стола, длинная рука и мясистая ладонь закрывали интерком.

– Сначала выслушайте, – сказал он тихо. Очень тихо. И это было куда удивительней, чем если бы Мастер Архива вдруг затрубил, как слон. – Выслушайте. Пожалуйста.

Старик убрал руку, но сплел пальцы со второй, положив на край стола. Вся его поза кричала об упрямстве.

– У меня мало времени, а у вас очень большая папка.

– Большая, потому что я не упускаю детали – это я не хвастаюсь, а жалуюсь: иногда сам не знаю, когда надо закончить. Суть-то я могу пересказать быстро, весь материал ее просто доказывает. Может, и десятой части хватило бы, но, понимаете, я… черт, ну мне просто не наплевать. Ни с высокой, ни с низкой колокольни не наплевать. Неважно – вы уже нажали правильную кнопку в Чарли Баксе. «Упростит наше общение». Ну хорошо. Я не буду материться, не буду орать и не займу много времени.

– Да неужто получится?

– Ах ты хренов… так. Ну-ка, Чарли. – Он сверкнул энергичной улыбкой, потом склонил голову и сделал глубокий вдох. Снова поднял глаза и тихо ответил: – Еще как получится, сэр.

– Ну что ж. – Мастер Архива жестом предложил вернуться в кресло для посетителей: слишком уж могуче и широкоплече высился над ним Чарли Бакс – даже раскаивающийся Чарли Бакс. Но усевшись, тот молчал так долго, что старик уж нетерпеливо заерзал. Чарли Бакс тут же это заметил и пояснил:

– Просто собираю мысли в кучку, сэр. А то вам сейчас покажется, будто мне можно поставить диагноз «жертва шокера» и сослать в дурку, да, даже при всей вашей скромности насчет медицинских познаний. Я когда-то читал рассказ про маленькую девочку, которая боялась темноты, потому что у нее в чулане сидел маленький фиолетовый волосатый человечек с ядовитыми клыками, и ей все говорили – нет-нет, не может быть, думай головой, будь смелей. А потом ее нашли мертвой со змеиным укусом, а ее собака загрызла маленького волосатого фиолетового человечка, и все такое прочее. Если я сейчас начну рассказывать, что какой-то заговор не дает мне раскопать данные о планете, а когда наконец я так разозлился, что сам собрался на нее посмотреть, «они» сделали все, чтобы меня остановить; «они» выиграли за меня в лотерее путевку куда-то еще, чтобы потратить мой отпуск впустую; когда я отказался, «они» заявили, будто на орбите той планеты нет Маяка Хода, а в реальном космосе туда лететь слишком долго (а это полная хре… э-э… хрестоматийное вранье, сэр!), и когда я придумал туда маршрут скачками, «они» запутали мою кредитную историю, чтобы я не смог купить билет; ну, мне самому нечего будет возразить, если обзовете меня параноиком и пошлете лечиться из человеческого сострадания. Вот только штука в том, что ровно так и обстояло дело – это не бред, во что бы там ни верили все люди вокруг плюс две трети Чарли Бакса (к тому-то моменту, когда со мной закончили «они»). У меня было только чуть доказательств – и я верил. А еще у меня была куча мнений, убеждавших, что это глупость. Вы поймите, сэр: я должен был полететь. Должен был постоять по колено в траве Вексвельта, в кедровом аромате костра, на теплом ветре в лицо… – И когда мои ладони держала в руках девушка по имени Тинг – как и сердце, и надежды, и ослепительное изумление цвета рассвета, вкуса слез – …чтобы наконец поверить, что все это время я был прав, и есть такая планета Вексвельт, а на ней – все то, о чем я и подозревал. – И больше, о, намного больше, чем я тебе поведаю, старик.

Чарли замолчал, глядя сияющими глазами куда-то далеко.

– И что же вас сподвигло на это… это странствие?

Чарли Бакс поднял свою большую голову к потолку, заглянул куда-то далеко, в прошлое, в поисках полузабытой мелочи.

– Хм! Чуть не забылось во всей этой кутерьме. Работал я в «Межпланетном Банке и Тресте», вбивал данные в диспетчерский компьютер. Не такая уж и скука, как можно подумать. Я когда-то чуток работал геологом, так что для меня грузы – не просто название, количество и стоимость. Хм! – раздалось удивленное фырканье, переводившееся как «Эврика». – Я даже могу назвать тот конкретный груз. Полевой шпат. Применяется в производстве фарфора и стекла, в старомодном стиле. Цепкая у меня, видать, память. Сколько я там работал, измельченный и упакованный шпат шел в доках где-то за двадцать пять кредитов тонна. Но тут один наш клиент привозит его за восемь с половиной на условиях ФОБ. Ну, звоню я в фирму за подтверждением; и заметьте – меня это не очень-то волновало, но одна такая цифра может сдвинуть статистику импорта и экспорта за целые годы. Тамошний бухгалтер все сверил и выяснил, что все верно: восемь с половиной за тонну, высококачественный полевой шпат, измельченный и упакованный. Какой-то брокер с Леты: повторно с ним связаться так и не удалось.

Тут и запоминать было бы нечего, если б не новый случай. Теперь уже ниобий. Это который еще называют колумбием. Среди прочего нужен, чтобы делать сталь нержавеющей. Никогда не видел партию стержней дешевле 137 кредитов, но вот, пожалуйста, небольшое количество – подчеркну, маленькое, – продано за девяносто. Да еще листовой, процентов на тридцать дешевле, чем я встречал раньше, фрахт оплачен. Сверяю и это. Все точно. Выплавленный и чистый, говорят мне. Я и об этом было забыл – или думал, что забыл. Потом тот космический рабочий… – А звали его – честное слово! – Мокси Магиддл. Косоглазый коротышка с раскатистым хохотом, от которого так и распирало стены того хонки-тонка в космопорте. Пил только алкоголь и иглы даже пальцем не касался. Рассказал анекдот про малого с большим золотым шурупом в пупке. Рассказывал о других временах и местах – самые разные байки, просто-таки удивительный дар травить байки. – И упомянул походя, будто Лета – это такое место, где закон один – «развлекайтесь» – и никто его не нарушает. Вся планета – сплошной перевалочный пункт и курорт. Водный мир с крошкой суши в тропиках. Всегда хорошая погода, всегда легкая жизнь. Ни тебе промышленности, ни сельского хозяйства, только – ну, сфера обслуживания. Тысячи людей тратят сотни тысяч кредитов, пара десятков гребут миллионы. И все довольны. Я ляпнул про полевой шпат – наверное, просто чтобы показалось, будто и я про Лету что-то знаю. – И сел в лужу. Мокси уставился на меня так, будто увидел впервые и увиденным крайне недоволен. Если это брехня, то дурацкая. «Полевой шпат в болоте не нароешь, приятель. Ты подкалываешь или сам себя дурачишь?» И прекрасный вечер вдруг усох и развеялся. – Он сказал, что шпат ну никак не мог прийти с Леты – это же водный мир. Наверное, я бы об этом и забыл, если б не кофейные бобы. «Блю Маунтин», так оно называлось: компания утверждает, будто у них разновидность с самой Старой Земли, с острова под названием Ямайка. А еще утверждала, что этот кофе растет только на высоте и в прохладе, в тропиках, – настоящее горное растение. Мне он нравился больше любого другого, что я пробовал, но когда я вернулся за добавкой, их уже распродали. Я попросил управляющего заглянуть в записи и через оптовика с Террату дошел до брокера, а потом и до импортера – ну нравится мне этот кофе!

И по его словам выходило, что он с Леты. Прохладное высокогорье и все такое прочее. Порт-то на Лете и правда находится в тропиках, но только для прохлады нужны горы, которые настоящие горы.

Шпат, который не мог, но все-таки пришел с Леты – да еще по таким ценам! – напомнил о ниобии, и тогда я проверил и его. И пожалуйста – Лета, снова-здорово. Нельзя, ну просто нельзя произвести чистый ниобиевый стержень или лист без шахт, плавилен и заводов.

Следующий выходной я провел здесь, в Архивах, и раскопал историю Леты, я вам клянусь, до середины – аж до Илема и Большого Взрыва. Это болото, практически всегда было болотом – и что-то не складывалось.

И не подумайте, это все мелочь и о ней наверняка имелось простое и внятное объяснение. Но мелочь или нет, а она засела у меня в голове. – И к тому же выставила полным балбесом перед чертовски хорошим человеком. Старик, если б я тебе рассказал, сколько шатался по космопорту в поисках того косолапого космического гнома, ты бы уже сейчас меня заткнул и вызвал шокеры. Потому что я стал одержим – не той одержимостью, что толкает на поступки, а очень мелкой и глубинной, как камешек в ботинке: вроде не очень-то и мешает, но напоминает о себе каждый раз, как наступишь. А потом однажды – ох, да уж месяцы спустя, – старина Мокси Магиддл объявился и вытряхнул мой камешек. Фух! Старина Мокси… он меня, правда, сперва и не узнал. Чудной коротышка, у него мозги так устроены: забывает все, что ему не нравится, – напрочь вылетает из головы. А та история про шпат, когда человек, с которым приятно выпить и потравить байки, вдруг напускает важности и врет, да вдобавок так глупо, – ну, от этого у Чарли в голове остался круглый нуль, только минус цена пяти человеко-часов бражничества. Потом, когда я его подловил – чуть ли не за руки скрутил – и рассказал о шпате, о ниобии, а теперь и о горном кофе, что все проверено и перепроверено, оплачено, отгружено, доставлено, застраховано, – все неопровержимо летское и у меня даже чертовы чеки есть, тут Мокси хохотал до слез: чуточку – над собой, чуточку – над ситуацией, в основном – надо мной. Потом мы кутили долгую ночь, и я напивался, и знаете что? В жизни не пойму, как в Мокси Магиддла столько влезает. Но он поведал, откуда на самом деле все эти поставки, и расплывчато намекнул, почему никто не рвется это признавать. И как именно называют всех мужчин-вексвельтцев.

– Однажды я сказал об этом агенту по приему грузов, – продолжал Бакс для Мастера Архива, – и он раскрыл загадку: и шпат, и ниобий, и кофе поступили с Вексвельта и переправлены на Лету местными брокерами, которые частенько добывали хорошую партию, сбывали и ныряли обратно в местные смачные заведения.

