И теперь вы знаете, что это за научно-фантастический рассказ – и, возможно, знаете о научно-фантастических рассказах что-то, чего не знали раньше.

Меня всегда завораживали как способность человеческого разума дойти до истины, а потом зайти дальше еще на шаг (воистину главный секрет всего человеческого прогресса), – так и неспособность столь многих людей этому научиться. Пример: «Мы хотим убрать всю грязь из газетных киосков и с полок книжных магазинов». Спросите зачем – и большинство подобных крестоносцев попросту ткнут пальцем на «грязь» и подивятся, о чем тут еще спрашивать. Но кое-кто сделает тот самый еще один шаг:

– Потому что она может попасть в руки молодежи.

Большинство тем и удовлетворится, но вы их спросите: «А если и попадет?» – и еще меньше людей додумается до:

– Потому что для них это вредно.

А вы спросите вновь: «Чем же это вредно?» – и лишь горстка дотянет до:

– Это их возбуждает.

К этому времени все крестоносцы наверняка уже закончатся, но если парочка стойких еще останется, то спросите: «И как возбуждение повредит ребенку?» – и если вы таки подтолкнете их сделать еще шажок, они выйдут с территории эмоциональных убеждений в область научных исследований. И такие исследования есть, и они неизменно показывают, что возбуждение вполне безобидно – и даже есть что-то аномальное в человеке, который не возбуждается или не может возбудиться. Единственный возможный вред причиняет не сама сексуальная реакция, а карательное отношение и внушение чувства вины социальной средой – то есть по большей части их нравоучения.

Поискав какую-нибудь более-менее нетронутую ниву, где бы применить эту пошаговую технику, я наткнулся на эту. Случилось это не меньше двадцати лет назад – вот сколько мне пришлось ждать, чтобы найти желающих на подобную возмутительную вещь. Я, разумеется, крайне признателен. Надеюсь, эта историйка приведет к конструктивным дискуссиям.

Что за мучительные и замысловатые истоки! Думаю, прежде всего меня преследовало отчаянное желание дать лучшее, на что я способен, как можно более подходящее к твоей антологии, – это желание только распалили новости от Миллса, насколько тебя разочаровали ранее присланные тексты; отсюда мое желание наверстать за чужие недоработки. Все это легло поверх сокрушительных личных переживаний – среди них и практически полный нервный срыв 4 сентября, и очень тяжелый (хотя и чрезвычайно успешный) процесс восстановления. Этот рассказ – первый за очень, очень долгое время и потому особенно для меня значимый; надеюсь, как и для тебя.

Так, посмотрим, эта суббота, двенадцатое, – третий день из трех дней и ночей, когда я трудился над рассказом, и наконец я добился, чего хотел. И есть у меня добрые друзья, назовем их Джо и Сельма (и у меня такое чувство – довольно сильное, – что однажды ты с ними познакомишься). И они мне близки, поддерживают меня и любят (и любимы в ответ), и прошли со мной всю черную полосу, и живут они в Кингстоне. Когда настал и прошел полдень (субботы), они приносили кофе и чуть ли не шумно болели за меня, и просили не переживать, что я пропущу последнюю отправку почты в Вудстоке, потому что они дождутся, когда я закончу, и домчат рукопись до центрального почтамта в Кингстоне, где почту забирают даже поздно вечером в субботу. В конце концов Сельме пришлось нас оставить, но Джо остался рядом. Еще до шести часов Сельма позвонила справиться о моих успехах, потому что их уже звали свои дела: Джо нужно было успеть на автобус, чтобы уехать на неделю в Страудсбург. Он попросил Сельму собрать его в дорогу, потому что вернется еще не скоро. Наконец я дописал, он забрал конверты (один – Эшмиду, один – тебе), заскочил в свою машину и был таков. А я уже так перенервничал, что не мог уснуть и почти всю ночь осоловело таращился в стену; когда на следующий день позвонил ты, я уже практически бредил.

И вот наступает – что там, четверг? Я пришел в себя и теперь трясся из-за сомнений, понравился тебе рассказ или нет, и тогда я позвонил, чтобы к своему совершенно неподдельному ужасу услышать о том, что ты его и не получал. На моей стороне события тоже развивались непросто: жена уехала в Мексику, а я остался приручать четырех детей. Так вот, попрощавшись с тобой, я позвонил Эшмиду и узнал, что рукопись не получил и он, и дальше сидел, пытаясь найти альтернативу безумию. Чувствовал себя почти как герой рассказа, когда он рассказывает, что с ним делают «Они». Затем я позвонил Сельме, рассказал все ей – и она ушам своим не поверила. Обещала перезвонить. Позвонила в Страудсбург, спросила Джо, и Джо пришел в не меньший же ужас. Оказывается, в ту субботу он приехал домой так поздно, что успел только второпях переодеться и умчать на автобус. Он думал, что рукопись отправила Сельма, а она думала, что он. Так где же она?

Я сел в машину и поехал к ним, и Сельма пребывала, выразимся фигурально, в Состоянии. Благо, успокаивая ее, я отвлекся от того, чтобы впасть в него самому. Должно быть, нас озарило обоих одновременно, потому что мы едва ли не стукнулись лбами, когда бросились заглянуть в их машину – и пожалуйста, вот и они, чертовы конверты, наспех облепленные красными и белыми наклейками: соскользнули под правое переднее сиденье. Могу даже в точности восстановить их траекторию. Джо – человек крупный и долгоногий, а Сельма – кроха, и в ту субботу, когда он выбежал с ними от меня и бросил на сиденье рядом, они соскользнули назад. А потом, подвезя его к автобусу, Сельма передвинула сиденье вперед – и так они вовсе скрылись из глаз. Короче говоря, я уговорил ее обещать, что она не наложит на себя руки до нашего следующего разговора (может, мы еще сделаем это вместе), и поспешил обратно в Вудсток, где еще успевал до отправки почты.

Все это правда, слишком невероятная для любого художественного вымысла, – и отнюдь не то, о чем ты просил написать. У меня уже вылетело из головы, о чем ты просил, но вроде бы об автобиографии (ах да, припоминаю, как я тебе еще сказал, что у меня сама мысль об автобиографии вызывает амнезию) и о паре слов о создании рассказа. Ну что ж, попробую и то и другое – см. ниже.

Так или иначе, Харлан, понравился тебе рассказ или нет, а я рад, что ты меня попросил, и рад, что я его написал. Теперь у меня во множестве отношений тронулся лед. Я вернулся к своему рассказу для Playboy, наконец-то начну забрасывать их текстами регулярно. Я перечитал эту рукопись дважды и в первый раз решил, что она отвратительна, а во второй – что чудесна. Я впервые поэкспериментировал с такой структурой; обычно у меня один «фокальный» персонаж, который думает, чувствует и вспоминает, – это с ним отождествляется читатель, а все остальные показывают гнев, или говорят в печали, или ничего не помнят, пока не напомнит герой. Но здесь я (более-менее) оставался в разуме второстепенных персонажей и наблюдал за протагонистом их глазами. Да еще этот приемчик с перебивками курсивом, который я отточу, усовершенствую и применю вновь… К чему я все это: это ты вернул мне в руки инструменты – и они легли как влитые. За это спасибо. Даже если тебе не понравится. Тогда верну тебе аванс. Я снова работаю и поэтому могу это обещать.