Но если планета делает прибыль на товарах такого качества и по таким ценам – при этом с перегрузкой через другой порт! – значит, она может заработать и куда больше. А еще ниобий – это элемент 41, а согласно гипотезе Элкхарта, на планетах, где в наличии элементы с первого по третий период, велики шансы найти их все. А уж тот кофе! Я ночами не спал, гадая, что же на Вексвельте не доходит до экспорта, если такой кофе раздают свободно.

Ну, ничего удивительно, что я прибыл сюда читать про Вексвельт. О, в базе он указан, это конечно, но если торговля с планетой и велась, то все записи о ней вычистили уже давно – мы стираем клетки памяти неактивных пунктов каждые пятьдесят лет. Я хотя бы узнал, что Вексвельт стирался четыре раза – хотя в последние три он уже мог и не числиться.

Вот что, по-вашему, в Архиве есть про Вексвельт?

Мастер Архива не ответил. Он знал, что в Архиве есть на тему Вексвельта. Он знал, где это можно найти и где – нет. Он знал, сколько раз этот упорный молодой человек возвращался расковыривать эту загадку, сколько изобретательных подходов применял, насколько мало нашел, насколько меньше бы нашел, если бы попробовал искать сейчас. Он не ответил ничего.

Чарли Бакс начал загибать пальцы:

– Астрономия: никаких данных дальше двух световых лет. В пределах двух световых лет – ничего, кроме сестринских планет (все мертвые) и спутников. Космология: если фотосканирование и проводилось (но как же оно не проводилось, если без него чертова планета вообще бы нигде не числилась!), то пропало и не обновлялось. То есть нельзя даже узнать, где Вексвельт находится в реальном космосе. Геология: никаких отчетов. Антропология: никаких отчетов. Потом что-то о местном водородном напряжении и излучении родительской звезды, но и от этого толку ноль. И вывод по торговле: не ведется. Планета считается нежелательной. Ни слова о том, кто так считает или с чего вдруг.

Я попытался подобраться к ответу, поискав пилотируемые экспедиции, но в связи с Вексвельтом нашел имена только трех астронавтов. Трошан. По возвращении влез в какие-то неприятности и был казнен – а вы вот знали, что шесть-семь веков назад у нас казнили некоторых преступников? – но за что, понятия не имею. В общем, отчет он, видимо, подать уже не успел. Потом Барлоу. О, Барлоу-то отчитался. Могу пересказать весь его отчет слово в слово: «Ввиду условий на Вексвельте контакт не рекомендуется» – точка. Если считать за слово, это самый дорогой отчет в нашей истории.

Так и есть, сказал Мастер Архива, но не вслух.

– А потом Вексвельт исследовал некий Оллмен, но – как говорится в отчете – «по возвращении выяснилось, что Оллмен страдает от долгого пребывания в замкнутом пространстве и помутнения сознания, отчет не принят». Это значит – «уничтожен», Мастер Архива?

Да, подумал старик, но вслух сказал:

– Не могу ответить.

– Ну и вот, – сказал Чарли Бакс. – Если бы я хотел показать классический случай того самого, что в старых книжках зовется манией преследования, мне бы хватило просто пересказать все как было. Как тут даже не заподозрить, что это «Они» выбрали меня в качестве идеальной цели и разложили все эти намеки – дешевый шпат, качественный кофе: приманку, которую я не мог упустить, против которой не мог устоять. Как тут не задуматься, что ходячая карикатура с комедийным именем – Мокси-мать-его-Магиддл – работает на «Них»? А что случилось дальше, когда я честно и открыто заявил своим следующим местом отпуска Вексвельт? Мне ответили, что на орбите Вексвельта нет Маяка Хода – лететь можно только через реальный космос. Выясняется, что это ложь, но ни отсюда, ни с Леты это не проверишь – Мокси тоже не знал. Тогда я взамен заявил Вексвельт с маршрутом в реальном космосе через Лету – и услышал, что Лета не рекомендуется в качестве туристической точки и все равно оттуда ничего не вылетает. Тогда я заявил Ботил, потому что знаю, что это туристическая точка, и знаю, что там есть космические шаттлы и чартерные суда, а на звездных картах он обозначен как Крикер-III, тогда как Лета – Крикер-IV, и тут я выигрываю хер… э-э… лотерею и бесплатную путевку на распрекрасный Зинип, рай из раев с двумя крытыми гольф-кортами аж на тридцать шесть лунок и бесплатными молочными ванными. Я пожертвовал путевку какой-то там благотворительности. Сказал, хочу экономить на налогах, и выбрал свои билеты на Ботил, как и планировал. Пришлось все делать заново, потому что всю мою транзакцию отменили, когда узнали о лотерее. Звучит-то вроде бы логично, но повторно она проводилась так долго, что я пропустил свой корабль и лишился недели отпуска. А когда пошел расплачиваться за билет, у меня обнулился счет, и еще неделя ушла на исправление этой прискорбной ошибки. Когда у туроператора остался только один рейс, то из-за того, что весь тур длился две недели больше моего отпуска, транзакцию отменили снова – совершенно уверенные, что я и сам туда не захочу полететь.

Чарли Бакс опустил взгляд на свои руки, сжал их. Архив наполнился хрустом. Бакс его как будто и не заметил.

– Наверное, любой в здравом уме уловил бы намек уже давно, но меня «Они» недооценили. Давайте расскажу, что я имею в виду. А то ведь я не имею в виду, будто я человек из стали и если уж сказал, то сделал. И не хочу хвастаться отвагой и крепостью своих убеждений. Мне было почти не в чем убеждаться, кроме того, что есть целая цепочка совпадений, которую никто не желает толком объяснить, хотя объяснения наверняка идиотически элементарные. И я никогда не считал себя особенно смелым.

Мне было просто… страшновато. О, конечно, были и досада, и злость, но по большей части – страх. Если бы хоть кто-то дал вразумительное объяснение, я бы тут же все бросил. Если бы кто-нибудь вернулся с Вексвельта и объявил, что это токсичная планета (с залежами хорошего шпата и всего одной незагрязненной горой), я бы посмеялся и забыл. Но меня все это – особенно последняя часть, попытки забронировать перелет, – нешуточно напугало. Я дошел до точки, когда мог поверить, что не схожу с ума, только если бы прошелся по Вексвельту, узнал, в чем там дело. А как раз этого-то мне и не разрешали. А значит, я не мог найти неопровержимые доказательства – и кто скажет, что я бы не провел следующую пару сотен лет в гаданиях, когда наконец выпадет этот камешек из ботинка. Можно мучиться из-за чего-то конкретного, Мастер, а можно мучиться из-за страха перед мучением. В общем, я боялся и собирался бояться дальше, пока не разберусь.

– Надо же. – Старик помалкивал и слушал так долго, что его голос прозвучал по-новому, требовал внимания. – Как мне кажется, есть выход куда как проще. В каждом городе на каждой обжитой планете найдется бесплатная клиника, где…

– Вы это уже какой раз повторяете, – пророкотал Чарли Бакс. – Есть у меня пара ласковых на этот счет, но не сейчас. А что до похода к костоправу, так вы не хуже меня знаете: ничего они не меняют. Просто помогают свыкнуться с тем, как все есть.

– Не вижу разницы, а если она и существует, то не вижу в этом ничего плохого.

– Вот подходит ко мне как-то раз друг и говорит, что умрет от рака через восемь недель: «как раз успею», – говорит он и хлопает меня так, что перед глазами красные точки плывут, «как раз успею к похоронам», – и уходит, хохоча, как ненормальный.

– А было бы лучше, если бы он прятался под одеялом в ужасе и страданиях?

– Тут я ответить ничего не могу, но знаю одно: ничего хорошего я в его случае не увидел. Неважно: просто есть нечто под названием Вексвельт, и если бы меня прокатили через какой-нибудь аппарат, чтобы я потом думал, будто ничего под названием Вексвельт нет, то лучше бы мне не стало, – и только не говорите, что тамошние дружелюбные и услужливые пятновыводители сделали бы что-нибудь другое.

– Но разве вы не понимаете, вы бы больше не…

– Ну, зовите меня устаревшим. Зовите радикалом, если хотите, или невежей. – Чарли Бакс снова грохотал во весь голос, слишком распалившись, чтобы переживать на этот счет. – Слышали ту старую шутку, что в каждом толстяке сидит тощий и кричит, чтобы его выпустили? Меня просто не отпускает мысль, что если что-то есть, то меня можно чем-нибудь напичкать, разобрать по кирпичикам и обработать, пока я не захохочу, не захихикаю и не признаю, что этого чего-то вовсе даже нет, и даже пойду давать речи и убеждать в этом остальных, но где-то внутри меня, в глубине души, всегда буду сидеть я с заклеенным ртом и связанными руками, колотиться о стенки моего нутра и твердить, что это что-то все-таки есть. Но почему мы все обо мне да обо мне? Я пришел поговорить о Вексвельте.

– Сначала ответьте: вы правда верите, будто вас пытались остановить некие «Они»?

– Ни черта не верю. Я думаю, мне мешает какая-то закоснелая глупость, которая утвердилась и стала принятой, вот в файлах и нет данных. Вряд ли сейчас найдутся такие дураки, чтобы что-то скрывать. Хочется верить, на этой планете люди могут взглянуть правде в глаза и не испугаться. А если и испугаются, то все равно задумаются и примут в расчет. А те крысиные бега с моим отпуском – в каждом случае существовала какая-то уважительная причина. Наука и математика неплохо объясняют механику «черной полосы» и «невезучих дней», но прекратить их не могут.

– Итак. – Мастер сложил пальцы домиком и посмотрел на конек. – И как же вас все-таки угораздило попасть на Вексвельт?

Бакс включил свою яркую улыбку во весь рот.

– Я часто слышу про свободное общество и про то, что всегда найдутся те, кому хочется подкроить его по краям – уголок тут, уголок там. Может, в этом что-то и есть, но до сих пор никто не отнял у человека свободу выставить себя круглым дураком. Например, свободу уйти с работы. Я уже сказал, что это была только черная полоса – но черную полосу можно обхитрить так же просто, как всемогущих хитроумных «Их». Как по мне, большинство черных полос зависит от жизненного темпа человека. Он с него сбивается, и теперь каждый его шаг – мимо ступеньки. Если он не может настроиться или старается сохранить темп – ну, впереди еще ряд ступенек, уложенных точно так же, и об каждую он вывихнет лодыжку. А надо пойти против течения. Это уже неизвестная территория, и там может хватать своих опасностей, но одно точно: там нет абсолютно неопровержимых, абсолютно спланированных страданий.

– Как вы попали на Вексвельт?

– Я же ответил. – Он подождал, потом улыбнулся: – И могу повторить. Я уволился. «Они», или «неудачный период», или паршивые Мойры, или у чего там на меня зуб – они меня контролировали, потому что всегда знали, где я, где буду дальше и чего хочу. И поэтому заранее подкарауливали. Вот я и пошел против течения. Дождался, когда кончится отпуск, и ушел из дома без багажа, отправился в местный банк и снял все свои кредиты раньше, чем опять началось невезение. Потом отправился через Ход на Лунату и взял билет на полугрузовом судне до Леты.

– Билет взяли, но не полетели.

– Вы знаете?

– Я спрашиваю.

– А, – сказал Чарли Бакс. – Ну да, так и не ступил в их уютную каютку. А соскользнул по трубопроводу для грузов и закопался во трюме № 2 с тонной овса. Забавное положение, Мастер Архива. Даже малость жалко, что меня никто не вырыл, чтобы задать пару вопросов. Зайцем быть запрещено, но согласно закону – а закон я знаю в точности, – заяц – это человек без билета. Но билет я приобрел и оплатил сполна, и все бумажки по поводу того, куда я лечу, были в полном порядке. Упрощало жизнь и то, что летел я туда, где людям по большей части плевать на бумажки.

– И вы решили, что попадете на Вексвельт через Лету.

– Решил, что шанс есть, а других возможностей нет. Грузы с Вексвельта явно шли через Лету – иначе бы я в это дело и не втянулся. Я не знал, вексвельтское это судно или без флага (будь это лайнер, я бы знал), когда оно прибудет и на Вексвельт ли вернется, когда отчалит. Знал я только одно: Вексвельт торгует с Летой, и это единственное место, где можно найти корабли туда. Вы знаете, что творится на Лете?

– У нее есть своя репутация.

– Но вы знаете?

На лице старика от раздражения подернулся мускул. Вдобавок к уважению и послушанию он привык поучать и не привык, что поучают его.

– Все знают о Лете.

Бакс покачал головой:

– Не знают, Мастер.

Старик поднял руки, потом опустил.

– И у этого есть свое назначение. Человечество всегда…

– Вы одобряете Лету и то, что там творится.

– Это не вопрос одобрения или неодобрения, – неловко ответил Мастер Архива. – Об этом узнаешь, признаешь, что для некоторых представителей нашего вида это необходимо, понимаешь, что Лета не делает вид, будто она не то, чем является, а потом – смиряешься и занимаешься своими делами. Так как вы попали на Вексвельт?

– На Лете, – неумолимо гнул свое Чарли Бакс, – можно делать что угодно с кем угодно – причем в любом числе или комбинации. Главное – платить.

– Нисколько в том не сомневаюсь. Теперь к следующему этапу вашего пути…

– Есть люди, – сказал Чарли Бакс, внезапно и ошеломительно тихо, – которых привлекают болезни: язвы, Мастер Архива, культи. А на Лете есть люди, которые развивают у себя болезни, чтобы таких клиентов привлекать. Старухи, Мастер, с грязной иссушенной кожей, и парни, и маленькие…

– Немедля прекратите эту тошнотворную…

– Сейчас-сейчас. Одна из неписаных и нерушимых традиций Леты – если кто-то может заплатить за участие, другие могут заплатить за просмотр.

– Вы закончили?! – В этот раз кричал уже не Бакс.

– Вы смиряетесь с Летой. Вы поддерживаете Лету.

– Я не говорил, что поддерживаю.

– Вы торгуете с Летой.

– Ну разумеется. Это не значит, что мы…

– На третий день (или, вернее, ночь) моего пребывания там, – говорил Бакс, перекрывая то, что превращалось в беспомощное заикание, – я свернул с одной из главных улиц в переулок. Я знал, что это не самый мудрый поступок, но в тот момент шла ожесточенная борьба между мной и уличным углом, при участии диких виражей. Я в любом случае собирался повернуть направо и уже видел, куда мне надо, через переулок.

Мне не описать, как быстро это произошло, откуда они появились – человек восемь, кажется, в переулке, не самом темном, но очень узком, который всего минуту назад просматривался из начала в конец.

Меня схватили со всех сторон, подняли, швырнули навзничь на землю и сунули в лицо яркий фонарик.

Женщина сказала: «От черт, эт не он». Мужской голос велел меня отпустить. Меня подняли на ноги. Кто-то даже меня обмахнул. Женщина с фонариком принялась извиняться. Причем довольно культурно. Сказала, они слышали, будто здесь пройдет… Мастер, даже не знаю, стоит ли мне говорить такие слова.

– Насколько это необходимо, чтобы…

– Ох, ладно, наверное, не стоит, вы и так все знаете. На любом судне, в любой строительной бригаде, на любой ферме – везде, где работают или собираются мужики, есть на английском языке одна словесная пуля, которая обязательно начнет драку. Если нет, оскорбленному уже никогда не восстановить репутацию. А женщина назвала его так же легко, как если бы сказала «терранец» или «летец». Объяснила, что один такой как раз сейчас в городе и они его ищут. Я ответил: «Ну ничего себе». Из тех фразочек, которые можно сказать где угодно о чем угодно. Другая женщина сказал, что я мужик крупный, не хочу ли попинать его вместе с ними. Кто-то из мужчин сказал, что не против, но, чур, по голове бьет он. Другой с ним заспорил, а третья женщина сняла туфлю и одним взмахом дала им обоим пощечину грязной подошвой. Велела заткнуться, а то в следующий раз врежет каблуком. Женщина с фонариком захихикала: «В этом Хелен мастерица». Она говорила с очень красивым выученным акцентом. Сказала, Хелен может выбить глаз точно, как крупье. Тут третья женщина вдруг воскликнула: «Дерьмо собачье!» Попросила посветить. Дерьмо уже засохло. Кто-то из мужиков предложил его смочить. Она ответила – нет, она нашла, она и смочит. И тут же присела у всех на глазах. Попросила свет, а то не видно, куда целиться. На нее посветили. Одна из самых красивых женщин, что я видел. Что-то случилось, Мастер?

– Мне бы хотелось, чтобы вы просто рассказали, как вы вошли в контакт с Вексвельтом, – произнес старик тише обычного.

– Но я и рассказываю! – ответил Чарли Бакс. – Один, урча от удовольствия, бросился к ней и начал мешать эту дрянь руками. А потом, будто у них было шестое чувство, фонарик погас и они просто – пропали! Как не было. Из ниоткуда появилась рука и прижала меня к стене. Не было ни звука – даже дыхания. И только тогда вексвельтец свернул в наш переулок. Понятия не имею, как они поняли, что он появится.

Притянула меня, как я узнал через секунду, девушка с фонариком. И я сомневался, что у ее руки есть право быть там, где я ее обнаружил. Я ее схватил, но она вырвалась и вернулась на место. Потом я почувствовал, как мою ногу задел фонарик. А человек шел к нам. Крупный, держался прямо, в светлой одежде, что мне показалось скорее безрассудным, чем отважным. Он шел быстро и смотрел как будто куда угодно, но только не на нас.

Даже если бы все случилось прямо сейчас, после всего, что я узнал о Вексвельте – да и о Лете, – я бы не сомневался, я бы точно знал, что делать. А вы поймите, что тогда я ничего не знал. Может, меня разозлило то, что восьмеро пойдут на одного. – Чарли задумчиво замолчал. – А может, дело в том кофе. Что я пытаюсь сказать – тогда, ничего не зная, я поступил так же, как поступил бы теперь, зная, что узнал.

Я вырвал фонарь из ее руки и в два прыжка преодолел футов двадцать. Включил свет и направил туда, где только что был. Двое мужиков заползли по отвесному зданию, как насекомые, и готовились свалиться на жертву. Красотка присела на корточки, упираясь рукой в землю; второй она готовилась швырнуть дерьмо. Издала совершенно звериный вопль и метнула, но без толку. Остальные прижимались к стене и ограде, и свет на долгую секунду прижал их еще сильней, пока они моргали. Я бросил через плечо:

– Берегись, друг. Похоже, ты тут почетный гость.

И знаете, что он сделал? Рассмеялся.

– Мимо меня они пройдут не скоро, – сказал я. – Делай ноги.

– Зачем? – спросил он, протиснувшись мимо меня. – Их же всего восемь.

И попер прямо на них.

Что-то прокатилось ко мне под ногу, я наклонился и подобрал – полкирпича. Вторая половинка ударила меня в грудь. Я вскрикнул, не удержался. Высокий мужик велел потушить свет – я стал целью. Я выключил фонарь и тут же увидел силуэт на фоне улицы в дальнем конце подворотни, рядом с большим мусорным баком. У него был нож с полруки длиной, и он поднялся, как раз когда мимо него прошел здоровяк. Я швырнул кирпич и угодил ему точнехонько в затылок. Здоровяк даже бровью не повел, когда услышал звук падения и звон ножа. Затем прошел мимо одной человеческой мухи, будто и забыл о ее существовании – но все-таки не забыл. Сорвал мужика за лодыжки со стены, пока тот вопил как резаный, и снес им, будто палицей, второго, отправив их обоих кубарем на остальную банду.

И остался стоять, подбоченясь, даже не запыхавшись, глядя, как хнычет и чертыхается куча-мала на асфальте. Я подошел к нему. Один, двое поднялись на ноги и похромали прочь. Закричала одна из женщин – наверняка материлась, хотя слов было не разобрать. Я посветил фонарем ей в лицо – мигом заткнулась.

– С тобой все в порядке? – спросил великан.

– Грудину помяли, – ответил я, – но это ничего. Буду складывать во вмятину фрукты, пока валяюсь на диване.

Он рассмеялся, отвернулся от врагов и повел меня, куда шел. Он назвался Воридином с Вексвельта. Я сказал, кто я. Сказал, что ищу вексвельтцев, но не успел продолжить, как слева раскрылась черное отверстие и кто-то зашептал: «Скорей, скорей». Воридин хлопнул меня по спине и легонько подтолкнул.

– Заходи, Чарли Бакс с Террату.

И мы вошли, я – спотыкаясь на ступеньках, о которых и не подозревал, а потом – спотыкаясь, когда ступеньки вдруг кончились. Позади с грохотом закрылась тяжелая дверь. Включился тусклый желтый свет. Я увидел коротышку с кожей оливкового цвета и блестящими, маслянистыми усиками.

– Воридин, ради бога, я же просил тебя не приходить самому, тебя убьют.

Воридин ответил только:

– Это Чарли Бакс, друг.

Коротышка нервно подошел и похлопал Воридина по рукам и ребрам, проверяя, не пострадал ли он.

Тот лишь рассмеялся и отмахнулся.

– Бедняга Третти! Вечно трясется, как бы что не случилось! За меня не беспокойся, хлопотун. Осмотри вон лучше Чарли. Он принял удар за меня.

Коротышка Третти пискнул, и не успел я его остановить, как он уже раскрыл мою рубашку и навел на синяк мой фонарь.

– Твоя следующая женщина сможет насладиться закатом, – говорит Воридин. Скрывшись и вернувшись в мгновение ока, Третти уже опрыскал мою грудь чем-то приятным и прохладным – и боль прошла почти целиком.

– Что у тебя для нас найдется? – И Третти перенес свет в соседнюю комнату. Там стояли целые штабеля, в основном промтовары и инструменты. Большая куча тридео-картриджей – по большей части музыка и новые спектакли, но и роман-другой. Почти все – в одном экземпляре. Воридин приподнял сорокафунтовый ящик, поставил стоймя на угол и покрутил, пока не нашел этикетку.

– Стоматологический спектроскоп. Многое нам тут на самом деле не нужно, но хочется знать, что делается и как. Иногда – лучше нашего, иногда – нет. В общем, нравится нам посмотреть.

Он аккуратно опустил ящик и достал из кармана десяток камешков, которые сверкали так, что глазам больно. Один, голубой, сам испускал свет. Он взял руку Третти, подтянул его к себе и насыпал полную ладонь камней.

– Хватит за эту партию?

Я не удержался – огляделся и прикинул расценки на глазок: даже если бы каждого товара была сотня, они бы не стоили и одного этого голубого камешка. Третти выпучил глаза. Слова вымолвить не мог. Воридин покачал головой, рассмеялся и сказал: «Ну хорошо», – опять полез в карман и выгреб еще с пяток камней. Я уж думал, Третти расплачется. И угадал. Расплакался.

Мы перекусили, а я рассказал Воридину, как здесь оказался. Он сказал, что возьмет меня с собой. Куда, спросил я, и он ответил – на Вексвельт. Я начал хохотать. Пояснил, что ломал голову, как уговорить его сказать эти самые слова, и он тоже рассмеялся и ответил, что у меня получилось, он может и повторить.

– Задолжал я тебе, – говорит он, качая головой в сторону переулка. – Вторая причина – если ты останешься на Лете, не протянешь и ночи.

Мне стало интересно почему, ведь драки я здесь видел все время, но час спустя драчуны уже сидели и выпивали в обнимку. Он мне говорит – это вещи разные. Вексвельтцу помогает только вексвельтец. Поможешь – и ты сам вексвельтец, по крайней мере для Леты. Я спросил, почему Лета точит зуб на Вексвельт, и он перестал жевать и долго смотрел на меня, будто не понял вопроса. Потом сказал:

– А ты и правда ничего не знаешь, да?

– Да, немного, – ответил я.

– Ну, – говорит он, – вот уже целых три уважительных причины взять тебя с собой.

Третти раскрыл двустворчатую дверь в конце склада. Там поджидал наземный фургон, перед уличными воротами. Мы погрузили в кузов ящики и сели, Воридин – за руль. Третти поднялся по лесенке, приложился к чему-то глазами и покрутил колесо.

– Перископ, – пояснил Воридин. – А снаружи выглядит как флагшток.

Третти махнул нам рукой. По его щекам опять бежали слезы. Он нажал на кнопку – и ворота с грохотом раздвинулись. Фургон с визгом вылетел, и ворота тут же двинулись обратно. Но дальше Воридин вел уже как бабулька. Стекла – односторонние. Иногда я гадал, что бы сделали эти толпы забулдыг и извращенцев, если бы могли заглянуть внутрь. Я спросил:

– Чего они боятся?

Он не понял вопроса.

– В основном люди нападают бандами, – пояснил я, – потому что так или иначе чего-то боятся. Что вы у них можете отнять?

Он рассмеялся и ответил:

– Приличия.

И это все, что мне удалось из него вытянуть по дороге к космопорту.

Вексвельтский корабль стоял в милях от терминала, в самом дальнем конце, у деревьев. Рядом горел огонь. Когда мы подъехали, я увидел, что вовсе не рядом, а точнехонько под ним. Там собралась большая толпа – человек полсотни, в основном женщины, в основном перепившиеся. Они плясали на заплетающихся ногах или подтаскивали под корабль дрова. Корабль стоял на хвосте, как старые ракеты с химическими двигателями из сказок. Воридин хмыкнул: «Идиоты» – и коснулся чего-то на запястье. Ракета зарокотала – и все с криком разбежались кто куда. Затем с грохотом выбросило облако дыма, головешки разлетелись во все стороны, и какое-то время вокруг только и было видно, как носятся, падают и вопят люди, как разворачиваются и стукаются друг о друга циклы и наземные машины. Вскоре все затихло, и мы подъехали поближе. Высоко на корабле раскрылся люк, показался и опустился кран. Воридин поймал его, закрепил на кузове, позвал меня туда же, сунулся в кабину и что-то переключил, коснулся своей штуковины на запястье. Весь кузов оторвался от машины вместе с нами, а фургон завелся и покатил домой сам по себе.

– И из всего экипажа на корабле, – осторожно прибавил Чарли Бакс, – был только один молодой связист. Не волосы, а длинные переливающиеся черные крылья, небеса в раскосых глазах и полные, зовущие губы. Она обнимала Воридина очень крепко, очень долго, сообщая одним только смехом то, что было не сказать словами: здесь он в безопасности.

– Тамба – это Чарли. Он с Террату, и он заступился за меня.

И тогда она подошла и обняла и его, и поцеловала: эти невероятные губы, эти теплые, сильные, мягкие губы – поцелуй длился целый час, целый час он еще чувствовал ее губы, хоть целовала она его всего секунду. Целый час ее губы были ближе к его изумленному лицу, чем к ней.

– Корабль взлетел и направился к солнцу и к северному полюсу мира. Этим курсом мы шли два дня. У Леты две луны: что поменьше – просто булыжник, астероид. Воридин сопоставил с ней скорость и держался в полукилометре от нее, постепенно сближаясь.

И в первую ночь Чарли тяжело упал на свою койку у кормовой переборки и лежал, чувствуя рокот двигателей – и рокот своего сердца и чресел. Никогда он не видел такую женщину – причем женщину, ставшую женщиной совсем недавно. Столь счастливая, так не боится быть собой – и с полным на то правом. Полчаса после старта:

– На корабле одежда только мешает, нет? Но Воридин говорит, лучше сперва спросить тебя, потому что от планеты к планете обычаи разные, правильно?

– Живите здесь по своим обычаям, не по моим, – сумел выдавить Чарли, и она поблагодарила его – поблагодарила его! – и коснулась блестки у своего горла, и ее одежда упала.

– Так уединение ощущается намного сильнее, – сказала она, оставляя его. – Для голого человека закрытая дверь значит намного больше: она закрыта по уважительной причине, а не просто потому, что кого-то можно застать в исподнем.

Она отнесла свою одежду в одну из кают. Воридиновскую. Чарли устало привалился к переборке и закрыл глаза. Ее соски – как ее губы: полные и зовущие. Воридин тоже непринужденно скинул одежду, но Чарли не раздевался – а вексвельтцы не сказали об этом ни слова. Ночь оказалась очень долгой. Ненадолго бремя Чарли превратилось в гнев, и это помогло. Старая сволочь, даже виски уже серебряные. Да он ей в отцы годится. Но долго гнев не продержался, и он сам себе улыбнулся. Вспомнил, как впервые побывал на горнолыжном курорте. Там были самые разные люди – молодые, старые, богатые, простые рабочие, квалифицированные специалисты; но чувствовалось отличие. Курорт по самой своей сути отсеивал чахлых, и сутулых задыхающихся стариканов, и отъевшихся сибаритов. Куда ни глянь, всюду ясные взгляды, прямые спины, кожа под косметикой морозца и веселья. Кто шел, тот не слонялся, а стремился. Кто сидел, тот радостно откидывался в заслуженной усталости. Такой была и аура Воридина: не из-за манеры держаться, здоровой кожи и ясного взгляда, хотя было у него и все это, а из-за тех же самых качеств – которыми он так и лучился. Такое трудно передать словами, но приятно испытать при встрече. Рано утром на второй день Воридин придвинулся к Чарли, когда они остались наедине в рубке, и спросил, не хочет ли он сегодня переспать с Тамбой. Чарли раскрыл рот, будто ему только что прижали к животу целую пригоршню колотого льда. А потом покраснел, пробормотал: «Если она, если она…» – и бешено побежали мысли, как бы ее спросить. Волноваться об этом не пришлось, потому что Воридин в ответ проревел: «Да она будет только рада!» Тамба выглянул в коридор и улыбнулась Чарли. «Большое спасибо», – сказала она. И теперь (после долгой ночи) его ждал самый длинный день в его жизни – но случилось все меньше чем через час: нежно, настойчиво, неторопливо. Потом он лежал с ней в таком абсолютном и нескончаемом изумлении, что она рассмеялась. Затопила его лицо своими черными волосами, а потом – поцелуями, а потом всего его – своей гибкой силой; в этот раз она была яростна и требовательна, пока он с криком не рухнул с самого пика удовольствия прямо и мгновенно в самый могучий сон, что знал в жизни. Минут через двадцать он открыл глаза и обнаружил, что окунулся в голубую красу – ее глаза так близко, что у них сплелись ресницы. Позже, за разговором в кают-компании, держа ее за обе руки, он повернулся и обнаружил, что в дверях стоит Воридин. В один шаг тот оказался рядом с ними и прижал обоих к себе. Никто не сказал ни слова. О чем тут было говорить?

– Я много беседовал с Воридином, – сказал Чарли Бакс Мастеру Архива. – Никогда еще не встречал человека, который настолько уверен в себе, в том, что хочет, что любит, во что верит. Первое же, что он спросил, когда я заговорил о торговле, – «Зачем?» Мне за всю свою жизнь и в голову не приходило задать такой вопрос о торговле. И я, и кто угодно просто торгуем, где можем, чтобы заработать побольше. «Зачем?» – интересовался он. Я вспомнил о драгоценных камнях в обмен на хлам в трюме, о чистом ниобии по цене марганца. Один назовет это невежеством, другой – удачной сделкой и выгадает все, что сможет: стеклянные бусы за слоновую кость. Но культуры торговали и по религиозным, и по этическим причинам – всегда давай больше, чем получаешь в оплату. А может, они там просто богатые. Может, на Вексвельте столько всего, что им ничего не нужно, кроме – ну, как он сам и сказал: схемы, посмотреть конструкцию «иногда лучше нашей, иногда – нет». И – я спросил в лоб.

Он ответил долгим взглядом, стоять перед которым на четырех футах… – тонуть в невозможно голубых озерах глаз Тамбы, но берегись, не вспоминай об этом, когда говоришь с этим стариканом, – …все равно что замереть для рентгеновского снимка. И наконец произнес:

– Да, пожалуй, мы богаты. Мы мало в чем нуждаемся.

Я ответил, что он все равно может ставить цены намного выше. Воридин только усмехнулся и покачал головой:

– За то, что получаешь, надо платить. А если «торговаться», как ты это называешь, в конце ты получишь больше, чем имел в начале; ты не заплатил. Это противоестественно, когда малое количество энергии дает большое, это противоречит законам экологии и энтропии. – Потом он прибавил: – Ты меня не понимаешь.

Я не понял и не понимаю до сих пор.

– Продолжайте.

На темной стороне летской луны у них есть собственная Ложа Хода, а на орбите Вексвельта ходит их собственный Маяк. Я же говорил – я всегда думал, будто планета недалеко от Леты; ну, я ошибался.

– Вот этого не понимаю я. Ложи и Маяки – общественные, для всех. Вы говорите – полет до Ложи занял два дня. Почему же он не отправился из космопорта Леты?

– Чего не знаю, того не знаю, сэр. Э-э…

– Ну?

– Да просто что-то вспомнилось то пьяное быдло, которое разжигало пламя под кораблем.

– Ах да. Пожалуй, лунная Ложа – все-таки мудрая предосторожность. Я всегда знал – и вы даете это понять недвусмысленно, – что этот народ не пользуется популярностью. Ну хорошо; вот вы совершили прыжок.

– Мы совершили прыжок.

На миг Чарли замолк, переживая каждую давящую секунду откровения, когда черный, припорошенный белой пылью космос и булыжник луны мигом пропали, сменившись на пурпурный нимб над дугой горизонта – мраморно-зеленого, и золотого, и серебристого, и начищенно-голубого, с хромовым бликом моря на плече планеты.

– Наготове ждал буксир, и мы опустились без происшествий.

Космопорт в сравнении с летским был крошечный – восемь-десять доков, под палубой ниже их – склады, вокруг – зоны пассажиров и персонала.

– И никаких формальностей – наверное, маловато рейсов, чтобы они действительно требовались.

– Уж точно маловато чужестранцев, – самодовольно заметил старик.

– Мы высадились на палубе и вышли. – Первой вышла Тамба. Светило солнце, дул теплый ветер, и если и была заметная разница между гравитацией здесь и на Террату, то ноги Чарли ее не заметили. Но вот воздух отличался сильно. Он и не знал, что воздух бывает такой чистый, такой пьянящий, такой ясный – если только в кусачем холоде, а здесь было тепло. Тамба стояла рядом с бесшумным, едущим наверх эскалатором, глядя по-над холмами на самую живописную горную гряду, что Чарли видел в жизни, здесь было все, что нужно горе как на картинке: гладкие и яркие высоты, косматые леса, серые, бурые и охровые утесы, крахмально-белая снежная шапка, что сушится на солнце. Позади расстилалась широкая равнина, окаймленная с одной стороны рекой, а с другой – подножиями холмов, а затем – морем, с широким золотым пляжем, что обнимал любящей рукой зеленое плечо океана. Когда Чарли подошел к задумчивой девушке, теплый ветер изогнулся вокруг них и посмеялся, ее короткая накидка заструилась с плеч, словно дым, и опала на ней вновь. От этого на секунду остановились его шаг, и дыхание, и сердце – так щемил этот вид. А приблизившись к ней, глядящей на людей внизу – поднимающихся по одному эскалатору и опускающихся по другому, – он понял, что здесь у одежды есть только два правила: легкость и красота. Мужчины, женщины и дети – все носили, что желали, ленты или балахоны, клоги, диадемы, камербанды или килты, или кольца, или шарфы, или вовсе ничего. Он вспомнил замечательную строчку мудреца времен до сверхновой, по имени Рудофски, и пробормотал ее вслух: «Скромность – не столь простая добродетель, как честность». Она обернулась к нему и улыбнулась – подумала, что это его мысль. Он улыбнулся в ответ и не стал ее разубеждать.

– Ты не против подождать? Скоро подойдет отец – и мы отправляемся. Ты будешь жить с нами. Тебя это устраивает?

Против ли он. Подождет ли он здесь, окруженный оглушающими красками гор, адажио моря. Устраивает ли его это.

Не было ни единого слова, ни единого жеста или способа выразить ответ, кроме как вскинуть сжатые кулаки как можно выше и закричать во все горло, а потом удариться в смех и в слезы.

Воридин, уже сверив грузовые манифесты, подошел раньше, чем Чарли закончил. Чарли встретился глазами с девушкой, та улыбнулась ему и взяла его за руку обеими ладонями, поглаживая, и он все смеялся и смеялся.

– Выпил слишком много Вексвельта за раз, – сказала она Воридину. Тот положил Чарли на плечо большую теплую ладонь и смеялся вместе с ним. Когда Чарли наконец отдышался и утер влагу из глаз, Тамба сказала:

– Вон куда мы отправляемся.

– Куда?

Она показала, очень точно. Из веселой мешанины сияющей зелени манили три стройных темных дерева наподобие платанов.

– Те три дерева.

– Я не вижу дома…

Вордин и Тамба рассмеялись в унисон – это им понравилось.

– Идем.

– Мы же собирались подождать…

– Ждать больше не нужно. Идем.

– Дом всего в паре шагов от порта, – сказал Чарли, – но их не видно друг от друга. И дом большой, с деревьями вокруг – и даже внутри. Я поселился с семьей и работал. – Он хлопнул по толстой папке. – Все это. У меня были лучшие помощники.

– Неужто. – Мастер Архива больше заинтересовался этим, чем услышанным до сих пор. А может, это был уже другой интерес. – Значит, они вам помогали? Вы бы сказали, они рвутся торговать с нами?

Ответ, очевидно, был для него важен.

– Все, что я могу сказать, – Чарли Бакс аккуратно подбирал слова, – что лично я попросил эти данные – список торговых ресурсов Вексвельта, приблизительные расценки. Все они довольно практичны – и все до единой лучше конкурентных. На это есть ряд причин. Прежде всего, конечно, сами ресурсы – практически любые, невероятное богатство. Об их горнодобывающих техниках вы и не мечтали – там и сбор, и сохранение; им нет конца. На первый взгляд планета пасторальная – так вовсе нет. Это кладезь природных сокровищ, который продумали, разработали, спланировали и поняли, как ни одну другую планету в известной вселенной. Эти люди никогда не вели войн, ни разу не отклонялись от первоначального культурного плана – и он работает, Мастер, он работает. И он породил здоровых и здравомыслящих людей, которые, когда принимаются за работу, делают ее закатав рукава и… ну, прозвучит странно, конечно, но по-другому и не скажешь: с радостью… Вижу, вам не хочется это слышать.

Старик открыл глаза и посмотрел прямо на своего гостя. Во время словесного водопада Бакса он отвернулся, прикрыл веки, изогнул губу, позволил рукам вскинуться к вискам и ушам, словно от него требовались огромные усилия, чтобы их не зажать.

– Я только слышу, что мир, захваченный конкретным народом и державшийся в стороне, сейчас прислал вас, чтобы требовать контакта, который никому не нужен. Нужен ли он им самим? Они его, разумеется, не дождутся, но представляют ли они, что станется с их миром, если все это… – он махнул рукой на папку, – правда? Как они сдержат эксплуататоров? Есть ли у них что-нибудь особенное для обороны, как для всего остального?

– Я и не знаю.

– А я знаю! – Старик разозлился сильнее, чем Бакс видел до сих пор. – Их натура и есть их оборона! Никто и близко к ним не подойдет, никогда. Только если они разорят собственную планету, всё очистят и переработают, доставят в космопорт за свой счет – и вдобавок отдадут бесплатно.

– Даже если они умеют исцелять рак?

– Мы и сами можем исцелить почти любой рак.

– Они могут исцелить любой.

– Новые методы открываются каждый…

– Они применяют свои методы уже не знаю сколько лет. Веками. У них нет рака.

– И вы знаете, что это за средство?

– Нет, не знаю. Но группа ученых поймет меньше чем за неделю.

– Неизлечимый рак не подлежит клиническому анализу. Он считается психосоматическим.

– Знаю. Именно это и проверит группа ученых.

Повисла долгая, заряженная пауза.

– Вы не совсем со мной откровенны, молодой человек.

– Именно так, сэр.

Новая пауза.

– Вы имеете в виду, что они здоровы и не знают рака из-за своей культуры.

В этот раз Бакс не ответил, но позволил словам старика повиснуть в воздухе, чтобы быть услышанными, прочтенными заново. Наконец Мастер Архива заговорил снова – практически шепотом, сотрясаясь от гнева:

– Мерзость! Мерзость! – На его подбородок попала капля слюны – он будто и не заметил. – Пусть. Меня. Лучше. Сожрет. Заживо. Рак. И пусть я сойду с ума, чем жить с таким «здоровьем».

– Вдруг другие не согласятся.

– Все согласятся! Хотите попробовать? Попробуйте! Вас порвут на клочки! Как порвали Оллмена. Как порвали Балроу! Трошана мы убили сами – он был первым, мы еще не знали, что толпа все сделает за нас. И это тысячу лет назад, понимаете вы это? И даже сейчас, тысячу лет спустя, толпа все равно готова на это за нас! А эта… эта дрянь отправится в засекреченный отдел к остальным отчетам, и однажды новый глупец, у кого многовато любопытства, но маловато приличий и мозг прогнил от извращений, сядет с очередным Мастером Архива, который пошлет его вон, как пошлю вас я, искренне советуя заткнуть свой рот – или открыть, чтобы его порвали на клочки. Вон! Вон! Вон! – Старческий голос рос до визга, а потом до какого-то плачевного вопля и стирался, пока не остался только болезненный шепот, а потом и вовсе ничего: только горели глаза да поблескивал подбородок.

Чарли Бакс медленно поднялся. Он побелел от потрясения. Тихо произнес:

– Воридин пытался мне объяснить, а я не верил. Не мог поверить. Я сказал ему: «Я разбираюсь в жадности побольше твоего; они не устоят перед такими ценами». Я сказал: «Я разбираюсь в страхе побольше твоего; они не устоят перед лучшим лекарством от рака». Воридин рассмеялся и помог мне во всем, о чем я просил.

Я было начал ему говорить, что разбираюсь в типе мышления, что есть у всех нас, а у кое-кого – в избытке, и что это можно преодолеть. Но уже когда говорил, я понял, что ошибаюсь. А теперь понял и то, что ошибался во всем – даже насчет жадности, даже насчет страха, – а прав всегда был он. И он сказал, что у Вексвельта есть самое могущественное и дешевое средство защиты в истории: здравый смысл. Он был прав.

Тут Чарли Бакс заметил, что старик, бешено прожигая его взглядом, каким-то образом, внутри головы, отключил уши. Мастер Архива сидел, склонив голову к плечу, пыхтел, как пес, выползающий из песчаной ямы, пока наконец не решил, что набрался сил, чтобы снова закричать. Но нет. Он мог только сипеть – только то ли шептать, то ли пищать:

– Вон! Вон!

И Чарли Бакс вышел вон. Папку он оставил на столе; ее, как и Вексвельт, защищала неспособность смешиваться – что на языке химии означает «благородство».

В конце концов сердце Чарли покорила не Тамба, а Тинг.

Когда они вошли в красивый дом (так близко ко всему – и в то же время такой уединенный, такой укромный), он познакомился с семьей. Сияющие – почти пламенно – рыжие волосы Бриро и Тинг показали, что они мать и дочь. Ворид и Стрен – сыновья, один совсем ребенок, второй уже подросток: осанистые, широкоплечие. как их отец, и с тем же чудесным, шедевральным разрезом глаз, – были братьями Тинг и Тамбы.

Были еще два ребенка: очаровательная двенадцатилетняя девочка Флит, которая пела, когда они вошли, и ради чьей песни они замерли и отложили знакомство, – и приземистый непоседа по имени Хандр: возможно, самый счастливый человек, которого им всем доведется увидеть. Со временем Чарли познакомится и с их родителями, и черноволосая Тамба покажется скорее их родственницей, чем дочерью огнеглавой Бриро.

Сначала каскад имен и лиц, запоминающихся только мельком, кружащих в калейдоскопе его мыслей, как они сами – по комнате, вызвал в нем робость. Но в то же время в доме чувствовалось любви больше, чем его разум и сердце знали даже в лучшие мгновения; больше заботы и ласки.

Еще до вечера он стал своим, был принят и очарован. А поскольку Тамба коснулась его сердца и изумила его тело, его чувства сами собой сосредоточились на ней, жаркие и спирающие дыхание, да и она как будто получала удовольствие от его общества и все время держалась с ним. Но когда малыши начали зевать и ушли, а потом ушли и остальные и они остались почти наедине, он просил – он умолял пойти с ним в постель. Ее отказ был ласковым и любящим, насколько это возможно, но все же твердым.

– Но, милый, сейчас я просто не могу. Не могу. Я улетала на Лету, а теперь я вернулась – и я обещала.

– Кому обещала?

– Стрену.

– Но я думал… – Он передумал слишком много всего, чтобы рассортировать или хотя бы распутать одно от другого. Ну, может, он попросту не разобрался в местных отношениях – здесь все-таки живут четверо взрослых и шестеро детей, и уже завтра он не сможет назвать, кто из них кто, ведь иначе выходит, что она… А. Да.

– Ты имеешь в виду, что обещала Стрену не спать со мной.

– Нет, глупыш мой. Сегодня я сплю со Стреном. Прошу, милый, не огорчайся. Время еще будет. Завтра. Завтра утром? – Она рассмеялась и взяла его щеки в свои ладони, покачала его голову, словно чтобы стряхнуть уныние. – Завтра утром очень-очень рано?

– Я не хочу так себя вести в свою первую же ночь, прости, наверное, я еще многого не понимаю, – бормотал он несчастно. А потом в нем вспыхнул страх, и его уже не заботили ни отношения гостя и хозяев, ни новые обычаи, ничего вокруг. – Я люблю тебя! – воскликнул он. – Разве ты не понимаешь?

– Конечно, конечно, я понимаю. А я люблю тебя. И мы будем любить друг друга долго-предолго. Думаешь, я не знаю? – Ее удивление было таким искренним, что он разглядел даже в своем любовном помрачении. Он сказал – так близко к слезам, насколько положено взрослому мужчине, – что, наверное, ничего не понимает.

– Поймешь, любимый, поймешь. Мы будем тебя учить, пока не поймешь, сколько бы ни понадобилось времени. – А потом она добавила с совершенно ненамеренной жестокостью: – С завтрашнего дня. Но теперь мне пора, Стрен уже ждет. Спокойной ночи, истинная любовь моя, – и когда он отвернулся, она поцеловала его в макушку и легонько умчалась босиком.

Она растревожила в нем то, что не давало разозлиться. Только мучиться. До этих последних двух дней он и не знал, что может чувствовать или выносить столько боли. Он зарылся лицом в подушки длинного дивана, стоящего в – гостиной? – неважно, в комнате, где дом и природа переплетались так же, как чувства в его сердце, но только гармоничнее, – и отдался чертовой боли.

Скоро рядом кто-то присел и легонько коснулся его шеи. Он чуть повернул голову, не больше, чем чтобы увидеть краем глаза. Это оказалась Тинг: волосы едва ли не сияют в полумраке, а ее лицо – или что он от него видел – сплошь сострадание.

– Хочешь, с тобой останусь я? – спросила она, а он с полной искренностью страдальца воскликнул:

– Никто не может ее заменить!

Ее печаль, неподдельность печали были очевидны. Она об этом так и сказала, коснулась его еще раз и ускользнула. В ночи он вывернулся из сна, обнаружив себя в отведенной ему комнате, и обрел утешение в полнейшем черном измождении.

Проснувшись, когда уже светило солнце, он нашел другое утешение – работу – и приступил к описи местных природных богатств. Все старались с ним поговорить, но если речь шла не о работе, то он пресекал все попытки (не считая, разумеется, неотразимого Хандра, который быстро стал его добрым другом). Он обнаруживал Тинг рядом все чаще и чаще – и не просто так, а по делу; он все-таки был не настолько угрюм, чтобы отказаться от пера или справочника (раскрытого как раз на нужном месте), если их вкладывали в руку, когда надо. Тинг провела с ним много часов – внимательная, но хранящая полное молчание, пока он не поднимет голову, чтобы задать тот или иной вопрос, поинтересоваться, как вес, расстояние и человеко-часы измеряются на Вексвельте. Если она не знала сама, то узнавала почти без промедления и с полной точностью. Впрочем, она знала гораздо больше, чем он подозревал. И уже скоро он сам уже трещал с ней, как попугай, с радостью предвкушая следующий день работы.

С Тамбой он не разговаривал совсем. Он не хотел ее обидеть, но чувствовал ее готовность ответить на все, что он попросит, и не мог этого вынести. Тогда она, заботясь о нем, сама перестала и пытаться.

Над одним особенно заковыристым разделом статистики он бился два дня и две ночи кряду. Все это время Тинг держалась с ним без жалоб, пока ранним утром третьего дня не закатила глаза и не упала. Он вскочил на затекшие ноги и вытряхнул статистику из своих глаз, чтобы переложить Тинг на густой меховой ковер, выпрямить ее неловко выгнутое колено. В слабом свете, пролитом уже забытой настольной лампой, она выглядела изумительно – особенно при его знании, что она изумительна и в самом ярком свете. Тени же что-то прибавляли к алебастру кожи, и бледные губы уже не были темнее ее лица, и выглядела она удивительно безжизненно, походила на статую. На ней было платье критского фасона: тугой корсаж поддерживал голые груди, ниже от него начиналась прозрачная юбка. Испугавшись, что она не может вздохнуть из-за корсажа, он его расстегнул. Ее тело под корсажем казалось – если не глазу, то пальцу – сдавленным, смятым. Он мягко растирал кожу, следуя за расплывчатыми мыслями в тумане утомления: пирофиллит, Лета, брат, извлекаемые ванадиевые соли, Воридин, осадок, Тинг смотрит на меня. В почти кромешной темноте Тинг смотрела на него. Он оторвал взгляд от нее, перевел его вдоль ее тела на свою руку. Та уже давно остановилась, заснула по своей воле. Открыты глаза Тинг сейчас или закрыты? Он наклонился, чтобы присмотреться, и, потеряв равновесие, покачнулся вперед. Заснули они, прижавшись губами, но до сих пор ни разу не поцеловавшись.

Древний философ Платон, из эпохи до сверхновой, рассказывает о первом человеке – четвероногом, о двух половых органах. И однажды страшной ночью в буре, порожденной силами зла, всех людей разорвало надвое; и с тех пор одна половинка искала другую. Любые два человека противоположных полов могут сложиться во что-то целое, но обычно это неполноценно. Зато когда человек находит свою истинную вторую половинку, уже ни одна сила в мире не разделит их, не разведет. Так и случилось в ту ночь, начавшись настолько глубоко во сне, что потом ни он, ни она не могли вспомнить когда. Произошедшее для обоих было чем-то новым – и навсегда. И в основе лежало принятие, и Чарли Бакс, чтобы его не судили, перестал судить сам, а начал учиться жизни вокруг. И жизнь вокруг почти ничего не скрывала. Дети спали, где хотели. Их сексуальные игры казались не намного более энергичными или частыми, чем любые другие, – и такими же неприкрытыми. О сексе здесь говорили намного меньше, чем Чарли слышал в любом обществе любого возраста. Он продолжал усердно трудиться, но уже не закрывал глаза. Он увидел многое, чего не позволял себе увидеть прежде, и, к своему удивлению, обнаружил, что это не конец света.

Но его еще ждал один очень, очень неприятный сюрприз. Иногда он спал в комнате у Тинг, иногда она – у него. Однажды рано утром он проснулся один, вспоминая что-то неуловимое из своей работы, встал и пошлепал босым к ней. Только когда уже было слишком поздно, он понял, что означало услышанное пение: и только намного позже смог осмыслить свою ярость из-за того, что эта особая песня предназначена не ему одному. Он оказался в комнате Тинг раньше, чем опомнился, и затем снова за дверью – дрожащий, ослепленный.

Воридин нашел его на сырой земле под ивой, в зеленой лощине. (Он так и не узнал, как это удалось Воридину – да и как он сам туда попал.) Он таращился прямо перед собой, причем настолько долго, что глаза уже пересохли, а боль стала приносить удовольствие. Он так впивался пальцами в землю, что они погрузились по запястья. Три ногтя выгнулись и сломались, а он все давил.

Сначала Воридин ничего не говорил, а просто сел рядом. Выждал достаточно и тихо позвал его по имени, Чарли не двинул и мускулом. Тогда Воридин положил руку ему на плечо – и результат был удивительным. Внешне Чарли Бакс не сдвинулся, не считая связок горла и желваков, но от первого же прикосновения руки вексвельтца его стошнило. И сильно. Промокнув и трепеща с головы до пят, с пересохшими и вытаращенными глазами, Чарли по-прежнему сидел неподвижно. Воридин, понимавший, что случилось, а то и ожидавший этого, тоже оставался на месте, не снимая руку с его плеча.

– Говори! – гаркнул он.

Чарли Бакс развернулся к здоровяку. Зажмурился, моргнул и моргнул опять. Сплюнул изо рта кислое, и губы скривились и задрожали.

– Говори, – повторил Воридин тише, но настойчиво, потому что знал, что Чарли не может держать это в себе, но вместо того, чтобы выговориться, выблевался. – Говори.

– Т-ты… – Чарли снова сплюнул. – Ты, – прохрипел он. – Ты… ее отец! – закричал он и в долю секунды стал дервишем, ветряной мельницей, двойным цепом, завывающей росомахой. Руки в кровавой грязи настолько перестали слушаться из-за выплескивающейся ярости, что так и не сложились в кулаки. Воридин ссутулился, не сходя с места, и вытерпел все. Не старался защищаться, не считая точных движений головы, чтобы спасти глаза. Все, что причинят удары, исцелится, но Чарли Бакс, если не выплеснет все, не исцелится никогда. Длилось это долго: что-то внутри Чарли не выказывало, а то и не знало устали. Исчерпав последние силы, рухнул он мгновенно и окончательно. Воридин, покряхтывая, сел, с трудом поднялся на ноги, склонился, капая кровью, над лежащим без сознания терранцем, взял его на руки и мягко перенес в дом.

Со временем Воридин объяснил все. И времени понадобилось много, потому что поначалу Чарли не слушал ничего и ни от кого, потом – ничего от Воридина и только потом – в небольших порциях. Вот суть их полусотни бесед:

– Какой-то неизвестный древний однажды написал, – говорил Воридин, – «к беде ведет не то, чего не знаешь, а то, что ты знаешь неправду». Ответь мне на несколько вопросов. Отвечай не задумываясь. (А это уже глупо. Вне Вексвельта никто не может не задумываться об инцесте. Говорят об этом много и быстро, – но только не задумываются.) Я спрашиваю – ты отвечаешь. У скольких двуполых видов – птиц, зверей, рыб и насекомых – есть табу на инцест?

– Я и не знаю. Не помню, чтобы об этом читал, но кто об этом будет писать? Я бы сказал – у многих. Это же естественно.

– Ошибка. На самом деле ошибка двойная. Патент этого табу есть только у гомо сапиенса, Чарли, – из конца в конец всей вселенной только у человека. Вторая ошибка: это не естественно. Никогда не было и не будет естественным.

– Вопрос терминологии, нет? Лично я бы назвал это естественным. Это же само собой понятно. Этому не надо учиться.

– Ошибка. Этому приходится учится. Могу это доказать, но не буду торопиться – ты и сам сможешь посидеть в библиотеке. Давай пока это просто допустим.

– Допустим.

– Спасибо. Как думаешь, какой процент людей испытывает сексуальное влечение к братьям или сестрам?

– О каком возрасте речь?

– Неважно.

– Но сексуальное влечение начинается только с определенного возраста, нет?

– Неужели? И что это, по-твоему, за возраст, в среднем?

– Ну… в зависимости от чело… но ты же сказал «в среднем», да? Допустим, восемь лет. Может, девять.

– Ошибка. Дождись, когда у тебя будут собственные дети, и сам узнаешь. Я бы сказал – две-три минуты. И готов спорить, что это существует и раньше. На целые недели.

– Не верю!

– Я знаю, что не веришь, – сказал Воридин. – Дела это не меняет. Ну а к родителю противоположного пола?

– Тут нужно дождаться той стадии сознания, на которой человек уже понимает разницу.

– Ну-у-у… это не такая уж ошибка, – сказал Воридин, но без насмешки. – Только ты удивишься, как рано начинается и это. Люди чувствуют разницу задолго до того, как ее различают. Несколько дней, неделя.

– Я и не знал.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Теперь забудем обо всем, что ты здесь видел. Сделаем вид, что ты снова на Лете, и я спрашиваю тебя: как бы изменилась культура, если бы каждый человек имел непосредственный и взаимный доступ ко всем остальным?

– Сексуальный доступ? – Чарли издал смешок, нервный. – Я бы назвал это сексуальным избытком.

– Такого просто не бывает, – просто ответил здоровяк. – В зависимости от того, кто ты и какого пола, ты можешь продолжать, пока больше не сможешь либо пока это не заканчивается. Один может замечательно обойтись легким сексуальным облегчением дважды в месяц или реже. Другой выдерживает и восемь-девять раз в день.

– Я бы не назвал это нормой.

– А я бы назвал. Необычно, но на все сто процентов нормально для того, у кого это в природе, – если только это не патология. Я хочу сказать, способность – это способность: по капельке, по лошадиным силам, по высоте полета. Человек или машина, а действуя в заданных параметрах, ты никому не причинишь вреда. А что вред причиняет – и много, и самый худший, – так это чувство вины и греха, особенно когда грех оказывается естественным аппетитом. Я читал о мальчиках, которые накладывали на себя руки из-за поллюций или из-за того, что поддавались соблазну мастурбации после пяти-шести недель воздержания – именно воздержание и сосредоточивает все их внимание, создает полную одержимость тем, что должно быть не важнее, чем прочистить горло. (Хотел бы я сказать, что подобное можно найти только в древних текстах, но это продолжается во многих мирах и в эту самую минуту.)

Эту тему вины и греха легче понять, если вынести за скобки секса. Существуют ортодоксальные религии, в которых требуется конкретный рацион и полное исключение определенных продуктов. Учи людей подольше – и человек будет есть (скажем) только «абру», тогда как «кадабру» есть запрещено. Будет перебиваться постной плесневелой аброй и жить впроголодь на складе, забитом хорошей свежей кадаброй. Его можно довести до болезни – даже убить, если хочется, – всего лишь убедив, что абра, которую он только что съел, на самом деле замаскированная кадабра. Или можно свести с ума намеками, и тогда он выработает пристрастие к кадабре, спрячет свой запас и будет втайне таскать из него каждый раз, когда борется с искушением и проигрывает.

Так вообрази же себе силу чувства вины, когда идешь против не выдуманных ортодоксальных правил об абракадабре, а глубинного давления где-то на клеточном уровне. Это так же безумно и опасно, как прививать комплекс этической вины, запрещающий или мешающий удовлетворять потребность в витамине B или калии.

– О, вот только, – перебил Чарли, – сейчас-то ты говоришь о том, что жизненно необходимо для выживания.

– Ты чертовски прав, – ответил Воридин в духе Чарли и одарил его душевным – и очень точным – подражанием его же сверкающей улыбке. – А теперь вернемся к тому, о чем я уже говорил; к тому, что может повредить гораздо больше невежества, – к неправде. – Он вдруг рассмеялся. – А знаешь, это даже забавно. Я побывал на множестве планет, и многие отличаются от других в тысяче нюансов; но то, к чему я сейчас перейду, эту беседу с закрытыми глазами и отключенным мозгом, можно встретить где угодно. Ну что, готов? Тогда ответь: что плохого в инцесте? Погоди – меня ты знаешь. Мне не отвечай. Ответь какому-нибудь незнакомцу, какому-нибудь нюхачу паров или алкоголику в баре космопорта. – Воридин поднял обе руки и сложил пальцы – Чарли так и видел блики на воображаемом стакане. И он произнес заплетающимся языком: – Ну-ка, дружище, а чего уж такого прям плохого в инцесте, а?

Он закрыл один глаз, а второй навел на Чарли. Тот призадумался.

– Морально или как?

– Это давай пропустим. Плохое и хорошее меняется от места к месту, хотя у меня и об этом есть свои теории. Нет – давай присядем в этом баре, сразу примем, что инцест – это просто ужасно, и оттолкнемся от этого. Так что в нем на самом деле плохого?

– У близких родственников будет больное потомство. Идиоты, безголовые выкидыши и тому подобное.

– Так и знал! Так и знал! – воскликнул вексвельтец-здоровяк. – Разве не чудесно? Из скалистых недр каменного века – через парчу и бриджи оперных цивилизаций – до самых компьютерных технократий, где в голову внедряют электроды и переносят все мышление в коробочку: где этот вопрос ни задай, ответ всегда один. Все это просто знают. А доказательства никого не интересуют.

– И где искать доказательства?

– Да хоть на ужине, где тебе подадут безмозглую свинью или слабоумную корову. Любой скотозаводчик скажет: когда хочешь вывести конкретную породу, скрещиваешь отца с дочерью и внучкой, а потом – брата с сестрой. Продолжай в том же духе, сколько потребуется, пока нужное свойство не станет доминантным. Хотя оно может никогда не стать доминантным. В любом случае большая редкость, чтобы что-то стало неладно в первом же поколении; но ты, в нашем баре, совершенно убежден, что станет. А значит, ты готов сказать, будто все умственно отсталые – плод инцеста? Уж лучше не говори, а то оскорбишь чувства многих людей. Эта трагедия может постичь любого, и сомневаюсь, что у родителей-родственников вероятность больше, чем у кого угодно.

Но ты все еще не замечаешь самого забавного… а может, странного в этой конкретной «неправде». На большинстве планет секс – тема довольно популярная. Вот только о нем редко говорят в связи с размножением. Я бы сказал, на каждое упоминание беременности или родов приходятся сотни упоминаний самого акта. Но скажи об инцесте – и ответ всегда будет о потомстве. Всегда! Как будто чтобы задуматься и заговорить об удовольствии и любви кровных родственников, нужно применить какие-то особые умственные усилия, которые нигде и никому не даются легко – а то и не даются вовсе.

– Должен признать, я и сам не пробовал. Но… что тогда плохого в инцесте?

– Ты имеешь в виду – не считая моральных соображений. Моральные соображения основаны на том, что это ужасающая мысль, а ужасает она потому, что ужасала всегда. Я бы сказал, с биологической точки зрения ничего плохого в нем и нет. Ничегошеньки. Даже больше скажу, повторяя вслед за доктором Фелвельтом… Слышал о таком?

– Вроде бы нет.

– Это такой биолог-теоретик, чью книжку запрещают даже на планетах, где не существует цензуры; даже на планетах, где наука, свобода исследования и свобода слова – краеугольный камень всего общества. У Фелвельта был особый склад ума, он был всегда готов сделать следующий шаг куда угодно и не говорить, будто этого «где угодно» просто нет. Он интересно мыслил, интересно писал, обладал широкими познаниями вне своей области и большим пристрастием копаться в том, чего он не знает. И он считал сексуальное напряжение кровных родственников фактором выживания.

– Как он к этому пришел?

– Множеством разных путей, но все сошлись в одном месте. Всем известно (и вот это – правда!), что давление эволюции приводит к изменению видов. Но о стабилизирующих силах почти никто (до Фелвельта) не писал. Но разве ты не видишь, что кровосмешение – одна из них?

– Навскидку не представляю почему.

– Ну а ты задумайся! Возьмем как хороший пример скот. Бык кроет телок, а когда они рожают телушек, он кроет и их. Иногда есть и третье, и даже четвертое поколение, прежде чем его заменят молодым бычком. И все это время конкретные характеристики стада только очищаются и укрепляются. Нет животных с отличиями метаболизма, которые уходят с пастбища, где пасутся остальные. Нет коров с задранным крупом, когда Самому приходится приносить подставку для его любовных занятий. – Воридин продолжал под смех Чарли: – Сам посуди: стабилизация, очищение, рост выживаемости – и все от кровосмешения.

– Понимаю, понимаю. И то же касается львов, рыбы, древесных лягушек или…

– Да любого животного. Много что говорят о Природе – что она неумолима, жестока, расточительна и все такое прочее. Мне нравится думать, что она… рациональна. Согласен, временами это толкает ее на жестокость, а временами – на расточительность. Но она всегда приходит к прагматичному решению – к тому, которое работает. Позыв, который укрепляет и очищает успешную стадию развития, а экзоген – приток свежей крови – требует только раз в несколько поколений; как по мне, это совершенно рационально.

– И если так на это посмотреть, – подхватил Чарли, – даже рациональней того, чем мы занимались всегда. Когда у каждого нового поколения новый экзоген, кровь никак не устаканится, каждый новый организм переполняется свойствами, которые не справляются с окружающей средой.

– Пожалуй, здесь можно и возразить, – продолжил Воридин, – что именно табу инцеста помогло человечеству выйти из пещер, но мне это кажется слишком уж большим упрощением. Я бы предпочел такое человечество, которое развивается медленно, но верно – и никогда не отбрасывается назад. Думаю, ритуальная экзогамия, из-за которой кровосмешение объявлено незаконным, а закон о «сестре умершей жены»[134] – законом против инцеста, виновата в появлении суетливости иного рода.

Тут он заговорил очень серьезно:

– Существует теория, что некоторым нормальным привычкам мешать нельзя. Взять, к примеру, сосательный рефлекс. Говорят, младенцы, которых отлучают от груди слишком рано, всю жизнь занимают рот: жуют соломинки, курят психоактивные вещества в трубках, пьют из бутылок, нервно двигают губами и так далее. С этой аналогией вернемся к человеческой суетливости на протяжении истории. Кто, как не фрустрированные люди, кому всю жизнь не дозволяли любить семью, мог изобрести такое понятие, как «родина-мать», и посвящать ей свои жизни? Есть позыв любить Отца и есть позыв избавиться от него. Так и человечество придумывало собственных возлюбленных отцов, Больших Братьев, любило и почитало их, отдавало и умирало за них, свергало, убивало и заменяло их. И многие Отцы с лихвой этого заслуживали, да, но лучше делать это по своей воле, а не под глубинным, совершенно сексуальным давлением, которое люди даже не могли выразить, потому что уже привыкли думать, будто оно невыразимо.

Те же течения есть и в семейной ячейке. О ревности детей друг к другу и говорить нечего, настолько это известно; жестокие ссоры братьев и сестер в большинстве культур и литератур – расхожее место. Лишь очень редкие психологи рисковали выдвинуть очевидное объяснение: чаще всего эти трения – обратная сторона любви, обильно сдобренной ужасом и виной. При этом конфликт между детьми практически гарантирован, и – и это задача, в самой постановке которой читается ее решение… Когда-нибудь читал Вексворта? Нет? А стоит – думаю, он тебя заинтересует. Экологист; по-своему такой же титан, как Фелвельт.

– Экологист – это же как-то связано с жизнью и окружающей средой, да?

– Экология во всем связана с жизнью и окружающей средой; она изучает их как две половинки, как взаимодействующие и взаимно подчиняющие силы. Само собой разумеется, что главная цель и назначение любой формы жизни – это оптимальное выживание. Но как понять «оптимальное выживание», если не рассматривать среду, в котором оно происходит? Ведь со сменой среды и организм меняет свои привычки – даже свой вид. Люди известны тем, что меняют среду своего обитания, и чаще всего на протяжении нашей истории мы вносили изменения, не принимая в расчет экологию. А это катастрофа – каждый раз. Это перенаселение, когда не хватает еды и жилья. Это надругательство над землей и разбазаривание невосполнимых природных ресурсов. Это загрязнение воды. А еще это извращение и пресечение психосексуальных потребностей – в эмоциональной среде.

Эти двое и создали Вексвельт, Чарли, – Фелвельт и Вексворт, – и планета названа в их честь. Насколько мне известно, это единственная культура, основанная на экологической идеологии. У наших сексуальных обычаев корни в экологии – и они только очень небольшая часть общей структуры. И все-таки из-за одного этого аспекта нашей жизни нас избегают, презирают и почти не упоминают вслух.

Долго Чарли хотя бы допускал эти идеи до сознания, еще дольше – просеивал и впитывал. Но все это время его окружали красота и изобилие, люди – молодые и старые, – которые могли полностью сосредоточиться на искусстве, учебе, созидании и обработке; люди, дававшие друг другу, своей земле, воздуху и воде чуть больше, чем забирали. Свою опись он закончил только потому, что закончил; какое-то время он и сам не знал, что с ней делать.

Когда он наконец обратился к Воридину и сказал, что хочет остаться на Вексвельте, здоровяк улыбнулся, но покачал головой:

– Я знаю, что ты хочешь, Чарли… но правда ли хочешь?

– Не понимаю, что ты имеешь в виду. – Он взглянул на темный ствол вексвельтского платана; там была Тинг – как цветок, орхидея. – Я не просто хочу быть вексвельтцем, – добавил Чарди. – Я вам нужен.

– Мы тебя любим, – просто ответил Воридин. – Но… «нужен»?

– Если я вернусь, – сказал Чарли Бакс, – и Террату заполучит мое исследование, что, по-вашему, случится с Вексвельтом?

– Сам скажи.

– Сначала за торговлей придет Террату, потом прочие и прочие; и они передерутся друг с другом – и с вами… вам здесь нужен тот, кто об этом знает, знает не понаслышке, кто может что-то сделать, когда все начнется. А оно начнется – даже без моих исследований; рано или поздно кто-нибудь пройдет по тому же пути, что и я: партия шпата, лист чистейшего металла. И вас уничтожат.

– К нам и близко не подойдут.

– Это вы так думаете. Слушай: как бы вас ни презирали другие планеты, это не сравнится с великой силой – жадностью.

– Не в этом случае, Чарли. И я хочу, чтобы именно это ты и понимал, вплоть до клеточного уровня. Иначе ты никогда не сможешь с нами жить. Мы – изгнанники, Чарли. Если бы ты здесь родился, для тебя бы это не имело значения. Если хочешь связать свою судьбу с нами, ты откажешься от внешнего мира. Но не принимай это решение, не понимая, насколько ты будешь отрезан от всего, что когда-либо знал.

– С чего ты взял, что я не понимаю сейчас?

– Ты же сам говоришь, что нам нужно защищаться. Говоришь, нас будут эксплуатировать торговцы с других планет. А это значит только одно: ты ничего не понимаешь. Чарли, послушай. Возвращайся на Террату. Уговаривай их торговать с Вексвельтом, как только можешь, и посмотри, чем они ответят. Тогда ты поймешь – тогда ты сможешь решить.

– А вы не боитесь, что я окажусь прав и из-за меня Вексвельт разграбят и прикончат?

И Воридин лишь покачал тяжелой головой и ответил:

– Нисколько, Чарли Бакс. Ни капли.

И тогда Чарли вернулся, и увидел (очень нескоро) Мастера Архива, и узнал то, что узнал, и вышел, и взглянул на свой родной мир, и тем самым – и на все подобные миры; и тогда он отправился в тайное место, где ждал вексвельтский корабль, и тот открылся ему навстречу. И были там Тинг, Тамба и Воридин. Чарли сказал:

– Заберите меня домой.

В последние секунды перед тем, как совершить скачок через Ход и в последний раз в жизни взглянуть через иллюминатор на сияющий лик Террату, Чарли спросил:

– Почему? Почему? Как так вышло, что люди настолько это ненавидят, что лучше умрут в безумии и мучениях, чем примут? Как так вышло, Воридин?

– Не знаю, – ответил вексвельтец.